Глава 4. К начальной истории Русского государства. - Начало этнокультурной истории Руси 9-11 веков - В.Я. Петрухин - История Киевской Руси - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 11      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.

    Глава 4. К начальной истории Русского государства.

    Князь и право.

    Уже из предыдущей главы ясно, какое значение имело правовое урегулирование отношений между славянами, хазарами и варягами во внутренней жизни Русского государства, греками и русыо - во внешней политике. Само начало Русского государства связано в летописи с правовым актом - призванием князей.

    § 1. "Ряд" легенды о призвании варягов. Традиции древнерусского права и фольклор.

    Призвание варяжских князей было, согласно летописи, осуществлено словенами, кривичами (и мерей) по ряду - по праву (добавлено в Ипатьевском списке ПВЛ). Ряд в древней Руси - традиционный договор "народа", "вольного (вечевого) города" с князем, который должен был "судить и рядить" по праву, как справедливо замечал В.Т.Пашуто [Пашуто, 1965. С. 34-35; ср. Мельникова, Пе-трухин, 1991]. Проблема, однако, заключается в том, как формулировки ряда попали в летопись - сохранила ли их традиция, или они были интерполированы летописцем начала XII в. в соответствии с современной ему практикой или даже по "социальному" заказу сына Владимира Мономаха Мстислава (его летописцу традиционно приписывается включение в летопись всей легенды о призвании). Определенные основания для таких предположений, безусловно, есть. Главным "противоречием" летописного текста, обнаруживавшим в глазах его критиков "искусственность" легенды о призвании, было сообщение об изгнании за море насильников-варягов, собиравших дань со словен, кривичей и мери: что заставило те же племена обратиться к тем же варягам с призванием? Рассказ об усобицах между освободившимися племенами и отсутствии у них "правды" выглядел слишком наивным, чтобы объяснить обращение к былым насильникам - его склонны были приписывать сочинительству [Рыдзевская, 1978. С. 165]. В.О.Ключевский стремился объяснить противоречие примерно так же, как это сделал летописец: "Туземцы прогнали пришельцев... - писал он, - и для обороны от их дальнейших нападений наняли партию других варягов, которых звали русью (разрядка моя - В.П.). Укрепившись в обороняемой стране, нарубив себе "городов"... наемные сторожа повели себя как завоеватели... Наше сказание о призвании князей поставило в тени второй момент и изъяснительно изложило первый как акт добровольной передачи власти иноземцам туземцами. Идея власти перенесена из второго момента, с почвы силы, в первый, на основу права, и вышла очень недурно комбинированная юридически постройка начала Русского государства" [Ключевский, 1987. С. 155]. Историк отрицал "народные" истоки легенды о призвании, считая ее летописной "притчей" о происхождении государства. "Искусственность" этой "притчи" в общем подтверждается и тем, что, согласно Шахматову и другим исследователям, отождествление призванных варягов с русью - поздняя вставка в текст легенды. Однако тогда возникает естественный вопрос: если легенда о призвании варягов - сочинение летописцев конца XI - начала XII вв., почему в этом сочинении исходно содержались противоречивые мотивы изгнания и призвания варягов? Ведь эти мотивы осознавались как противоречивые - иначе не понадобилась бы вставка -комментарий о варягах, называвшихся русью?

    Отметим сразу, что в контексте международных отношений "эпохи викингов" изгнание и последующее призвание тех же варягов - кажущаяся проблема: правители разных стран призывали норманнов и заключали с ними соглашения о том, чтобы они защищали их земли от своих же соотечественников [Мельникова, Петрухин, 1991]. Значит ли это, что мотив усобиц, предшествующих призванию варягов, должен был лишь "закамуфлировать" варяжское завоевание? Существовала ли реальная договорная основа отношений древнейшей руси и славян, или летопись лишь "прикрывала" традиционным мотивом "общественного договора" процесс завоевания, и дань платилась варягам лишь в качестве откупа "мира деля"?

    Такая постановка вопроса для раннефеодального периода представляется не вполне корректной. Государственная власть и воплощавшая эту власть княжеская дружина оказывались "завоевателями" формирующейся государственной территории вне зависимости от того, существовали ли принципиальные различия в этническом составе дружины и подвластных ей земель. Так, и в раннесредне-вековой Чехии дань именовалась tributum pads, то есть платилась "мира деля" [Пресняков, 1993. С. 323] (от нее шла десятина церкви, как и на Руси - см. Флоря 1992. С. 11 и ел.). Если мир и покупался подвластным княжеской дружине населением, то и дружина была заинтересована в мире, чтобы кормиться на подвластных землях, пользоваться услугами по поставке судов и т.п. Недаром лейтмотивом ранних летописных рассказов является конфликт князя и его дружины со славянскими (и другими) племенами и способы его правового разрешения: после изгнания варягов заключается "ряд" о призвании руси, после убийства Игоря Ольга устанавливает систему погостов и т.д.

    Сравнительный анализ мотивов легенды о призвании варягов и др. традиций о призвании правителей (проводившийся начиная с Тиандера, 1915) в целом показал, что "варяжская" легенда вполне соответствует традиционному мифологическому сюжету о происхождении государственной власти, правящей династии и т.п.

    Исследователи возводили легенду о призвании варягов к легенде о призвании саксов в Британию, опираясь на совпадение самих формул призвания. "Чудь, словени и кривичи и вси" говорят руси: "Земля наша велика и обилна, а наряда в ней нет. Да поидети княжит и володети нами" [ПВЛ. С. 18]. В "Деяниях саксов" упоминается та же великая и обильная земля; послы бриттов говорят саксам: "Обширную, бескрайнюю свою страну, изобилующую разными благами [бритты] готовы вручить вашей власти" (Terram latam et spatiosam et omniam reram copia refertem vestrae mandant ditioni parere) [Видукинд I. 8]. Однако "англосаксонская" легенда не содержит мотива внутренних распрей: бриттам грозили "внешние" враги. Другую аналогию мотиву русской летописи указал Г.М.Барац [1913. С. 42-43]: согласно ветхозаветной I Книге Царств, состарившийся пророк Самуил поставил своих сыновей судьями над Израилем, но те судили неправедно: "И собрались все старейшины Израиля, и пришли к Самуилу [...] и сказали ему: вот, ты состарился, а сыновья твои не ходят путями твоими; итак, поставь над нами царя, чтобы он судил нас" [1-я Царств. 8. 4-5]. Самуил призывает на царство Саула1. Естественно, библейский сюжет призвания царя оказал существенное влияние на формирование раннеистори-ческих традиций, в т.ч. славянских. Согласно Козьме Пражскому, у чехов сначала также были судьи - Крок и его дочь Либуше, но неразумный народ требовал себе князя, и Либуше указала на пахаря Пршемысла. Послы от народа говорят ему: "Госпожа наша Либуше и весь наш народ просят тебя поскорей прийти и нам и принять на себя княжение" [Козьма I. 6]. Однако возводить весь сюжет призвания к Библии невозможно: так, мотив призвания пахаря, согласно комментаторам Козьмы, имеет античные истоки. Более того, обращение к традициям, не связанным явно или вообще изолированным от культур средиземноморско-европейского круга, показывает, что мотивы интересующе-

    * Тот же автор [Барац, 1913. С. 45] указывает библейскую параллель и варианту варяжской легенды в НПЛ: там освободившиеся племена "начата владети сами собе и городы ставит И въсташа сами на ся воеват /.../ и въсташа град на град" [НПЛ. С. 106]. В пророчестве Исайи (XIX. 2) о распрях египтян говорится: "и будут сражаться /.../ друг против друга я город с городом". После распрей, согласно пророчеству, к египтянам явится "жестокий властитель".

    го нас сюжета о призвании правителя создавали вполне определенную и непротиворечивую структуру.

    Особое значение имеют параллели некоторым мотивам нашей легенды в фольклоре. В эрзянских песнях говорится о том, как верховный бог Нишке создал мордовский народ. "Тот народ сильно умножился. Семь поселений народились... Не распределить им леса, не разделить луга... Теперь они ругаются, дерутся" (ср. в ПВЛ: "и въста род на род, и быша у них усобице" и т.д.), так как "нет у эрзян держателя". По совету старейшин народ избирает достойного правителя, в ряде вариантов песен - пахаря Тюштяна, по слову которого сухая палка пускает ростки (полная аналогия Пржемыслу у Козьмы Пражского) и т.д. Тюштян -типичный культурный герой архаического эпоса [Маскаев, 1964. С. 180-185], если и допускать влияние книжной (славянской или библейской) традиции, то оно явно вторично.

    Фольклорные истоки мотивов, используемых в ранне-исторических описаниях, - родовых неурядиц с последующим призванием правителя - становятся еще более очевидными в сравнении с данными такой отдаленной традиции, как корейская. В хронике XII в. "Самгук юса" рассказывается об основании государства Силла: "Старейшины шести родов, каждый с сыновьями и братьями сошлись ... и стали держать совет. Они сказали: "У нас нет государя, править народом некому. А люди забыли устои, и всяк творит, что вздумается. Давайте найдем достойного духом мужа и позовем его в государи, чтобы он основал царство и построил столицу" [Корейские предания. С. 44]. Далее следует миф о чудесном рождении - нахождении правителя.

    Эти разительные параллели легенде о призвании варягов подтверждают ее фольклорные истоки и делают неубедительными любые (не основанные на прямых текстологических изысканиях) предположения об искусственности легенды.

    Мотив "недостачи" (отсутствия порядка) и восполнения этой недостачи - один из универсальных этиологических мотивов фольклора, перешедших в раннеисторическую традицию.

    Ближайшая в этом отношении параллель варяжской легенде содержится в той же ПВЛ: это рассказ (под 898 г.)

    о призвании Кирилла и Мефодия. В нем уже бесспорно исторические лица получают функции культурных героев. Сказание посвящено включению "руси" в число славянских народов, обретших просвещение, т.е. вошедших в христианскую семью народов (см. 1). Три славянских князя, Ростислав, Святополк и Коцел, "послаша ко царю Михаилу, глаголюще: "Земля наша крещена и несть у нас учителя /../'Се слыша царь Михаил, и созва философы вся, и сказа им речи вся словенских князь". Те указали - избрали - Кирилла и Мефодия, которых и послали в славянскую землю [ПВЛ. I. С. 21-22]. Естественно, ставить легенду о призвании варягов в прямую зависимость от этого текста было бы столь же опрометчиво, как и возводить ее к англосаксонскому преданию или прямо к библейской традиции: налицо прежде всего общая "формульность", свойственная древнерусской, а может быть, и общеславянской традиции: ср. призвание Пржемысла. Недаром в "Житиях" Константина (XIV) и Мефодия (V) - очевидных источниках "Сказания о преложении книг" - мотив призвания связан не только с "учительством", наставлением в правой вере, но и с правдой-законом, который должен исполнить ("исправить") призванный учитель [ср. Флоря, 1981. С. 86, 96,147].

    Однако очевидна тенденция, объединяющая оба пассажа ПВЛ: и в призвании варягов, и в призвании первоучителей инициатива принадлежит призывающей стороне - "славянству" (эта единая тенденция еще раз обнаруживает тщету поисков "двух концепций" начала русской истории в летописных текстах - ср. главу 3, § 5).

    Учитывая универсальность мотива недостачи (конфликта) и ее восполнения (исчерпания конфликтной ситуации), следует подходить и к проблемам поиска летописных источников легенды о призвании. Л.В.Черепнин выявил повествовательную структуру, сходную с "варяжской легендой", в летописных статьях 1015-1016 гг., когда Ярослав после конфликта новгородцев с варягами дает им "Правду" [Черепнин, 1948. I. С. 247-248]. Он склонен возводить и легенду о призвании к тому же конфликту, вслед за А.А.Щахматовым, который писал: "Новгороду необходим был князь, который владел бы и рядил бы "по праву", причем последние два слова переносят нас, может быть,

    именно ко времени Ярослава, давшего новгородцам ... правду и устав" [Шахматов, 1904. С. 350]. В дальнейшем [Шахматов, 1908. С. 311-314] Шахматов предполагал, что легенда о призвании сложилась в Новгороде на основе преданий об обращении Владимира и Ярослава за помощью к варягам (для последующего захвата Киева). Но Б.А.Рыбаков [Рыбаков, 1962] справедливо указал, что данная Ярославом "Правда" урегулировала отношения отнюдь не с варягами - они упоминались уже лишь в "периферийных" статьях, посвященных иноземцам (ср. гл. 3. § 3). "Русская Правда" Ярослава регулирует отношения в первую очередь между княжескими дружинниками и новгородцами: это "русин" и "Словении" в 1 параграфе.

    Д.С.Лихачев предполагал, что на "ряд" варяжской легенды повлияло летописное "завещание" Ярослава Мудрого (упомянутое в гл. 2, § 3): князь "наряди сыны своя", заповедав им братнюю любовь и раздав города [ПВЛ. I. С. 108]. Д.С.Лихачев считал, что мотивы варяжской легенды соответствовали политической идее этого завещания [Лихачев, 1970. С. 172-173], а сам термин "ряд" относил к позднему княжему праву.

    Однако ряд Ярослава Мудрого не имеет прямого отношения к призванию князей. Приглашение же князя в Новгород упомянуто в летописи задолго до ряда Ярослава. В 970 г. "новгородские люди" обратились к Святославу Игоревичу с требованием дать им князя: "Аще не пойдете к нам, то налезем князя собе" [ПВЛ. I. С. 49]. Святослав сажает в Новгороде малолетнего Владимира. Этот текст не мог быть "сочинен" летописцем - в ПВЛ (и Начальном своде) нет соответствующего прецедента, за исключением самого призвания варяжских князей. Зато такие прецеденты не раз упоминаются в позднейшем летописании: так, в 1199 г. "идоша людье с посадникомь /.../к Всеволоду; и прия е с великою честью и вда им сын Святослав /.../ и обрадо-вася въсь Новгород" и т.д. [НПЛ. С. 44-45; ср. Водов, 1989]. О безусловной древности традиции сажать в Новгород сына у киевских князей свидетельствует Константин Багрянородный: в Новгороде-Немогарде при жизни Игоря сидел сам Святослав. Можно считать, таким образом, что с момента заключения ряда с Рюриком отношения Нов-

    города с русскими князьями были постоянными и зиждились на традиционной правовой основе (ср. в § 2 данной главы о первом государственном акте Олега, принятом после захвата им Киева - князь дает "устав" тем же "новгородским людям": словенам, кривичам и мере). Очевидно, прав В.Л.Янин [1986. С. 28], утверждающий, что вечевой строй был древнее княжеского.

    Термин ряд ("творить ряд", "ряды рядити" и т.п.) принадлежит древнему пласту русского и славянского (вероятно, праславянекого) права [ср. Топоров, 1986. С. 136; Колесов, 1989. С. 140 и ел.] и долго сохраняется в русской фольклорной традиции. Е.А.Рыдзевская [1978. С. 166-167] приводит в качестве параллели варяжской легенде былину об Илье Муромце, которого приглашают в спасенный им от татар русский город "суды судить да ряды рядить".

    Если обратиться к лексике легенды о призвании варягов в целом, то обращает внимание наличие в ней значительного пласта славянской правовой терминологии, имеющей истоки в обычном праве [Иванов, Топоров, 1978. С. 230-231]: "правда", "володеть и судить по праву", "наряд", "княжить и володеть". Помимо правовой лексики, в тексте легенды имеются и лексические параллели с договорами ру-си и греков. Согласно варианту легенды, призванные князья берут с собой дружину (НПЛ), которая в ПВЛ именуется "вся русь". То же выражение известно по договорам с греками. Договор Олега (911 г.) заключается от имени "всех иже суть под рукою его сущих руси" [ПВЛ. I. С. 26], договор Святослава (971 г.) - от имени "боляр и руси всей" [там же. С. 52]. Подобная формула сохранялась в русском летописании и позднее: так в 1147 г. Изяслав созвал на вече "бояры и дружину всю и^Кияне" [ПСРЛ. Т. XXV. С. 40].

    При позднейших описаниях ряда с князем в летописях, как правило, указывалось, что в заключении договора принимали участие "все люди" - "все кияне", "весь Новгород" и т.п. [ср. Пашуто, 1965. С. 40-51; Водов, 1989. С. 53-58]. В.Т.Пашуто подчеркивал условность этих летописных выражений, упоминающих всех жителей "от мала до велика"; можно предположить, однако, что эта "условность" имела Особый "правовой" характер, указывала на правомочность отношений, установленных от имени "всей" общины.

    Но наиболее показательны для нас именно договорные формулы, традиционные для русского средневековья в целом: договор руси с греками 944 г. заключается "от всех людий Руския земля* (ср.: "людье вси рустии" в том же договоре), с одной стороны, "с самеми цари [и] со всемъ болярьством и со всеми людьми Гречьскими" - с другой [ПВЛ. I. С. 35]. А.Е.Пресняков реконструирует и греческий текст договора, опираясь на слова Константина Багрянородного о "о всех росах": "все люди русской земли" -ndvTcov -cnrv дш? [Пресняков, 1993. С. 317-318].

    Договорная грамота Новгорода с Готским берегом (1189-1199 гг.) гласит: "Се яз, князь Ярослав Володиме-ричь, сгадав с посадником /.../ и с всеми новгородъци, под-твердихом мира старого /.../ съ всеми немьцкыми сыны, и с гты, и с всем латиньскымь языкомь" [ГВНП. С. 55, ср. те же формулы в грамотах 1262-1263 гг. - Там же. С. 56, и 1316 г. -Там же. С. 23].

    При этом формула "подтвердити мира" соответствует формуле "построити мира" в договорах с греками 911 и 944 гг. [Колесов, 1989. С. 124]; эта формула, как показал Б.А.Ларин, в свою очередь имеет болгаро-византийское происхождение: в собственно русской традиции ей соответствует формула "положити ряд" [Ларин. С. 43]. В преамбуле к договору 911 г. обе формулы помещены вместе: "Посла Олег мужи свои построити мира и положити ряд межю Русью и Грекы" [ПРП. I. С. 6].

    Таким образом, становится очевидной и неслучайность употребления термина "ряд", "наряд" в легенде о призвании, и структура договорного текста, опирающегося на те же формулы: "русь, чюдь, словени, кривичи и вси" [Лавр., в Ип. - "вся"] призывают для наряда "всю русь". Соответственно, по-иному звучит и преамбула к легенде, согласно которой варяги взимали дань с чуди, сло-вен, мери и всех кривичей [ПВЛ]: возможно, и здесь формула "все кривичи" указывает на договорную лексику.

    Конечно, можно было бы предположить, что летописец, поместивший в ПВЛ тексты договоров, использовал их лексику при составлении варяжской легенды. Однако, как уже говорилось, такому предположению противоречит употребление выражения "все росы" в сочинении Констан-

    тина Багрянородного "Об управлении империей": в ноябре архонты выходят "со всеми росами" из Киева для сбора полюдья со славянских племен, являющихся их пакти-отами. "Все росы" информатора Константина соответствуют "всей руси" ПВЛ и обозначают дружину киевского князя, собирающую полюдье и кормящуюся у своих данников-славян: ситуация, соответствующая той, которую описывает для севера Восточной Европы легенда о призвании варягов. Недаром призванные князья садятся в славянских городах, а после смерти братьев Рюрик раздает города своим "мужам", - это традиционный для русской княжеской власти акт раздачи городов на "покорм" дружине [ср. Пашуто, 1965. С. 51-53].

    Итак, в легенде о призвании варягов сохранилась славянская (и даже праславянская) правовая и социальная терминология: "ряд", "правда", "володеть", "княжить" {князь

    - праславянский термин, заимствованный из германского),- очевидно, указывающая на то, что славяне были активной стороной в установлении ряда и формировании государственной власти. Ставшее расхожим мнение о том, что в ряде сохранилась и "варяжская" лексика, высказанное еще в XVIII в. И.Байером, основано на недоразумении -"народной этимологии" имен скандинавских князей, предложенной этим немецким ученым: Рюрик якобы прибыл с верной дружиной (тру-вор) и своим домом (синехус) [ср.Рыбаков, 1982. С. 286]. В действительности призванные варяжские князья носили обычные скандинавские имена[см.: Ловмяньский, 1985. С. 275]. Напротив, скандинавы активно воспринимали славянский язык, славянскую лексику (а затем и славянские имена в самой княжеской семье - ср. имена Святослав, Володислав, Передслава - уже в договоре 944 г., Ярополк, Владимир и т.д.) и, стало быть,

    славянское право. Датский славист А.Стендер-Петерсен [1953. С. 157-164] специально обратил внимание на восприятие в скандинавской (древнеисландской) среде славянского слова "полюдье" (polutasvarf) - обозначение той системы сбора дани, в которую скандинавы включились на Руси. Это еще раз указывает на то, что "ряд" устанавливал договорные отношения скандинавов и славян: чтобы "прокормиться", скандинавская дружина первых князей

    должна была опираться на поддержку славянских "людей" и городов.

    Теперь можно вновь вернуться к вопросу, поставленному в главе 2 (§ 5): с кем же заключался "ряд" легенды о призвании варягов -с "варягами" или "всей русью"? Если исходить из договорной лексики, - со "всей русью", если из традиционных текстологических построений, - с варягами, т.к. упоминание "руси" считается позднейшей вставкой. Впрочем, еще А.Стендер-Петерсен [1953. С. 67] утверждал, что "вставлено" как раз упоминание варягов, и именно это упоминание было необходимо во время составления летописи, так как значение имени "русь" в корне изменилось с эпохи призвания и это имя уже относилось к восточнославянской древнерусской народности. Следы, обнаруживающие такую трансформацию значения, прослеживаются в самом тексте легенды. В Лаврентьев-ском, Ипатьевском и Троицком списках ПВЛ к призываемой руси обращается "русь(!), чюдь, словени и кривичи и вси". Получается, что сама русь обращается к той же руси, что истолковывалось исследователями как свидетельство присутствия какой-то части руси в Восточной Европе (Ладоге) и участия ее в акте призвания (Д.А.Мачинскии и др.). Но в Академическом и Радзивилловском списках сказано: "Реша руси чюдь, словени и кривичи и вси". Видимо, эти разночтения связаны с упомянутой "двойственностью" локализации руси в летописи - переписчики Лав-рентьевского и др. списков "исправили" текст, перечислив "русь и чюдь" так же, как они были перечислены в космографическом введении.

    Наиболее гипотетичными оказываются представления о "призывающей" стороне - "конфедерации" словен, кривичей, мери и чуди. Как могла эта "конфедерация", объединявшая огромные территории севера Восточной Европы от Поволховья до Верхнего Поволжья, принимать "согласованные решения" и где мог располагаться межплеменной "вечевой" центр, в котором такое решение принималось [ср. Янин, 1992. С. 53-54; Носов, 1990, С. 185 и ел.]? Несмотря на всю дискуссионность проблем происхождения Новгорода (в самом городе нет напластований более древних, чем первая половина X в.), едва ли есть серь-

    езные основания целиком отвергать летописную трактовку событий эпохи призвания варягов. Согласно летописным источникам (и ПВЛ, и НПЛ), таким центром был Новгород, что подтверждается и последними изысканиями в области исторической диалектологии: Новгород и прилегающие к нему районы находился в "зоне контактов" двух групп говоров - западной (псковские кривичи) и восточной (ильменские словене). Эти контакты, по заключению А.А.Зализняка [ср. Янин, Зализняк, 1993. С. 192-193], начались не позднее IX в. В.Л.Янин справедливо отмечает существенность для судеб племенных группировок восточного славянства того факта, что они различными путями заселяли Восточную Европу. И здесь информация летописца о том, что "словени же седоша около езера Ил-меря, и прозвашася своим именем, и сделаша град и наре-коша и Новгород" [ПВЛ. I. С. 11], может многое прояснить в исторической ситуации на севере Восточной Европы, ведь из контекста летописи явствует, что словене приняли участие в общеславянском расселении, после того как во-лохи (франки) стали чинить им насилие. Это происходило на рубеже VIII и IX вв. Волна переселенцев, очевидно, усугубляла и без того сложную этнополитическую ситуацию на севере Восточной Европы, и межплеменные конфликты, о которых повествует та же летопись в "варяжской легенде", были в этой ситуации естественны.

    Итак, можно вполне определенно предполагать, что конфликт с варягами-норманнами действительно завершился "рядом" - договором с русью, дружиной призванных князей. И та же ситуация действительно повторяется в Новгороде при Ярославе Мудром: конфликт новгородцев с варяжскими наемниками завершается установлением новых правовых норм - "Правды" Ярослава, регулирующих отношения "словен" и "русинов": но под русинами понимается уже не "заморская" русь, не варяги, а княжеская дружина.

    Как уже говорилось, "параллелизм" двух конфликтов в начальной русской истории - изгнание варягов, описанное под 862 г., и расправа с ними новгородцев под 1015 г. - не позволяет просто возводить летописный текст легенды о призвании к "домыслам" летописцев, "реконструировавших" ряд с русью на основе хронологически близких

    им событий. Но можно понять, как и почему этот "ряд" уцелел в устной передаче до времени составления летописи. Причина тому не только традиционные "формулы" этиологического сказания - в сохранении этого "ряда" (в рамках обычного права) была заинтересована "вся русь", и прежде всего сам князь.

    § 2. Вещий Олег.История и сага в сказаниях о первых русских князьях

    А.А.Шахматов назвал летописное повествование о начальном периоде русской истории "Сказаниями о первых русских князьях". Сказания действительно основаны на преданиях, построены в жанре "деяний" (gesta), где легенда ("сага") и история трудно различимы. В этом отношении второй русский князь, наследник призванного по "ряду" Рюрика Вещий Олег, - самая противоречивая фигура начальной русской истории. В "Повести Временных лет" он назван князем, родичем призванного в Новгород варяжского князя Рюрика: перед смертью (в ПВЛ - 879 г.) тот передал Олегу княженье и малолетйего сына Игоря "на руки". В Новгородской Первой летописи (НПЛ), более поздней, чем ПВЛ, но отразившей в некоторых своих пассажах предшествующий "Повести" т.н. Начальный свод, Олег - всего лишь воевода при взрослом и самостоятельном князе Игоре. Соответственно деяния, связанные с началом русской истории, - захват Киева, покорение окрестных славянских племен, - приписываются в ПВЛ Олегу (под 882 г.), в НПЛ - Игорю. Главное историческое деяние Олега - поход на Царьград - в ПВЛ описан под 907 г., а в НПЛ ошибочно отнесен ко времени после похода Игоря на греков и датирован 922 г. Но если поход Игоря, в действительности состоявшийся в 941 г., был упомянут в византийской хронике Георгия Амартола (откуда и почерпнул сведения о нем составитель ПВЛ), то о триумфе Олега, "щите на вратах Царьграда" и т.п. греческие источники молчат: лишь смутные намеки на договор, заключенный с греками при Олеге в 911 г. и включенный

    составителем летописи в ПВЛ, сохранились в позднейшей (конец X в.) "Истории" Льва Диакона. Наконец, смерть Вещего Олега от коня также описывается по-разному в ПВЛ, где (под 912 г.) приводится знаменитое предание, приуроченное к Киеву, и в НПЛ, где скороговоркой передан тот же мотив, отнесенный, однако, к Ладоге.

    Фольклорные - эпические или даже мифоэпические -истоки летописных преданий о Вещем Олеге давно считаются более или менее очевидными. Самый проникновенный исследователь русских летописных сводов, А.А.Шахматов, именовал повествование о захвате Олегом Киева "народной песней" [1908. С. 309]. Ср. эпический строй этого пассажа (вообще характерный для "сказаний о первых князьях"): согласно НПЛ (С. 107) Игорь и Олег "на-часта воевати, и налезоста Днепрь реку и Смоленск град. И оттоле поидоша вниз по Днепру, и приидоша к горам Кы-евским, и узреста город Кыев, и испыташа, кто в нем княжит" и т.д. Этот эпический строй с регулярным использованием союза и отличает "сказания" от комментариев летописцев и сводчиков и в НПЛ, и в ПВЛ. Очевидное стилистическое единство "сказаний", читавшихся уже в Начальном своде, делает не столь существенным вопрос о возможном влиянии "бродячих сюжетов", заимствованных из "варяжских саг" (по гипотезе датского слависта А. Стендер-Петерсена) или античных (византийских) литературных мотивов, на их окончательное оформление (наиболее обстоятельное исследование принадлежит Е.А.Рыдзевскои [1978. С. 173 и ел.; см. также популярную работу Н.Ф.Котляра. 1986. С. 56 и ел.]). Различные книжные и фольклорные мотивы, действительно, могли быть популярны в княжеско-дружинной среде, но, безусловно, насущной была необходимость в сохранении предания ("сказаний") - ибо в Дописьменпый период, к каковому и относилась русская дохристианская история, это предание было обоснованием легитимности княжеской власти. Отсюда "правовой" лейтмотив сказаний о первых русских князьях: призвание варягов и Рюрика "по ряду", "по праву" словеками, кривичами и мерей (см. § 1), "установление" Олегом (в НПЛ - Игорем) Дани тем же племенам, которую те должны были платить варяжской дружине князя и т.д.

    Этот мотив - мотив легитимности - оказывается основным и для летописцев, обратившихся к преданию со второй половины XI в.; предание претворялось ими в историю, поэтому собственно исследование летописного понимания предания, "герменевтика", важнее, чем поиски внешних им аналогий (хотя пренебрегать ими нельзя). Это касается уже первых известий об Олеге - воаводе (НПЛ) или князе (ПВЛ). А.А.Шахматов предполагал, что Олег -воевода в Начальном своде - стал князем в ПВЛ, потому что составителю этой летописи был известен договор с греками 911 г., где Олег поименован "великим князем русским", которому, к тому же, подвластны другие "великие и светлые князи". Это дало возможность составителю отнести Олега к "роду" князя (Рюрика), изобразить его законным наследником и т.д. В действительности, аутентичность титулатуры в договоре проблематична, ибо "великий князь" в русской традиции - титул, известный с XII в., а в договорах с греками все предводители Руси, очевидно, именовались "архонтами" (так называл их, в частности, Константин Багрянородный в середине X в.): когда и какой переводчик договора 911 г. превратил "архонтов" в "великих князей", сказать трудно. Зато более очевидно положение воеводы при первых русских князьях: самый известный из них - Свенельд, воевода Игоря и Святослава, имевший собственную дружину, договор Святослава с греками (971 г.) был составлен, согласно формуле, "при Святославе, великом князе русском, и при Свеналде" [ПВЛ. I. С. 52]. Почти та же формула вкладывается в уста Олега составителем ПВЛ: когда тот притворяется под Киевом купцом, идущим "от Олга и от Игоря княжича" [там же. С. 20]. Особая роль воеводы в эпоху, приближенную ко времени Олега, отмечается и сторонним свидетелем - арабским автором Ахмедом Ибн Фадланом, видевшим русов на Волге в 921/922 г. [см.: Ковалевский, 1956. С. 146]: у царя русов был заместитель (халиф), который командовал его войсками и был посредником между царем и его подданными. Это своеобразное двоевластие, свойственное многим ран-t несредневековым государствам (в том числе соседней Ха-зарии), может свидетельствовать о том, что роль Олега при Игоре не была следствием искусственной контаминации летописных мотивов. (Не с этим ли "двоевластием" связана и "парность" первых варяжских правителей Киева - Аскольда и Дира?) Сложнее обстоит дело с другой функцией Олега - "кормильца" малолетнего Игоря. Конечно, "кормильство" - традиционный институт в раннефеодальном обществе: Асмуд был кормильцем Святослава, Добрыня - Владимира; Добрыня был дядей князя по матери (уй) - так же именует и Олега поздняя "Раскольничья летопись" [о предполагаемых в поздних летописных сводах родственных связях Олега см.: Котляр, 1986]. Но важнее здесь текстологическое наблюдение Шахматова: в НПЛ Игорь и Олег захватывают Киев вместе, соответственно, в летописи употребляется двойственное число; в ПВЛ Олег действует самостоятельно при младенце Игоре, но и здесь однажды употреблено двойственное число - по предположению Шахматова, след текста Начального свода, не устраненный редактором: стало быть, исходным следует считать текст, сохранившийся в НПЛ, и Игорь уже не был младенцем?

    Ситуация с летописными текстами, однако, оказывается не столь однозначной. Дело в том, что в соответствующем пассаже НПЛ, посвященном захвату Киева Олегом и Игорем, употреблено как раз не двойственное, а множественное число ("и приидоша к горам кыевским": НПЛ. С. 107). Речь может идти о войске Олега. Переписчики летописных текстов, особенно в XIV в., когда двойственное число стало выходить из употребления, могли что-то напутать, так что принимать построение Шахматова приходится с большой осторожностью.

    А.А.Шахматов считал, что Олег и Игорь были самостоятельными князьями, Олег изначально правил в Киеве, Игорь - в Новгороде, предания о них - киевское и новгородское - соединил составитель Начального свода, сделавший Олега воеводой. Составитель ПВЛ "реставрировал" его княжеский титул, извлекши из княжеских архивов договор 911 г., где Олег именовался князем, а чтобы объяснить сосуществование двух князей, изобразил Игоря младенцем на руках родича - Олега. Ситуация выглядит еще более сложной, если учесть, что в НПЛ (Начальном сво-Де) и ПВЛ по-разному дается хронология: в Новгородской

    летописи, как показал Шахматов, дата неудачного похода на греков, инициатором которого был Игорь, - 920 г. -ошибочна, но зато именно она подтверждает самостоятельность и возмужалость Игоря. Составитель ПВЛ исправил дату похода в соответствии с греческим хронографом - 941 г., поход Игоря отделяли от договора 30 лет, и очевидной становилась их возрастная разница. Но последний летописец не останавливается в своих хронологических изысканиях: под 911 г. - годом договора - он описывает и смерть Олега, отмечая, что "бысть всех лет княжения его 33". Исследователи давно обратили внимание на это эпическое число. Конечно, смерть Олега могла быть искусственно присоединена к реальной дате договора, и последующий расчет даты смерти Рюрика, передавшего княжение Олегу (879 г.), условен, но привлекает внимание то обстоятельство, что и смерть Игоря "присовокуплена" к статье, включающей договор 944 г. Стало быть, лет княжения Игоря было столько же - 33, но столько лет прошло и между договорами, заключенными двумя князьями. Трудно сказать, что здесь первично - "эпос" или "история", тем более что и в византийской дипломатической практике "вечный мир" заключался на 30 лет. Так или иначе, тридцатилетний цикл отношений с Византией, видимо, влиял на летописную хронологию и на "реконструкцию" отношений Олега и Игоря.

    Эта хронология, как уже говорилось, нашла подтверждение в материалах нумизматики. В притоке серебра, иоч-ти непрерывным потоком поступающего в Восточную Европу через Хазарию с рубежа VIII-IX вв., в последней четверти IX в. наступает перерыв; поступление монет возобновляется лишь в начале X в., но не через Хазарию, а в обход, через Волжско-Камскую Болгарию. Эта блокада Руси со стороны Хазарии находит объяснение в известиях ПВЛ о первых деяниях Олега в Киеве: князь присваивает себе дань с северян и радимичей, которую те платили хазарам. Этих сведений нет в НПЛ, где самостоятельным деянием Олега изображен лишь поход на греков (под 922 г.), и это обстоятельство свидетельствует о том, что составитель ПВЛ руководствовался не только домыслами при описании деяний Олега.

    Обратимся к этому описанию. Согласно ПВЛ, в Киеве до вокняжения Олега обосновались "бояре" Рюрика Ас-кольд и Дир, отпросившиеся у князя в поход на Царьград (в ПВЛ описан под 866 г.). В НПЛ этот поход описан отдельно, но, как и упоминание неизвестно откуда явившихся в Киев варягов Аскольда и Дира, это описание является вставкой в повествование о древнейшей истории Киева и полян [НПЛ. С. 104-106, см. гл. 2, § 5]. Сведения о том, что Аскольд и Дир "нарекаются князьями" и владеют "Полями" - полянами, даны в НПЛ до легенды о призвании варягов (хотя и под одним годом - 856), что привело Шахматова к мысли о "доваряжском" княжении Аскольда и Дира в Киеве - их дружина якобы и была "исконной" русью, которая, несмотря на скандинавское происхождение, отличалась, по Шахматову, от призванных варягов. "Реконструкция" историка летописания, как видим, значительно сложнее конструкции составителя ПВЛ, связавшего воедино всех варяжских деятелей начальной русской истории. Но последняя представляется не только менее громоздкой, но и более убедительной, в том числе с точки зрения текстологии.

    Итак, подойдя с дружиной к Киеву, Олег (в НПЛ -Игорь) узнает, что в городе княжат Аскольд и Дир. Князь прячет воинов, притворяется купцом, идущим в греки, и просит Аскольда и Дира выйти к нему из города. Эта "хитрость" Олега обычно относится исследователями к бродячим фольклорным мотивам, но, скорее, - это реальная деталь раннесредневекового быта: торг проходил вне укреплений, "города". Норманнов, появившихся в Дорсете (789 г.), местный правитель принял за купцов, вышел к ним навстречу и был убит [см.: Мельникова, Петрухин, 1990. С. 55]. Так же поступает и Олег в ПВЛ, и Игорь в НПЛ с Аскольдом и Диром.

    Но в этом традиционном мотиве "хитрости" Олега есть еще одна "историческая" черта: подплывая к Киевским горам, Олег и Игорь, согласно ПВЛ [I.C.20], останавливаются на урочище Угорьском, где прячут в ладьях своих воинов, - "творящася подугорьскыми гостьми", сказано в НПЛ (С. 107). Урочище Угорское упоминается далее в связи с рассказом о миграции угров мимо Киева в "Угорскую землю": эта "угорская" (венгерская) тема важна для начального русского летописания, так как она связывает историю руси и днепровских славян с "моравской" историей о "преложении книг на словенский язык" (гл. 2, § 5). Но Урочище Угорское имеет особое значение и для истории Киева: позднейшие летописные своды (Ипатьевская летопись под 1146 г. и др.) упоминают там "княжий двор" - на этом дворе "все кияне" целовали крест князю в 1146 г., ав 1151 г. в Киеве вообще было два князя - один в самом городе, другой - под Угорским. Эти известия, конечно, никак не могли повлиять на "начальное" русское летописание, но они позволяют предположить, что Угорское и в древности могло иметь функции "экстерриториальной резиденции" князя, вроде известного из начального летописания княжеского "двора теремного-", расположенного "вне града" [Каргер, 1958. С. 274-275; ср. С. 264-267]. Экстерриториальная резиденция нужна была тогда, когда в самом городе сильны были вечевые традиции ~ так было в Новгороде (где экстерриториальной резиденцией было Городище), так было и в определенные - кризисные - моменты истории Киева [ср. Пашуто, 1965. С. 40-41].

    В связи с этим необходимо еще раз (см. гл. 3) вернуться к проблеме того, почему с такой "легкостью" завладевали Киевом сначала Аскольд и Дир, потом Олег и Игорь. Еще М.П.Погодин и А.Куник предполагали, что Аскольд и Дир закрепились в Киеве благодаря договору со славянами, с киевским вечем. Очевидно, таким же образом, а не путем "завоевания" утверждается в Киеве и Олег [Лов-мяньский, 1985. С. 140-142; ср. С. 158].

    Каковы бы ни были реальные отношения Рюрика с Ас-кольдом и Диром, равно как с Олегом, очевидно, что основная идея ПВЛ - связь варягов с законной княжеской властью. В обоих сводах убийство Аскольда и Дира мотивируется тем, что они, "неста князя, ни рода княжа", но если в ПВЛ эта мотивировка обоснована их принадлежностью к дружине Рюрика, законно призванного князя, то в НПЛ аргументация Игоря остается неясной, так как неясным в этой летописи было и происхождение киевских правителей. Аргументом в пользу искусственности предания в целом, соединения Аскольда и Дира как соправителей, считалось известие тех же летописей о том, что они были похоронены в разных местах; но сведения о могилах исторических персонажей вообще отличаются противоречивостью _ могила того же Олега упоминается то в Киеве (ПВЛ), то в Ладоге (НПЛ), а по предположению Шахматова, даже за морем; в самом Киеве позднее существовали предания о двух Олеговых могилах [Ловмяньский, 1985. С. 136-137]. Так или иначе, наиболее последовательно "биография" Олега прослежена в версии ПВЛ.

    Дальнейшее летописное повествование породило множество толкований в связи с происхождением Руси (см. гл. 2, § 5). В ПВЛ сказано: "И седе Олег, княжа в Киеве, и рече Олег: "Се буди мати градом русьским", И беша у него варязи и словене и прочи прозвашася русью". В НПЛ: "И седе Игорь, княжа в Кыеве и беша у него варязи мужи словене и оттоле [прочий] прозвашася русью". Получалось, по новгородской версии, близкой ПВЛ, что "прочие" прозвались русью от варягов и словен Игоря: русью именовалась еще варяжская дружина Рюрика - "вся русь", призванная в Новгород. В ПВЛ еще более определенно сказано, что "от тех варяг прозвася Руская земля, новугород-цы" (т.е. и новгородцы-словене прозвались русью). Но Шахматов обратил внимание на то, что слово "прочий" в новгородской версии - вставка переписчика и, стало быть, русью прозвались варяги и словене "оттоле" - "с тех пор". С каких же пор? Шахматов утверждал, что с перемещением на юг, в Киев, где уже сидели скандинавы, называвшие себя русью, Аскольд и Дир, но в том-то и дело, дто как раз в НПЛ Аскольд и Дир названы варягами, а не русью, владели они Полями, "русскими" же назвал покоренные города именно Олег, захвативший Киев! В его договоре с греками 911 г. появился и хороним "Русская земля". Выходит, что и здесь редакция ПВЛ, свидетельствующая о "варягах, словенах и прочих", прозвавшихся русью, последовательнее, чем редакция НПЛ. Но дальнейшее повествование, как кажется, нарушает эту последовательность.

    Речь идет о легендарном походе на Царьград, который традиционно считается вполне историческим. Его описание помещено в ПВЛ под 907 г., в НПЛ - под 922: в новгородской версии в войске Олега названы варяги, поляне, словене и кривичи, в ПВЛ - все племена, подвластные

    Олегу или даже упомянутые ранее, хотя возглавляют список те же варяги и словене. Нет в обоих списках только руси. Зато она появляется в момент триумфа Олега под Царьградом: "и рече Олег: "Испшйте парусы паволочиты руси, а словеном кропиньныя", и бысть тако. И повеси щит свой в вратех показуа победу, и поиде от Царяграда. И воспяша русь парусы поволочиты, а словене кропиньны, и раздра а ветр". Словене сетуют, что им даны паруса не из драгоценных тканей, а из простого холста и т.д. [ПВЛ. С. 25]. Очевидно, что мы здесь опять имеем дело со сказанием, а не с ученым комментарием летописца, составлявшего списки известных ему племен - участников похода. Но что же такое русь в "сказании"? В описаниях походов на Царьград русь - это войско: в описании Олегова похода (в НПЛ - Игорева) в ПВЛ говорится, что "много зла творяху русь греком, елико же ратнии творять". Показательно, что описания походов на греков Олега и Игоря в обеих летописях стилистически зависят от описания похода 941 г. в хронике Амартола, но "оправдательная" фраза, списывающая злодеяния руси на военное время - "елико же ратнии творять" - принадлежит русскому летописцу (и переводчику Амартола? - ср. Шахматов, 1940. С. 56). Здесь в понятие "русь" включены все участники похода, в том числе словене. Русь же, снабженная драгоценными парусами и противопоставленная словенам, - это княжеская дружина: так противопоставлял русь и славян-данников Константин Багрянородный в середине X в. и восточные авторы. Кто же такие словене "сказания" - только словене новгородские или все союзники и данники Олега, относящиеся к рядовому воинству? Казалось бы, ответ здесь однозначен -новгородцы [Шахматов, 1908. С. 334-335]. Обратимся, однако, к описанию войска Олега в ПВЛ: "Иде Олег на Гре-кы, Игоря оставив Киеве, поя же множество варяг, и сло-вен, и чюдь, и словене, и кривичи, и мерю, и деревляны, и радимичи, и поляны, и северо, и вятичи, и хорваты, и дулебы, и тиверци, яже суть толковины: си вси звахуться от грек Великая скуфь (Скифия - 5.Я.)" [ПВЛ. I. С. 23-24]. Бросается в глаза несообразность этого списка - словене упомянуты там дважды. Конечно, список составлялся не очевидцем похода 907 г. (таковой вообще не упомянут в ви-

    зантийских хрониках), а летописцем, но необходимо выяснить, основывался ли составитель списка на механическом сведении в один текст доступной ему информации [ср. Шахматов, 1908. С. 337] или следовал некоей традиции. Очевидно, что список членится на три части: 1) варяги и словене - они, как свидетельствовал уже Начальный свод, прозвались в Киеве русью; 2) чудь, словене, кривичи, меря - "новгородская конфедерация", призывающая варягов; 3) поляне и славянские племена юга восточной Европы. Таким образом, получается, что русь в списке "закамуфлирована" под объединением варягов и словен (а повторение имени словене в составе новгородской конфедерации неслучайно) и, стало быть, противопоставлена тем словенам новгородским и другим племенам, которые не входили в состав дружины князя. Кажется очевидным, что русь, как княжеская дружина, сформированная в Новгороде, противопоставляется в первую очередь недавно покоренным славянским племенам юга, которых (или часть которых -ср. космографическое введение, ПВЛ. I. С. 14) греки звали Великая Скуфь - Великая Скифия. Такому противопоставлению соответствуют данные самой летописи и византийских (и восточных) источников о руси, собирающей дань со славян, прежде всего на юге - от Киева до Смоленска (Константин Багрянородный).

    Однако документ, открытый в княжеском архиве составителем ПВЛ, обнаруживает, что этнический состав воинства и дружины Олега - скорее результат разысканий летописцев, чем аутентичная передача народных преданий. Речь идет о договоре Олега с греками (911 г.). Князь послал своих мужей "построити мира и положити ряд межю русью и грекы". Эти мужи и поименованы в договоре. "Мы от рода рускаго, Карлы, Инегелд, Фарлоф, Веремуд, Рулав, Гуды, Руалд, Карн, Фрелав, Руар, Актеву, Труан, Лидул, Фост, Стемид, иже посланы от Олга, великого князя руско-го, и от всех, иже суть под рукою его, светлых и великих князь, и его великих бояр [...] и от всех иже суть под рукою его сущих руси" [ПВЛ. I. С. 25-26]. Как бы ни комментировать этот список [ср. Ловмяньский, 1985. С. 220-222; Сахаров, 1980. С. 156-164], остается очевидным, что среди мужей Олега нет людей со "словенскими" именами.

    Что же заставило летописцев, а вслед за ними и исследователей летописей приложить столько усилий для отождествления или, хотя бы, сближения словен (и полян) с варягами и русью? Очевидно, что составители летописей не могли не учитывать "исторических результатов" распространения и закрепления названия русъ как надплеменного имени, относящегося ко всей Русской земле. Поэтому в Начальном своде "варязи мужи словене" называются в Киеве русью, а составитель ПВЛ добавляет к варягам и словенам слова "и прочи", в соответствии с собственным (и вполне справедливым для его времени) заключением об общеславянском "языке" руси, уже включающей и полян ("поляне яже ныне зовомая русь"). То же должен был заметить и Шахматов: "Подобно тому, как имя Полян и других племен поглощено именем Руси, также точно Словене новгородские прозвались Варягами; эти самые Варяги, перейдя в Киев, и именно прежде всего они (а не покоренные ими Поляне) назвались Русью" [Шахматов, 1908. С. 489]. Как видно из текста договора, словене в действительности не назвались варягами. Народное предание об Олеге, очевидно, свидетельствует и о противоречиях между словенами и русью.

    ПВЛ описывает еще один эпизод похода на греков, где вновь очевиден "дуализм" отношений руси и словен в войске Олега: перед возвращением руси-войска (под разными парусами) был заключен мир, и мужи Олега "по русскому закону кляшася оружием своим, и Перуном, богом своим, и Волосом, скотьем богом" [ПВЛ. С. 25]. "Мужи Олега" в ПВЛ

    -               "варяги, словени и прочие", прозвавшиеся русью.

    Вяч.Вс.Иванов и В.Н.Топоров [1974. С. 45], противопостав

    ляющие Перуна и Волоса как противников в реконструируе

    мом ими "основном мифе" славянской мифологии, считают,

    что Перуном клянется дружина князя, Волосом - вся прочая

    русь. Однако, при том что в дальнейшем распределении па

    русов русь - это и есть княжеская дружина, круг поклонни

    ков Волоса может быть определен более точно. Видимо, это

    -               словене новгородские, жители русского севера, где и был

    широко распространен культ Волоса [там же. С. 55 и ел.]2,

    2 Достаточно раннее (XII в.) свидетельство об идоле Белеса в "Чудском конце" Ростова [Тихомиров, 1975. С. 270] также связывает культ это-

    в отличие от Киева, где наследник Олега Игорь со своими мужами клянется только Перуном (при заключении договора 944 г.), а христианская русь - в церкви Ильи, "заместителя" языческого громовника. Перун - "бог свой" уже для мужей Олега. Волос - "скотий бог", бог богатства и данников, с которых варяги Олега получали это богатство по "уставу". Волос не вошел даже в киевский пантеон Владимира, хотя тот и опирался на словен, наряду с варягами, при захвате города.

    Напротив, Владимир насадил культ Перуна в Новгороде, где его посадник Добрыня поставил над Волховом "кумир" громовника, которому стали поклоняться "люди новгородские" [ПВЛ. I. С. 56].

    Любопытным, хотя, безусловно, вторичным источником, иллюстрирующим "дуализм" Перуна и Волоса, оказывается миниатюра Радзивилловской летописи (по убеждению большинства исследователей, миниатюры Радзивилловской летописи, относящиеся к XV в., копировали более ранний источник XIII в.).

    одного из клянущихся, но принял его за самого Олега [Мачинский, 1981. С. 127-128]; между тем князь, в соответствии с текстом летописи, не изображен на миниатюре - стоящий перед идолом Перуна муж также не Олег, хотя, как и князь на других миниатюрах, носит шапку. Персонаж, у ног которого изображена змея, простоволос, держит в руке копье, а не перепоясан мечом (как князь) и, очевидно, относится к непривилегированному войску [см. об этом: Арциховский, 1944. С. 19-28]. Вероятно, на миниатюре отражено противопоставление словен и руси, клянущихся Волосом и Перуном. Место змеи3 у ног левого простоволосого персонажа ("словенина") соответствует реконструируемой позиции "противника" громовержца: на миниатюре змея - внизу и слева, идол - вверху к справа. Очевидно, что миниатюра - один из наиболее ярких, но, как уже говорилось, вторичных источников для реконструкции отношений Перуна и хтонического бога (змея) Волоса. Но эти мифологические отношения включены летописцем (а вслед за ним миниатюристом) в контекст русской истории - для нас важен вопрос, почему первые русские князья и их дружины предпочитали "южного" (киевского) Перуна "северному" (новгородскому) Волосу. Не дает ли

    3 А.В.Чернецов обратил мое внимание на то, что змея на миниатюре и копье в руках простоволосого воина, видимо, прорисованы позднее, когда миниатюра в целом была завершена. Это, однако, не меняет дела в принципе, ибо зачем-то художнику понадобилось дополнить изображение Можно было бы предположить, что змея в сцене поклонения языческому богу воплощает дьявола - в Радзивилловской летописи (лист 114, 123 об) имеются миниатюры, где змеевидные существа, драконы, изображают бесов. Но на миниатюре, изображающей учреждение Владимиром пантеона, пи-какнх змей нет; бесы, окружающие ндол Перуна, антропоморфны Изобрз-жение змеи есть на миниатюре, изображающей мироздание - животных небесного мира, суши и нижнего, хтонического мира, змею (т.н схема мирового дерева - лист 124 об.); наконец, змей, пронзаемый всадником-копейши-ком, очевидно, воплощает половцев, побеждаемых русским войскоч (лист 155; ср. Арциховский, 1944. С. 33). Все это в целом согласуется с реконструируемым В.В.Ивановым и В.Н.Топоровым образом хтонического противника громовержца и его отражениями в позднейшем древнерусском искусстве [Иванов, Топоров, 1973]. Безусловно, при этом, что в "сюжете" змея участвует именно в двух миниатюрах, связанных со сказаниями об Олеге - в клятве "мужей" и смерти князя "от коня".

    это оснований для возрождения многочисленных "теорий" южного происхождения руси?

    Думается, что летописный контекст дает достаточно ясное свидетельство тому, что заставило русских князей, и в первую очередь Олега, избрать своей столицей Киев: претензии на наследие Хазарии в Восточной Европе (в том числе на титул кагана, на который претендовали русские князья с IX в.) и стремление к господству на пути "из варяг в греки". Восприятие культа Перуна как дружинного культа божества, которое почиталось верховным у славян уже в VI в. (по свидетельству Прокопия Кесарийского), упрочивало позиции княжеской дружины - руси как господствующего слоя в формирующемся государстве. Но если признать, что Олег был первым, кто оказал предпочтение Перуну, обосновавшись в Киеве и оторвавшись от изначальной столицы в Новгороде, от опоры на словен, то его "эпическая" смерть от змеи может выглядеть как некая "расплата" со стороны словенского Волоса [ср. Рыбаков, 1963. С. 179].

    Согласно ПВЛ, князь еще до похода на греков спросил "волхвов и кудесников", отчего он умрет, и один из них ответил - от любимого коня. Олег зарекся садиться на коня и лишь на "пятое лето" после похода вспомнил о нем. Узнав, что конь умер, князь рек: "То ти неправо глаголют волсьви... конь умерл есть, а я жив". Он находит череп коня, попирает его ногой, и выползшая из черепа змея жалит князя в ногу. Олега хоронят в Киеве на горе Щекави-це. Немотивированность предсказания волхвов становится очевидной в сравнении с традиционным мотивом заклятия, в частности, в сравнении с ближайшей литературной параллелью мотиву смерти Олега - смертью Орвара-Од-Да в исландской саге (сюжет ее подробно разобран Е.А.Рыдзевской, 1978). Там герой оскорбляет невниманием провидицу и та произносит заклятие в отмщение. В ПВЛ коллизия между Олегом и волхвами не упомянута (князь только насмехается над "несбывшимся" предсказанием), и. читая летопись, можно себе представить, почему выпал этот мотив. Христианин-летописец изобличал языческое волхование как бесовское действо: сам Олег, по летописи, был прозван Вещим после того, как он отказался вкушать

    отравленные греками приношения (в НПЛ и эта мотивировка отсутствует), так как были люди "погани и не вей-гласи"; тем более летописец не мог демонстрировать могущество волхвов. Мотив заклятия, видимо, выпал, и получилось, что сам князь, будучи "вещим", знающим судьбу, обращается все же к волхвам.

    Но и сами волхвы, и атрибуты волхования - конский череп и змея, принесшие смерть Олегу, связаны, судя по последним изысканиям, с культом Волоса-Велеса [Иванов, Топоров, 1974. С. 48-54; Успенский, 1982. С. 64-65, 106, 140]. В НПЛ и сама смерть Олега была приурочена к северу - он умер в Ладоге (где есть его могила), змея ужалила князя по пути за море. Но в рассказе Новгородской летописи сюжет смерти Олега свернут до одного мотива - укуса змеи: уже поэтому нельзя считать текст НПЛ первоначальным. Создается впечатление, что летописец "отправил" Олега на север и даже за море после совершенного им победоносного похода, последовательно проводя концепцию самостоятельного правления Игоря в Киеве. Сравнение же летописных текстов, описывающих княжение Игоря и Олега в ПВЛ, выявляет их структурное единство. Оба князя тибнут после походов на греков - сразу по заключении договоров. Более того, описание их гибели вводится одними и теми же словами: "и приспе осень" -тогда Олег вспомнил о коне, а Игорь собрался в роковой поход на древлян. Шахматов считал это совпадение простым переносом сведений об Игоре на сведения об Олеге, но дальнейшие тексты не имеют ничего общего по содержанию, а по стилю ("эпический строй"), очевидно, принадлежат к сказаниям о первых князьях. Что касается летописного введения "и приспе осень", то дело здесь, видимо, не в переносе фразы и даже не только в "формульности", свойственной средневековой литературе. Осень на Руси -время полюдья, объезда князем подвластных племен для сбора дани. Можно понять алчность, погубившую Игоря при сборе дани с древлян, - продукты дани сбывались на международных рынках, а договор с греками, включающий торговые статьи, был только что заключен. Смерть Олега осенью, во время осеннего полюдья, после заключения договора с греками, наводит на предположение о том, что

    и здесь имел место конфликт с подвластными племенами, приобретший в предании мифологическую концовку, "смерть - уход культурного героя".

    "Мифологизированная" смерть Олега в контексте социального и "ритуального" противостояния руси (княжеской дружины) и словен может быть соотнесена с ритуализированной смертью его наследника Игоря, казненного восставшими древлянами (об этом пойдет речь в следующем параграфе). Повествование о смерти Вещего Олега -отнюдь не просто заимствованный сюжет, "варяжская сага": истоки предания - в начальной русской истории.

    § 3. Игорь Старый и Ольга. Конфликт племенного и государственного права

    Право, "правда" - один из лейтмотивов древнейшей русской истории, донесенной до нас Начальной летописью (ПВЛ). Призванные князья - Рюрик, Синеус и Трувор -дслжны были "володеть и рядить" по ряду, по праву. Деяния первых русских князей закреплялись в правовых актах - "уставе" Олега, "реформах" Ольги и т.д. В этом отношении фигура Игоря, сына Рюрика, выглядит во многом парадоксальной.

    В русской традиции он упоминается уже митрополитом Иларионом как первый киевский князь4: "Похвалим же и мы /.../ нашего учителя и наставника, великааго кагана нашеа земли Володимера, вънука старааго Игоря, сына же славнааго Святослава, иже в своа лета владычествую-ще, мужьством же и храбръством /.../ крепостию поминаются ныне и словуть" [Молдован, 1984. С. 91-92]. Илари-ону вторит Новгородская Первая летопись, которая отражает предшествующий ПВЛ Начальный свод: мужающий Игорь "бысть храбор и мудр", он объявляет самозванцами Аскольда и Дира, княжащих в Киеве, и садится там сам, как законный князь [НПЛ. С. 107]. Однако ито-

    4 Упоминание Игоря как первого киевского князя естественно, ведь Рюрик правил в Новгороде, а Олег был "кормильцем"-правителем при малолетнем княжиче.

    ги этого княжения, судя по тем же летописям, таковы, что заставляют усомниться в "мудрости и храбрости" Игоря. "Рассмотрев записанные в летопись предания об Игоре, -писал знаменитый историк XIX в., - мы видим, что преемник Олега представлен в них князем недеятельным, вождем неотважным. Он не ходит за данью к прежде покоренным племенам, не покоряет новых, дружина его бедна и робка, подобно ему: с большими силами без боя возвращаются они назад из греческого похода, потому что не уверены в своем мужестве и боятся бури. Но к этим чертам Игорева характера в предании прибавлена еще другая - корыстолюбие, недостойное по тогдашним понятиям хорошего вождя дружины, который делил все с нею, а Игорь, отпустив дружину домой, остался почти один у древлян, чтоб взятою еще данью не делиться с дружиною" [Соловьев, 1988. С. 143].

    Конечно, "храбрость и мужество" князя в летописи -это дань средневековому этикету (Д.С.Лихачев), а не личным достоинствам Игоря. Но дело в том, что и НПЛ, и ПВЛ (где нет "этикетной" характеристики Игоря) подробно описывают несчастья, сопровождающие и неудачный поход на Царьград 941 г., и попытку Игоря собрать дань с древлян - деяния, действительно несопоставимые не только с удачливостью Вещего Олега, но и с шумной славой Святослава. Стало быть, летописцев и ту среду, которая сохранила до конца XI в. предания ("сказания") о русских князьях, положенные в основу соответствующих летописных пассажей, интересовала не только "этикетная" слава. Вместе с тем, в летописи нет и сурового приговора Игорю, который сближал бы точку зрения летописца с позицией современного историка; напротив, справедливой изображается месть вдовы князя Ольги восставшим древлянам за уоийство Игоря. Конечно, было бы наивным следовать школьному учебнику и полагать, что летописец живописал расправу над Игорем, а потом и над древлянами, чтобы устрашить восстававших против "княжеского произвола". Чтобы понять тот интерес, который сохранялся к деяниям Игоря в древнерусском обществе, необходимо исследовать контекст - летописный и исторический, в каковом эти деяния свершились.

    Итак, после разгрома под стенами Царьграда в 941 г. Игорь вновь собирает войско, в 944 г. идет на греков, но останавливается на Дунае. Ситуация не свидетельствует об особой робости Игоря - на Дунае останавливались и Святослав, и Владимир Ярославич (в 1043 г.). Дунай оставался официальной границей Византии, и прежде чем начать войну, русский князь, демонстрируя силу, стремился заключить выгодный мирный договор. Естественно, договор Игоря был менее выгодный, чем договор Олега, заключенный после победоносного похода (о котором, впрочем, ничего не знают византийские источники - возможно, он также завершился не у стен Царьграда). Но для Руси этот договор был совершенно необходим, так как внешняя (а во многом и внутренняя) политика при Игоре была ориентирована именно на Византию: Константин Багрянородный описывает ежегодный весенний сбор "росами" "однодеревок", которые рубят в своих лесах, спускают в Днепр и продают росам их пактиоты-славяне; по Днепру русь отправлялась в Византию с торговыми и другими целями.

    Из источников известно, что русь торговала на внешних рынках продуктами дани, собираемой со славянских племен во время полюдья. Константин Багрянородный [1989. С. 50-51] дает ставшее хрестоматийным описание полюдья при Игоре: "Когда наступает ноябрь месяц, тотчас архонты их (росов.- В.П.) выходят со всеми росами из Киева и отправляются в полудня, что именуется "кружением", а именно в Славинии вервианов (древлян. - В.П.), другувитов (дреговичей. - В.П.), кривичей, севериев (северян. - В.П.) и прочих славян, которые являются пактио-тами росов. Кормясь там в течение всей зимы, они снова, начиная с апреля, когда растает лед на реке Днепр, возвращаются в Киев. Потом... взяв свои моноксилы, они оснащают их и отправляются в Романию". Упоминание архонтов руси, выходящих на полюдье, а не одного князя, может быть, соответствует данным НПЛ об участии дружины Свенельда в сборе дани наряду с Игоревой дружиной. Термин же "пактиоты", как правило, однозначно воспринимаемый как обозначение данников, свидетельство односторонней зависимости славян от руси, нуждается в комментарии, опирающемся на контекст сообщения Кон-

    стантина: славяне-пактиоты сами собирают однодеревки, а затем продают их росам. Таким образом, зависимость здесь не была односторонней: вероятно, термин "пактио-ты" предполагал двусторонние отношения, выплату дани по договору-"пакту" (ср. гл. 3). Наличие такого договора между славянами и русью, как уже говорилось, можно предполагать и на основании "ряда" легенды о призвании варягов и "устава" Олега. С древлянами, названными среди пактиотов руси, отношения, судя по летописи, были сложнее: их территория не входила в домен князя, Русскую землю; древлянская дань была увеличена Игорем после смерти Олега и отпадения этого племени от Киева. Кроме того, дружина Игоря не получила ожидаемых богатств после не вполне удачного похода на Византию; нужно было кормить призванных для похода варягов и т.д. Это, видимо, и послужило основой коллизии, описанной и НПЛ, и ПВЛ, и восходящей, судя по всему, к "сказаниям" о первых русских князьях, предшествовавших составлению первых летописных сводов.

    Итак, под 945 г. в летописных текстах значится: "рко-ша дружина Игореви: "Отроци Свеньлъжи изоделися суть оружьемъ и порты, а мы нази. Пойди, княже, с нами в дань, да и ты добудеши и мы". И послуша их Игорь, иде в дерева в дань и промышляше к первой (Свенельдовой -В.П.) дани, и насиляше им и мужи его. Возьемав дань, по-иде в град свой. Идущу же ему въспять, размыслив рече дружине своей: "Идете с данью домова, а я возъвращюся, похожю и еще". Пусти дружину свою домови, с малом же дружины возъвратися, желая болыпа именья. Слышавше же деревляне, яко опять идеть, сдумавше со князем своим Малом: "Аще ся въвадить волк в овце, то выносить все стадо, аще не убьють его, то вся ны погубить". И послаша к нему, глаголюще: "Пошто идеши опять? Поймал еси всю дань". И не послуша их Игорь, и вышедше из града Изъ-коръстеня деревлене убиша Игоря и дружину его; бе бо их мало. И погребен бысть Игорь, и есть могила его у Ис-коръстеня града в Деревех и до сего дне" [ПВЛ. I. С. 39-40].

    Здесь нужно отметить, что описание Игоревой смерти оказалось едва ли не единственным вполне достоверным свидетельством существования "сказаний" о первых русвизантийской историографии. В "Истории" Льва Диакона (конец X в.) изложена речь послов императора Иоанна Цимисхия к Святославу, обосновавшемуся в Болгарии: император требует, чтобы Святослав покинул страну в соответствии с давним (944 г.) договором. "Полагаю, - угрожает он, - что ты не забыл о поражении отца твоего Ингоря, который, презрев клятвенный договор (очевидно, договор Олега 911 г. - В.П.), приплыл к столице нашей с огромным войском на 10 тысячах судов (поход 941 г. - В.П.), а к Киммерийскому Боспору прибыл едва лишь с десятком лодок, сам став вестником своей беды. Не упоминаю я уж о его (дальнейшей) жалкой судьбе, когда, отправившись в поход на германцев, он был взят ими в плен, привязан к стволам деревьев и разорван надвое" [Лев Диакон VI. 10]. Это послание подтверждает основную канву военной деятельности Игоря и важность для обеих сторон - Руси и Византии - договорных отношений; поход Игоря 944 г. не упомянут, потому что русь не перешла Дунай и не нарушила границ Византии; наконец, сразу вслед за походом на Константинополь упомянут гибельный поход на "германцев". Неясно, почему в греческом тексте древляне названы "германцами": возможно, в конце X в. уже не было актуальным характерное для Константина Багрянородного и других ранних историков противопоставление руси и славян - в явной форме его нет у Льва Диакона; в сказании, передаваемом русской летописью, древляне противопоставляют себя руси - дружине Игоря: им приписываются слова - "се князя убихом рускаго" [ПВЛ. I. С. 40] . Вероятно, такого рода противопоставление дошло через информаторов и до Льва Диакона, который и отождествил древлян с германцами как с западными соседями славян и руси.

    Однако самым существенным для наблюдений за "жизнью" предания об Игоре является то, что информация о его гибели осенью 944 г. достигла греков не сразу: в конце 40-х гг. X в. Константин Багрянородный еще не знал о смерти князя. Значит, это известие хранилось какое-то время в памяти информаторов византийского историка конца X в. Отличие этой информации от летописного "сказания" - описание казни Игоря - также обнаруживает "фольклорную" вариативность и вероятные фольклорные истоки предания об Игоре. Наконец, данные Льва Диакона существенно дополняют "сказание" летописи: Игорь не был убит в стычке, а был взят в плен и казнен.

    А.П.Ковалевский обратил внимание на то, что казнь Игоря совпадает с подобными обычаями у тюркских народов - огузов и булгар. Он считал, что "древляне применили к Игорю указанный способ казни согласно действовавшему в то время местному праву, считая киевского князя вором и грабителем, или, как говорили древлянские послы Ольге: "мужа твоего убихом, бяше муж твой аки волк восхищая и грабя" [Ковалевский, 1956. С. 52]. Можно продолжить исследование параллелей мотиву казни Игоря: в частности, нельзя не учитывать античных мотивов об убийстве Тесеем "сгибателя сосен" разбойника Синиса (Плутарх), казнившего путников, - они могли повлиять на рассказ Льва Диакона, Для русской истории существенней сходный мотив у датского хрониста XII в. Саксона Грамматика, который приписывает такой же способ казни некоему Редону, "рутенскому (=русскому) пирату". Е.А.Рыд-зевская [1978. С. 193-194] предполагала здесь знакомство хрониста с русским преданием, что позволяет нам вернуться к проблеме древнерусского - славянского - обычного права.

    Точного соответствия описанному у Льва Диакона ритуалу казни в русских источниках неизвестно: так, ритуал повешения на дереве упомянут в связи с описанием расправы над волхвами в ПВЛ (под 1071 г.). Волхвы (языческие жрецы) со своими сторонниками во время голода в Ростовской земле отбирали запасы, убивая зажиточных людей; родичи убитых отмстили волхвам и уже мертвыми повесили их на дубе.

    Значительно больше для исследования конфликта между Игорем и древлянами дает лексика обычного славянского права. Терминология праславянского права стала предметом реконструкции в работах В.В.Иванова и В.Н.Топорова, приведших индоевропейские, в том числе скандинавские параллели, из которых самая существенная - казнь преступника, называемого "волком" (др.-исл. vargr - "волк,

    изгой" сопоставимо со славянским "враг"), на дереве, именуемом "волчьим деревом" (др.-исл. vargtre) и т п. [Иванов, 1975; Иванов, Топоров, 1978]. У славян преступник, в том числе вор, традиционно именовался "волком" - как именуют и Игоря древляне: ср. в "Сборнике слов и поучений" конца ХП-начала XIII в. о разбойнике - "Отъложи вълчью къзнь...и приде яко овьча" и т.п. [Словарь древнерусского языка. Т. 2. С. 165]5. Таким образом, известие Льва Диакона о казни Игоря и лексика русской летописи "совмещаются" в достаточно надежной реконструкции обычного права. Сама речь древлян в передаче летописца напоминает формулы договоров и ранних судебников: ср. "Аще ся въвадить волк в овце, то выносить все стадо"; "Аще оутнеть мечем... то 12 гривне за обиду" [Русская правда. Краткая редакция. Ст. 4] и т.п. А.П.Новосельцев [1986. С. 26] справедливо считает, что древляне убили Игоря, так как он нарушил договор (ср. выше о "пакте") - собрал дань дважды.

    Древлянские речи и далее в летописном "сказании" продолжают эту правовую тему. Древляне отправляют послов к вдове Игоря Ольге; они говорят княгине' "Мужа твоего убихом, бяше бо мужь твой аки волк восхищая и грабя, а наши князи добри суть, иже расласли суть Де-ревьску землю, да пойди за князь нашь за Мал".

    Противопоставление Игоря-волка древлянским князьям - добрым пастырям напоминает, прежде всего, о евангельских притчах - их образность характерна для всей древнерусской литературы. Но В.П.Адрианова-Перетц [1947, С. 96 и ел.] считала слова древлян ("аще въвадить волк в овце" и т.д.) "древнейшей записью народной пословицы". Та же исследовательница отметила очевидную двойственность "волчьих" метафор древнейшей русской литературы: помимо обозначения "воровской" жажды наживы метафора "волк" могла передавать образ князя-воина и княжеской дружины в походе. Самый известный пример -

    -* Особое отношение к слову, в том числе к инвективе, очевидно в архаичном праве: за оскорбление, в частности за обзывание "волком", по "Салической правде" положен был штраф [Lex Salica XXX, 4; см: Гуревич, 1970. С. 97]

    полоцкий князь Всеслав, былинный Волх: в "Слове о полку Игореве" и русском эпосе он наделен способностью                превращаться в волка во время походов; в том же "Слове"    воины-куряне "скачють аки серый вълци в поле, ищучи себе чти, а князю славы" [СПИ. С. 24, ср. 32]6. Эта связь "волчьей" символики с князем и его боевой дружиной обнаруживает в речи древлян не просто инвективу, а столкновение старого племенного права с зарождающимся государственным - княжеским. Их речь можно считать"ссылкой" на традиционную правовую основу отношений с князем и расправы с Игорем. Далее Ольге предлагается                "компенсация" за убитого мужа - брак с древлянским князем Малом. Трудно сказать, относится ли такой обычай к реалиям славянского права7, или этот эпизод передает традиционный мотив - стремление убийцы овладеть имуществом и женой убитого правителя (ср. "сагу" о Гамлете  у Саксона Грамматика). Ближайшую параллель этому мотиву содержит та же ПВЛ [I. С. 55-56], повествующая о том, как Владимир - будущий креститель Руси "залежал" жену убитого им брата, киевского князя Ярополка, которая была к тому же беременна: вероятно, о том, что эти деяния не противоречили варварскому праву, свидетельствует признание Владимиром родившегося "от двух отцов" Святополка своим законным сыном (старшинство его признавали и братья - сыновья Владимира). Во всяком случае, в летописном повествовании Ольга внимает речам послов отнюдь не как "противоправному" акту и даже коварно соглашается на их предложение, но выбирает другой, тоже вполне правовой вариант разрешения конфликта: месть.

    ° Учитывая скандинавское происхождение дружинников Игоря Старого (руси), следует отметить значение "волчьей" символики для боевой дружины, которая часто в скандинавской (и индоевропейской) традиции вообще ассоциировалась с волчьей стаей [Иванов, 1975]. Чередование в индоевропейских эпических и предправовых текстах упоминаний волка и пса заставляет также вспомнить во многом загадочную статью "Русской правды" об убийстве вора "з пса место".

    ' Некоторые исследователи усматривали в этом обычае пережиток матриархата у отсталых древлян [см.: ПВЛ. II. С. 296-297], однако этот пережиток не более "матриархален", чем упомянутое в связл с отношениями Олега и Игоря "кормильство" - передача ребенка на воспитание брату матери.

    Месть Ольги, как показали многие исследования, носит ритуализованный характер: Ольга троекратно мстит древлянам, завершая отмщение возведением кургана и убийством на тризне 5000 древлян. Четвертая месть - "избыточная" - по фольклорным канонам связана с захватом столицы древлян Искоростеня и, возможно, является вставкой - передает традиционный для средневековой литературы мотив, видимо, заимствованный летописцем из византийского хронографа. Все это "сказание", расцвеченное диалогами, описаниями обрядов и т.п., завершается сухим повествованием о возложении на древлян тяжкой дани и установлении "уроков" и "уставов". В следующем, 947 г., не менее лапидарно повествует летопись, Ольга идет к Новгороду, устанавливает дани по рекам Мете и Луге, видимо, останавливается во Пскове, затем ставит "перевесища" (определяет охотничьи угодья) по Днепру и Десне и возвращается в Киев. Этот пассаж имеет чрезвычайно малый объем в сравнении со "сказанием" о смерти Игоря и мести Ольги, но полем деятельности княгини здесь является не одна древлянская земля, а вся Русь. Кроме того, эта деятельность по своей сути отличается от полюдья, во время которого погиб Игорь. "Реформа" Ольги состояла в повсеместной фиксации правовых норм ("уставы") и даней ("уроки"), которые отныне взимались (как предполагали Л.В.Черепнин, А.А.Зимин и др. исследователи) не во время наездов кормящейся дружины, а специальными представителями княжеской администрации [Черепнин, 1965. С. 146-152]. Таким образом, древлянское восстание и смерть Игоря оказываются стимулом для установления государственных правовых норм от Среднего Поднепровья до Новгорода: при этом реформе подвергается и архаическое государственное право (полюдье), и "племенные" традиционные нормы, послужившие правовым основанием для казни Игоря.

    Как уже отмечалось, сама тематика летописных "сказаний" о русских князьях - от Рюрика до Ярослава - характеризуется определенным структурным единством и соответствующим подбором сюжетов. Призванию варягов предшествует конфликт - насилие, чинимое находниками над словенами и другими племенами, изгнание их за море

    и призвание князей с дружиной-русью на основе договора - "ряда". Далее, правление Олега начинается с конфликта с узурпаторами - Аскольдом и Диром - и взведения на престол в Киеве законного наследника - Игоря, с последующим "уставом" - урегулированием даннических отношений со славянами. Этот "устав", видимо, действовал и при Игоре, судя по полюдью у славян-пактиотов, но новый конфликт и гибель князя вызвали не только вполне традиционную ритуализованную месть, но и очередное правовое усовершенствование государства, уже в правление Ольги, и т.д. вплоть до конфликта новгородцев с варягами при Ярославе в 1016 г. После этого конфликта князь кодифицировал традиционное право - дал "Русскую правду". Л.В.Че-репнин обратил внимание на сходство эпизодов с описанием насилия, чинимого варягами перед призванием князей "по ряду", и конфликта 1016 г., и считал, что известия о позднейших событиях повлияли на составление "легенды о призвании" [Черепнин, 1948. С. 247-248]. Как мы убедились, подобная структура свойственна многим эпизодам "сказаний" о первых русских князьях. Описание конфликтной ситуации и последующего юридического исчерпания ее - характерная черта древнерусского права (в том числе в "Русской правде" и т.п.) и традиционного права вообще8. "Правовая" основа, сохранявшаяся даже во фразеологии "сказаний", была, видимо, и основой для передачи, хранения в памяти преданий о первых князьях. Для архаического общества, в том числе славянского, был существенен именно casus primus [Иванов, Топоров, 1988; ср. Зимин, 1965], поэтому частное столкновение первого киевского (общерусского) князя с племенной (догосударственной) традицией и его последствия имели для формирующегося государства и его летописания не меньшее значение, чем внешнеполитическая деятельность - выход на мировую арену. Отсюда - значительный объем такого рода текстов, со-

    8 "Во всех без исключения древних обществах, - пишет историк древнего права, - первыми законодателями считались личности легендарные, "культурные герои" или даже божества. Однако важно подчеркнуть, что общество рассматривало этот акт (фиксацию права. - В.П.) не как нововведение, как исправление возникших несправедливостей" [Якобсон, 1984. С. 92].

    хранявшихся в памяти нескольких поколений до составления первых летописных сводов XI в. Сказания об Игоре дают ясное представление о носителях этой традиции - дружине, ближайшем окружении князя, с которым князь совещается и чьим советам следует; с князем и дружиной заключался "ряд" еще при Рюрике, дружине платили дань по "уставу" Олега и по "пакту" Игоря - нарушение последнего привело к конфликту, занимающему столь значительное место на страницах ПВЛ. И позднее конфликт городов и боярства с князьями, нарушившими "поряд", - характерный сюжет русского летописания: как правило, такой конфликт также кончался гибелью (казнью) князя - нарушителя договора [см.: Пашуто, 1965. С. 40-48].

    Летописцы, равно как "заказчики" и "потребители" летописи, исходили из собственных критериев оценки деяний той или иной личности, подробно передавая не вполне блестящие, с точки зрения современного историка, поступки. Суть в том, что единичные исторические факты, будь то незавершенный поход на Царьград или неудачный сбор дани - формирующаяся историческая традиция превращала в важнейшие прецеденты становления русского государства, его идеологии и права.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 11      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.