Глава 2. Начальная история Руси и космологическая традиция - Начало этнокультурной истории Руси 9-11 веков - В.Я. Петрухин - История Киевской Руси - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 11      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.

    Глава 2. Начальная история Руси и космологическая традиция

    Включение древнейшей Руси во всемирную историю происходило "на глазах" сложившихся цивилизаций - Византии и Халифата. При этом происходило не только "политическое" столкновение народов, но и столкновение мировоззрений, что, естественно, нашло отражение в исторических памятниках.

    На взгляд цивилизации, пришельцы - варвары, которым место лишь на периферии культурного мира1. Сами же "варвары" стремились внедриться по возможности глубже в культурную модель цивилизации или, по крайней мере, воспроизвести у себя ее культурные стереотипы. Так, славяне и русь были отнесены Византией к категории варваров. Но в ПВЛ о родоначальнике полян Кие говорится [ПВЛ, I. С. 13], что он "велику честь принял от царя" (византийского императора - В.П.), а Киев, согласно русским книжникам (НПЛ. С. 103), назван в честь Кия, как Рим в честь "кесаря Рима", Александрия - в честь Александра и т.п. Проведенные недавно юбилейные торжества ("1500 лет Киеву") продолжили эту традицию.

    1 Об отношении византийцев к варварам см.: Чичуров, 1980; Бибиков, 1981; Литаврин, 1986

    § 1. Народ "рос" и амазонки в Среднем Поднепровье

    Естественно, что такого рода изыскания связаны с поиском реалий, подтверждающих истинность исторических построений. Для русских книжников такой реалией было само название Киева (воспринятое как притяжательная форма), для современных исследователей - письменные и археологические памятники, подтверждающие славную историю предков. Такие древности сер. 1-го тыс. н.э. были обнаружены в лесостепной зоне, включающей Среднее Поднепровье, и названы одним из основателей отечественной археологии - А.А.Сгащыным - "древностями ан-тов". Эти древности содержали, в частности, вещи византийского происхождения, которые считались трофеями -свидетельствами удачных походов на Византию. Однако сами анты оказывались все же на периферии собственно восточнославянской истории: их связь с Киевом и Русью была неясна. Поэтому счастливой находкой оказалось упоминание сирийским автором VI в. Псевдо-Захарией, или Захариеи Ритором, компилятором, использовавшим хронику греческого автора Захарии Митиленского, народа рус.

    Собственно "Хроника" Псевдо-Захарии была известна давно. Еще Маркварт в начале века обратил внимание на имя рос (hros) или рус (hrus) в сирийском источнике. Но, будучи сторонником традиционной концепции скандинавского происхождения названия "русь", он предпринял попытку связать упоминание этого имени с германцами -выходцами из Скандинавии, осевшими в причерноморских степях, - герулами или росомонами. Эта "норманистская" концепция не могла удовлетворить сторонников исконно славянского происхождения руси. Н.В.Пигулевская, издавшая комментированный перевод сирийской хроники [Пи-гулевская, 1941. С. 84, 166; Пигулевская, 1952], а затем А.П.Дьяконов отождествили народ рус со славянами, известными по описаниям византийских авторов, точнее - с антами. Это дало основание Б.А.Рыбакову переименовать древности антов в "древности русов" [Рыбаков, 1953; Рыбаков, 1982], а В.В.Седову в недавней работе сузить ареал этих древностей до Среднего Поднепровья, максимально приблизив их к центру будущего древнерусского государства Киеву [Седов, 1987]. Дальнейшая "реконструкция" истории не представляла никакой проблемы: поскольку русь известна в Среднем Поднепровье с VI в., то, стало быть, она выстояла в борьбе с аварским нашествием, создала могучий союз руси, полян и северян и т.д. вплоть до образования древнерусского государства.

    Обратимся, однако, к контексту источника. Сирийский автор пополняет традиционное описание народов, данное еще Клавдием Птолемеем, и помещает за "Каспийскими воротами" к северу от Кавказа "в гуннских пределах" народы "анвар, себир, бургар, алан, куртаргар, авар, хасар, дирмар, сирургур, баграсик, кулас, абдел, ефталит - эти 13 народов, - пишет он, - живут в палатках, существуют мясом скота и рыб, дикими зверьми и оружием. Вглубь от них [живет] народ амазраты и люди-псы, на запад и на север от них [живут] амазонки, женщины с одной грудью; они живут сами по себе и воюют с оружием и на конях. Мужчин среди них не находится, но если желают прижить, то они отправляются мирно к народам по соседству с их землей и общаются с ними около месяца и возвращаются в свою землю... Соседний с ними народ ерос (рос, рус, согласно Пигулевской - В.П.), мужчины с огромными конечностями, у которых нет оружия и которых не могут носить кони из-за их конечностей. Дальше на восток у северных краев еще три черных народа" [Пигулевская, 1941. С. 165-166].

    Совершенно очевидно, что этот пассаж делится на две части - "этнографическое" описание, опирающееся на реальные известия, полученные, по сообщению самого автора, от пленных, попавших в "гуннские пределы", и традиционное мифологизированное описание народов-монстров на краю ойкумены: среди последних оказывается и народ "рус". Конечно, эта традиция, свойственная еще мифологической картине мира, противопоставляющей освоенную территорию, "свой мир", космос окружающему, потенциально враждебному, хаотическому, населенному чудовищами, и в трансформированном виде унаследованная ранне-географическими и историческими описаниями, была хорошо известна и исследователям сирийской хроники. Упоминания фантастических существ - карликов-амазратов, псоглавцев, амазонок - в античных источниках, начиная, по крайней мере, с Геродота, приводятся этими исследователями при комментировании текста Захарии Ритора. Почему же контекст, в котором оказывается "исторический" народ рус, не настораживает их?

    Дело здесь, видимо, в тенденции, не изжитой еще в исторической науке и характерной, прежде всего, для представителей так называемой исторической школы, согласно которой цель историка - обнаружение соответствий в данных источника тем конкретным "фактам", которые имеются в распоряжении исследователя, или просто его общей концепции, - в данном случае хватило одного имени "рус". Этой тенденции соответствует и деформирующий взгляд на источники - будь то хроника или эпос, - содержание которых должно в более или менее завуалированной форме отражать те же реальные факты; таким образом, игнорируется собственный взгляд на мир древнего историка. Это, естественно, заслоняет логику самого исторического повествования. Так, Маркварт специально обратил внимание на то, что народ женщин-амазонок соседствует у сирийского автора с народом мужчин ("рус"), но из этого он делает чисто "исторический" вывод о том, что так и было на самом деле: дружинники скандинавского происхождения могли появляться в Причерноморье без женщин и искать подруг на стороне, что этот "факт" привел к актуализации легенды об амазонках [Маркварт, 1903. С. 383-385] и т.д. Не смущают амазонки и А.П.Дьяконова, поскольку можно свести их упоминание к пережиткам матриархата, которые якобы существовали у относительно отсталых племен евразийских степей до сер. 1-го тыс. н.э. Зато локализация их еще Геродотом (!) между Танаисом и Меотийским озером позволяет более или менее определенно локализовать народ рус [Дьяконов, 1939. С. 88], живущий поблизости, но тысячелетием позже. Описание же народа "русов" как богатырей, которых не носят кони, можно согласовать со сведениями о росте и слабой вооруженности антов у Прокопия и других писателей VI в. [Пигулевская, 1952. С. 46]2 Оты-

    2 Столь же убедительна и кная "историческая" интерпретация тех же сведений Марквартом- он подчеркивает, что именно германцам приписывалскивание такого рода совпадений позволяет игнорировать "несовпадения", относить их на счет фантастических деталей повествования. Так, исследователей древностей русов, которые, по справедливому определению Б.А.Рыбакова, характеризуют специализированную воинскую "дружинную культуру", не смущает известие сирийского автора об отсутствии у народа "рус" оружия.

    Такого рода поиски совпадений в духе исторической школы можно было бы продолжить, увязав, в частности, информацию о трех черных народах, обитающих к северо-востоку от "русов", с северянами (благо, этот этноним можно этимологизировать из иранского как "черный"), их городом Черниговом и т.д., после чего "русы" обрели бы вполне исторический контекст.

    Главная сложность, даже с последовательных позиций исторической школы не позволяющая безоговорочно принять подобную реконструкцию для этнической истории Восточной Европы VI в., заключается в том, что аутентичным источникам по Восточной Европе народ рус или рос неизвестен. Зато имя Рос хорошо знакомо греческой -византийской традиции и восходит к неточному переводу Септуагинты: еврейский титул насирош в книге Иезекииля (38, 2; 39, 1) - "верховный глава" - был переведен как "архонт Рос" ("князь Рос" в славянском переводе). Получилось, что пророчество Иезекииля относится к предводителю варварских народов севера - "Гогу, в земле Магог, архонту Роса, Мосоха и Тобела" (Иезек. 38, 2). На этот факт, хорошо известный русской историографии со времен Татищева, обратил внимание и А.П.Дьяконов, но парадоксальным образом (следуя традиционным толкованиям Библии с позиций исторической школы - ср. Дьяченко, 1993. С. 556-557) объяснил "интерпретацию" переводчика Септуагинты тем, что тому уже был известен некий народ рос. Здесь опять-таки игнорируется контекст источника, упоминающего имена Гога и Магога, которые прилагались к варварским народам севера (вплоть до монголо-татар) вне зависимости от реальных этнонимов [Андерсон, 1932].

    В связи с реальными варварскими племенами - гуннским нашествием первой половины V в. - библейские имена Гог, Рос и др. упоминаются уже патриархом Проклом (434-437 гг.) [см.: Васильев, 1946. С. 167]. О том, что народ "рос" у Захарии Ритора восходит к той же традиции, пишет большая часть современных исследователей [см. обзор: Тулин, 1981]. Впрочем, иная - старая - интерпретация "народа рос" как передачи греч. "Hgcoeg (сир. ерос) со значением "герои мифических времен" [ср. Маркварт, 1903. С. 359, 360] в большей мере соответствует античной традиции об амазонках. Вместе с тем следует отметить, что библейские предания о Гоге и Магоге и античные легенды об амазонках легко контаминировались в сирийско-византийской традиции (особенно с распространением "Романа об Александре" Псевдокаллисфена). Как бы то ни было, "мифологический" пассаж Захарии Ритора имеет вполне самостоятельную структуру: "женский" народ противопоставлен соседнему "мужскому", конный - пешему, вооруженный - безоружному. Возможно, великаны-рос противопоставлены карликам-амазратам, но вероятно, что препятствием для конной езды у них было не богатырское сложение, а (если буквально следовать тексту) длина конечностей. Если так, то "народ рос" оказывается "автохтонным" не в историческом, а в мифологическом смысле - длинные конечности указывают на хтоническую (змеиную) природу: ср. змееногую богиню - родоначальницу скифов (Геродот IV, 9) и т.п. Очевидно, перед нами очередной народ-монстр. Недаром список продолжают три черных народа "у северных краев": их чернота может быть интерпретирована в соответствии с распространенными космологическими и цветовыми классификациями, по которым север - страна тьмы, связанная с черным светом, Сатурном и т.п. [ср. Петрухин, 1982. С. 145-146]3.

    Следует отметить, что амазонки в разных традициях (восходящих к античной) отмечают не историко-геогра-

    3 Ср. описание мира у исландского книжника XIII в. Спорри Стурлу-сопа Великой Швеции - Восточной Европы, окраины ойкумены (для западного наблюдателя): "там есть великаны и карлики, и черные люди, и много разных удивительных народов" (Круг Земной. С. 11); см. комментарий: Джаксон, 1993. С. 59).

    фические реалии, а, напротив, неосвоенную часть ойкумены в пространственном отношении или доисторическую (мифологическую) эпоху (уже у Геродота, где амазонки считаются прародительницами реальных савроматов) во временном отношении. В частности, легенду об амазонках, не имеющих мужей, пересказывает, ссылаясь на Амартола, и составитель ПВЛ: в космографической части они упомянуты среди прочих народов, живущих "беззаконным", "скотским" образом [ПВЛ. I. С. 16]. Эти легенды, не вызывавшие доверия уже у Птолемея, были широко распространены не только в силу необходимости целостного описания мира, включая его неосвоенную и поэтому оставляющую место для традиционной мифологической фантазии часть, но и в силу общей приверженности древней и средневековой науки к книжной традиции, соблюдение которой и было залогом целостности описания мира - а, стало быть, и целостности мироощущения.

    Характерен, однако, сам метод соотнесения реалий и традиции у средневековых авторов. В описании мира ("Книга путей и стран") у арабского географа XI в. ал-Бекри амазонки оказываются опять-таки соседями народа ар-рус. Но поскольку ар-рус хорошо известны мусульманскому Востоку с IX в., то соседи меняются местами (по сравнению с хроникой Захарии Ритора и т.п.): амазонки помещаются дальше народа ар-рус, "к западу" от него (с точки зрения восточного наблюдателя) [Куник, Розен, 1878]. Это и другие известия восточных авторов приурочивают амазонок - "город женщин", остров женщин, расположенный рядом с "островом мужчин", и т.п. к Западному морю, Балтике [Косвен, 1947. С. 45-46], все дальше отодвигая пределы мифического царства.

    Соотнесение реальных знаний с традицией, тем более с сакральной традицией - не только метод, но и цель работы средневековых книжников. Однако фантастические существа вроде псоглавцев, великанов, карликов, географические диковинки и т.п. объекты, в реальность которых вполне мог верить средневековый книжник, все же, как правило, отделялись от реалий временными или пространственными границами: собственно, такой границей и была легендарная стена Гога и Магога, воздвигнутая, по

    широко распространенным средневековым преданиям, Александром Македонским против диких народов севера. "Прорывавшиеся" за эту стену народы - будь то готы, гунны или монголо-татары, реально угрожавшие цивилизации, осуществляли и "прорыв" в историю, хотя их продолжали ассоциировать с Гогом и Магогом.

    "Народ рус" сирийского источника остается за "стеной", в царстве фантастических существ на краю ойкумены. Таким образом, пассаж о фантастических народах у Захарии Ритора не удревняет русской истории и не придает ей дополнительной славы. Однако этот пассаж все же существен для понимания тех исторических памятников, которые отмечают появление вполне реального народа рос в границах Византии уже в IX в.

    § 2. Народ "рос" у стен Царьграда

    Константинопольский патриарх Фотий описывает осаду столицы Византии флотилией росов в 860 г. эсхатологическими красками Иезекииля: "народ неименитый, народ не считаемый [ни за что], народ, поставляемый наряду с рабами, неизвестный, но получивший имя со времени похода против нас... народ, где-то далеко от нас живущий, варварский, кочующий, гордящийся оружием... так быстро и так грозно нахлынул на наши пределы, как морская волна, не щадя ни человека, ни скота" и т.д. [цит. по: Ловягин, 1882. С. 432-436]. Фотия нельзя понимать буквально: имя народа Рос (RTOS) уже было известно в Византии не только из Септуагинты, недаром, как заметил М.Я.Сюзюмов, тот же Фотий в другом месте назвал народ рос "пресловутым" [Сюзюмов, 1940. С. 122]. В начале IX в. флотилии росов атаковали византийские порты на черноморском побережье - Амастриду и Сугдею (Сурож). При этом в "Житии Георгия Амастридского", повествующем о походе росов, также явственны ассоциации с "архонтом Рос" Септуагинты - росы названы "губительным на деле и по имени народом" [Васильевский, 1915. С. 64-65; ср. Сюзюмов, 1940. С. 122]. Эта ассоциация прочно закрепляется за русью в византийской традиции: и через сто с лишним лет

    после Фотия Лев Диакон видит в походах князя Святослава сбывающееся пророчество Иезекииля. Может быть, византийские авторы, включая Фотия, плохо знали новоявленных врагов, неожиданно нападающих и удаляющихся на своих кораблях, и ничего, кроме мифического имени и ореола библейского пророчества, не могли им приписать? Видимо, нет, - у Льва Диакона [История, IV, 6; С. 182] (а затем и у многих византийских авторов) росы называются тавроскифами4, то есть относятся к кругу "реальных" варварских народов Северного Причерноморья.

    Более того, в 839 г. из Константинополя в Ингельгейм к Людовику Благочестивому прибыло посольство, в состав которого входили люди, утверждавшие, "что они, то есть их народ, зовется рос" (Rhos) и что их правитель по имени Хакан послал их к византийскому императору ради дружбы. Людовик, всю жизнь сражавшийся с викингами, заподозрил неладное и выяснил, что в действительности они принадлежали к "народу свеонов" - были выходцами из Швеции [Вертинские анналы. С. 19-20].

    Можно, конечно, предположить, что причина, по которой Фотий игнорирует ранние столкновения Византии с народом рос, заключена просто в особенностях жанра - в эсхатологическом пафосе его "бесед". Но Фотию вторит и составитель ПВЛ: "В год 6360 (852) ... когда начал царствовать Михаил, стала называться Русская земля". Узнаем мы об этом потому, что при этом царе "приходила Русь на Царьград, как говорится об этом в летописании греческом" [ПВЛ. I. С. 18]. Последнее выглядит тем более странным, ибо та же ПВЛ на изначальный вопрос "откуда есть пошла Русская земля" дает иной ответ - русью назывались призванные из-за моря варяги, "и от тех варяг прозвася Руская земля" [ПВЛ. I. С. 18]. Очевидно, что именно первый

    4 Впрочем, уже в "Житии Георгия Амастридского" росы ассоциируются с язычниками Тавриды в античной традиции - "древнее таврическое избиение иностранцев" сохраняется у росов [Васильевский, 1915. С. 64-65]; ср. также рассказы об Арсе - "третьем центре" руся IX в., где избивают иностранцев (Петрухин, 1982). Показательно, что и в "Житии", наряду с античной мифологической ассоциацией зверств росов и жертвоприношений в храме Артемиды Таврической, приводится ветхозаветная параллель - упоминаются "беззакония", которые "много раз испытал Израиль".

    поход на Константинополь, вторжение руси в самый центр византийского мира означал ее "легитимизацию" и для византийского патриарха, и для русского книжника. Этот путь "легитимизации" русские князья повторяли на протяжении первых двух веков русской истории регулярно: практически каждые тридцать лет русь совершала поход на Константинополь или в пределы Византии. Эта периодичность, видимо, определялась традиционным для византийской дипломатии сроком действия договора о мире.

    И походы, и особенно договоры с греками имели отнюдь не только прагматическую - "экономическую" -значимость для Руси. В этих походах Русь действительно приобретала имя, наделенное более широким и вполне историческим значением по сравнению с полумифологизированным названием "рос". О разноплеменном войске Игоря, включавшем в 944 г. и варягов, и славянские племена, корсунцы (жители византийского Херсонеса) и болгары, согласно ПВЛ [I. С. 34], сообщали византийскому императору: "Идуть Русь". В договорах 911 и особенно 944 г. русь - "людье вси рустии" - противопоставляется грекам ("всем людям гречьским" [ПВЛ. I. С. 35]. Это противопоставление, как уже говорилось в гл. 1, отражает формирование нового этноса, народа, равного народу древнему, носителю цивилизации [ср. Насонов, 1951. С. 41]. Не потерял своего значения для Руси и Дунай: на Дунае останавливается войско Игоря в 944 г. и войско Владимира Ярославича в 1043 г. в ожидании выгодного мирного договора с греками. Заключением договоров русь добивалась признания греками нового народа и нового государства.

    Однако сам акт "признания" руси получил, естественно, принципиально различную оценку в Византии и на Руси: для Византии рос - варварский народ, чьи нашествия актуализируют эсхатологические пророчества, для руси появление ее имени в греческих хрониках равнозначно включению во всемирную историю. Так "далекий" и "неизвестный" народ обрел свое имя у стен Константинополя.

    Начало этой истории оценивалось по-разному: по-разному звучало и имя народа. При явной ориентации на византийскую традицию Русь, тем не менее, не называлась Россией (или Росией, как называет ее в сер. X в. император Константин Багрянородный) до XV в., когда это название было воспринято Московской Русью [Соловьев, 1958], а "русские люди" не звали себя росами. Можно понять, в частности, составителя ПВЛ, который не приемлет уничижительного византийского наименования: оно пригодилось позднее, когда уничижительный смысл стерся, а термин "Великороссия" стал соответствовать великодержавным устремлениям Москвы.

    Но что тогда заставило выходцев из Швеции называть себя "народом рос" в Ингельгейме в 839 г.? Ответ на этот вопрос давно был предложен сторонниками традиционного - летописного - происхождения названия русь: финно-язычные народы называют Швецию Ruotsi, Rootsi, что закономерно дает в древнерусском языке русь. Последние историко-этимологические разыскания показали, что эти названия восходят к др.-сканд. словам с основой на *rops-, типа ropsmardr, ropskarl со значением "гребец, участник похода на гребных судах". Вероятно, так называли себя "росы" Вертинских анналов и участники походов на Византию, и именно это актуализировало образ мифического народа Рос у Фотия [Мельникова, Петрухин, 1989]. Неслучайно у Фотия отсутствует упоминание Гога и Магога -народ рос вырывается из мифологического контекста описаний окраин ойкумены и включается в исторический контекст у "врат Царьграда".

    Вместе с тем становится ясным, что летописец, выводивший русь из-за моря "от варяг", руководствовался не просто поисками ^престижных" основателей государства (в таких случаях, в том числе и в древнерусской историографии, их род возводили, по меньшей мере, к Августу), а преданиями, так или иначе отражающими историческую действительность. Но предание о происхождении руси из Скандинавии летописцу нужно было согласовать с общим этноисторическим контекстом. Поэтому, как уже говорилось в гл. 1, в космологическом (этноисторическом) введении к ПВЛ о заселении земли потомками сыновей Ноя летописец помещает изначальную русь среди племен Скандинавии в "колене Афетове", составляя список: "варязи, свей, урмане, готе, русь". Таковы были методы и цели средневековых книжников вообще. Но по этому же пути

    пошли и многие современные исследователи, занятые поисками изначальной руси. Поскольку рода русь, равно как и рос в Скандинавии не обнаруживалось, то появлялась возможность, во-первых, объявлять все построение летописца тенденциозным сочинительством, а, во-вторых, "право" искать изначальную русь где угодно, в зависимости от того, насколько совпадали отыскиваемые аналогии с названием "русь": на Рюгене у ругиев, у кельтов-рутенов, иранцев-роксоланов, даже у индоариев [см. обзор: Мельникова, Петрухин, 1991; Агеева, 1990. С. 116-153]. Вариант одной из таких находок - "народ рус" сирийской хроники VI в. - приведен выше.

    Естественно, все эти поиски могли осуществляться лишь при решительном абстрагировании от контекста летописи, в частности, от того хрестоматийного пассажа, который (в отличие, скажем, от приведенного пассажа сирийской хроники) воспринимается как заведомо легендарный, внеисторический, и по давней научной традиции носит название "легенда о призвании варягов". Впрочем, легенда, как признают все исследователи, имеет вполне исторический фон - таков, по крайней мере, "этнический состав* северо-запада Восточной Европы, где происходят легендарные события: сло-вене новгородские, кривичи, меря, весь, чудь и варяги, собирающие дань. Легенда, якобы, начинается после того, как перечисленные племена, изгнав варягов, погрязли в усобицах: тогда они посылают "за море к варягам, к руси" с приглашением на княжение [см. главу 4, § 1]. Тогда "избрашася 3 брата с роды своими, пояше по собе всю русь и придоша; старейший, Рюрик, седе в Новегороде (в Ипатьевской летописи - сначала в Ладоге - В.П.), а другий, Си-неус, на Беле-озере, а третий Изборьсте, Трувор. И от тех варяг прозвася Руская земля" [ПВЛ, I. С. 18].

    § 3. "Три брата правителя* и "три центра" древней Руси. Фольклорный мотив и историческая традиция

    Действительно, мотив трех братьев выглядит вполне "фольклорно". Но и в фольклорном происхождении "легенде о призвании варягов" отказано. А.А.Шахматов полагал,

    что три брата объединены родством лишь у составителя ПВЛ, который знал о каких-то местных преданиях, существовавших в Новгороде, Изборске и Белоозере [Шахматов, 1908. С. 312 и ел.]. Эта мысль поддерживается Е.А.Рыд-зевской [Рыдзевская, 1976. С. 159 и ел.] и развивается в комментариях к академическому изданию ПВЛ ( в целом очень ценных и не устаревших), где предполагается, что местные предания сохранялись в памяти благодаря топонимам типа Рюрикова городища под Новгородом [ПВЛ, П. С. 236-237]. Но Городище под Новгородом в древнерусских памятниках никогда не называлось "Рюриковым" - это название имеет безусловно вторичный книжный характер. Тот же А.А.Шахматов отмечает, что самая ранняя запись местного предания о Синеусе в Белоозере относится к XVI в.

    На мысль об "искусственности" мотива о призвании трех братьев в летописи Шахматова навели не текстологические изыскания, а совершенно внетекстологическое соображение о том, что меньшие братья Рюрика сели в городах слишком незначительных для того, чтобы быть "столицами". Современная археология это соображение опровергает: и Новгород, и Ладога, и Изборск, и Белоозеро были форпостами славянской колонизации финноязычно-го севера, где славяне в финской среде столкнулись со скандинавами и где, судя по всему, восприняли от окружающего населения и название норманнов - ruotsi>pycь [Мельникова, Петрухин, 1989].

    Дело, однако, не в этом "опровержении". Фольклорные истоки "легенды о призвании" были продемонстрированы еще К.Тиандером [Тиандер, 1915], отнесшим летописный пассаж к "переселенческим сказаниям" о двух или трех братьях, возглавлявших переселение трети своего племени в далекие земли, делящих эти земли на три части и т.д. К таким сказаниям можно отнести и дошедшие до восточных авторов рассказы о трех видах русов IX в., их трех центрах - Арсе, Славе и Куйабе - и т.п. [Петрухин, 1982]. Показательно, что поздние исландские саги нередко делят Русь - Гардарики - на три части, при этом иногда дополняют реальное деление - Новгородскую землю (Хольмгардарики) и Киевскую землю (Кэнугарды) - мифологическим, помещают там Етунхейм, Страну велика-

    нов [см. Мельникова, 1986. С. 210]. Достаточно ясны глубокие космологические корни такого тернарного деления, в частности, в скандинавской традиции, согласно которой мировое древо Иггдрасиль имело три корня, простиравшихся к трем мифическим царствам - богов, великанов и преисподней; таким образом, мировое древо моделировало тернарное деление пространства не только в вертикальной, но и в горизонтальной проекции. Такое тернарное деление идеально вписывалось и в контекст ПВЛ, которая начиналась с общего космографического введения - расселения потомков трех сыновей Ноя, а также с легенды об основании Киева тремя братьями.

    Впрочем, все эти соображения также могут считаться "внешними" по отношению к собственно тексту ПВЛ -почему "легенда о призвании варягов" не может носить такой же искусственный характер, как и книжное предание об основании Киева? Ведь сам "стереотип" - мотив трех братьев, культурных героев - был задан летописцу библейской традицией.

    Дело в том, что увлечение исследователей "варяжской легенды" исключительно поисками летописных сводов, следов их контаминации и редактирования составителями ПВЛ, а прежде всего - "политических" мотивов их работы, иногда заслоняют не только фигуру летописца в его стремлении к истине [ср. Еремин, 1966. С. 62 и ел.], но даже и определенное единство самого текста. Именно презумпция искусственного происхождения "варяжской легенды" повлияла на то, как А.А.Шахматов объяснял ее текст: летописец написал, что братья-варяги "пояша по собе всю русь" потому, что знал об отсутствии среди скандинавских народов руси и хотел показать, что "всю русь" забрали с собой призванные варяги [Шахматов, 1908. С.340]. Поразительно, насколько проникновеннейший знаток древнерусских летописей отвлекся в данном случае от их текстов, ибо "вся русь" упомянута не только в варяжской легенде. От имени "всей руси" заключаются договоры с греками Олега и Святослава, тексты которых были включены в ПВЛ тем же ее составителем [ПВЛ. I. С. 26, 52]. Может быть, тексты договоров повлияли на такое оформление варяжской легенды? Видимо, нет, потому что в середине X в. Константин Багрянородный описывает со слов русского информатора полюдье русских князей, которые выходят к данникам - пактиотам - славянам из Киева "со всеми росами" [Константин Багрянородный. Гл. 9]. Ежегодный сбор полюдья предшествует, согласно сведениям византийского императора, походу росов на судах, которые им поставляют и продают пактиоты-славяне. Шведский исследователь Кнут-Улоф Фальк считает, что система сборов в поход на Византию у росов аналогична сборам морского ополчения в средневековой Швеции - ледунгу. Ледунг собирался в области на побережье Швеции - Рослаген, с которой не раз (начиная с А.Шлецера) связывали происхождение Руси: в действительности этот топоним содержит ту же основу *rops-, что и реконструируемые слова, означавшие гребцов-дружинников и давшие основу названия "русь".

    Таким образом, из контекста источников ясно, что выражение "вся русь" означало не какое-то конкретное племя, а дружину в походе на гребных судах; недаром в тексте "варяжской легенды", содержащемся в Новгородской первой летописи, слова "вся русь" заменены словами "дружина многа и предивна" [НПЛ. С. 107]. Это название княжеских дружин распространилось в процессе консолидации древнерусского государства на все непосредственно подвластные ему территории от Ладоги и Верхнего Поволжья до Среднего Поднепровья, дав наименование "Русской земле" и "всем людям Русской земли" - восточнославянской в своей основе древнерусской народности. Естественно, что это название было известно составителю ПВЛ прежде всего как этноним, и оно должно было занять место в обоих этнонимических рядах космографической части летописи - и среди скандинавских народов в соответствии с происхождением, и среди народов Восточной Европы в соответствии с современным летописцу положением (ср. гл. 1).

    Таким образом, в "легендарном" пассаже летописи просвечивает вполне исторический контекст, представления о котором основываются не на совпадениях и "нанизывании" фактов и гипотез, а на определенном соответствии структур - договорно-даннических отношений руси и славян ("по ряду" или наряду в летописи, "пакту" - у Константина Багрянородного), связанных, в частности, с организацией

    походов на Византию по пути "из варяг в греки"; сохранилась и "договорная" лексика - "вся русь", ряд, право [Мельникова, Петрухин, 1991; см. также гл. 4, § 1] и т.п.

    К очевидно легендарным известиям в "легенде о призвании варягов" остается отнести прибытие трех братьев на княжение и размещение их в трех городах. Однако и этот "фольклорный" мотив в летописи соотнесен с историческими реалиями - братья садятся в реальных городах. Упорное стремление разделить здесь "историю и сагу" заставило критиков текста "легенды о призвании" без достаточных оснований постулировать искусственность этого соотнесения легенды с историей. Но исторический контекст легенды, конечно, не дает оснований впадать и в другую крайность - буквально следовать летописному тексту.

    Как показал В.Н.Топоров, цели раннеисторического описания, каковым и была ПВЛ, заключались в том, чтобы включить исторические реалии в традиционную космологическую (в основе мифологическую) картину мира, систематизировав реалии на основе "общепринятой" космологической схемы [Топоров, 1973]. Разделять в этих описаниях традицию и реальность нельзя так же, как нельзя и механически подчинять их действию "фольклорных законов": суть здесь как раз в переходе от "фольклора" к "истории".

    Итак, в контекст легенды включены исторические реалии - не только древнерусские договорные формулы, но и города, а возможно, и имена трех братьев, имеющие отчетливое скандинавское происхождение. Проблема заключается в отборе этих реалий, принципе вычленения главного из общеисторического контекста в древнерусской истории.

    Означает ли это, что исторические реалии здесь искусственно "подведены" под традиционную космологическую (или этническую) структуру, как подчинена вводная часть ПВЛ и других раннеисторических описаний библейской традиции расселения "колен" трех сыновей Ноя и т.п.? Возможен ли вообще ответ на этот вопрос, ведь даже "самоописания" и "иноописания", взгляд "изнутри" и "извне", могут привносить совпадающие стереотипы, как, например, универсальное в средневековых описаниях мира деление Земли на три части (Европа, Азия, Африка - Ливия), совпадение преданий о трех братьях в библейской и

    иранской традиции, воспринятой многими восточными авторами. По их модели строятся, в частности, западнославянские книжные легенды о Чехе, Лехе и Русе (Велико-польская хроника) и т.п. При этом, конечно, фантастичность "для нас" не была фантастикой для составителей средневековых хроник - подобного рода "артефакты" были ничем иным, как главным способом описания, включения в систему и, стало быть, познания новых фактов действительности.

    Следует отметить, однако, что средневековыми авторами фиксировались и исторические факты, не приводимые ими в систему в соответствии с той или иной традицией, вне прямой связи с космологической моделью, особенно в тех случаях, когда описания ставили иные цели. Эти "факты" и представляют особый интерес для проблемы "история и сага" [см. Гуревич, 1973; Джаксон, 1993].

    Так, одна из исландских королевских саг (точнее -фрагмент "Саги об Олаве Святом") - "Сага об Эймунде" - повествует о подвигах варяга-наемника в далекой стране, на Руси (Гардарики), - это главное в ее сюжете, как и в сюжетах других подобных саг. И здесь не обошлось, как указал Тиандер, без мотивов переселенческого сказания: Эймунд - один из трех сыновей мелкого норвежского князька - бежит от преследования конунга Олава, число его дружинников - 600 (кратно трем) и т.п. Исторический фон, к которому приурочены подвиги Эймунда, близок к тому, что мы знаем о русской истории начала правления Ярослава Мудрого (Ярицлейва саги), у которого Эймунд оказывается на службе. Русь, согласно саге, поделена между тремя сыновьями Вальдамара (Владимира): Ярицлейв правит в Хольмгарде-Новгороде, старший брат Бурислейв - в Кэнугарде-Киеве (где, как известно по русским источникам, сидел Святополк; им был убит князь Борис, чье имя сопоставимо с именем Бурислейв), Вартилав (Брячислав) - в Палтескья-Полоцке. Варяги действительно принимали участие в княжеских распрях на стороне Ярослава, но Брячислав был не братом, а племянником Ярослава. Распределение земель после усобиц изображено сагой тенденциозно: после гибели Бурислейва Киев переходит не Ярицлейву, а Вартилаву, сам же Эймунд получает Полоцк [Рыдзевская,

    1978. С. 89-104]. На основании всех этих "фактических неточностей" можно было бы отнести известия Эймундовой саги к вымыслу, способствующему возвеличиванию скандинавского героя, если бы не особая роль в истории Руси конца X - первой половины XI в. именно Полоцка, наряду с Новгородом и Киевом. В Полоцке, до подчинения его Владимиром, правит норманн Рогволод, Владимир оставляет его в "отчину" насильно взятой в жены Рогнеде Рогволодовне и старшему сыну Изяславу. С тех пор князья - потомки Изяслава претендуют то на Новгород, то на Киев; в Полоцке, как в Киеве, а затем и в Новгороде, строится храм Святой Софии [Янин, Алешковский, 1971. С. 47-48]. Таким образом, три центра Руси претендовали на то, чтобы "моделировать" центр мира, сам Царьград со Святой Софией. Видимо, не случайны в этом отношении и известия "Саги об Эймунде". Вместе с тем, автор, представляющий совершенно иную традицию, - Титмар Мерзебургский, описывая те же распри князей после смерти Владимира, упоминает лишь трех его сыновей: двум отец оставил наследство, третьего - Святополка - держал в заточении; тот бежал к тестю, польскому королю Болеславу, который помог Святополку на время вернуть Киев [Титмар, VII, 72; VIII, 73].

    Следует учесть, что сам Владимир Святославич первоначально делил власть с еще двумя сыновьями Святослава - Олегом Древлянским и Ярополком Киевским5. Нако-

    5 "Сага о Тидреке Бернском", записанная около 1250 г. в Норвегии, также называет двух братьев Владимира-Вальдемара, но они носят имена Озантрикс (старший) и Илиас (младший). Сага контаминировала различные мотивы германского и русского эпосов: как предполагают, Илиас - это Илья Муромец, главный богатырь князя Владимира в русских былянах; отец трех братьев в саге, правитель Гардарики Гертнит-Ортнит, герой одноименной немецкой поэмы. Он, как и всякий конунг Гардарики в сагах, правит в Хольмгарде, но история его правления явно фантастична: он раздает детям земли, причем Озантрикс получает землю вильтинов (вильцей-лютичей на Эльбе), Вальдемар - Гардарики и Польшу (Пулиналанд), Илиас - Грецию [Веселовский, 1906]. Сага, таким образом, перечисляет славянские земли, известные скандинавам в Южной Прибалтике, по "Восточному пути" и "пути из варяг в греки" в эпоху средневековья. Однако история этих земель переносится из реального исторического времени в эпоху Великого переселения народов - эпическое время германского (в том числе скандинавского)

    нец, текст так называемого завещания Ярослава Мудрого, содержащийся в Новгородской Первой летописи, гласит: "И преставися Ярослав, и осташася три сына его: ветшии Иэяслав, а средний Святослав, меншии Всеволод. И разделяша землю, и взяша болшии Изяслав Киев и Новгород и иные городы многы киевськия во пределах; а Святослав Чернигов и всю страну въсточную и до Мурома; а Всеволод Переяславль, Ростов, Суздаль, Белоозеро, Поволжье [НПЛ. С. 160].

    Полоцк здесь не назван, так как он является отчиной Брячиславичей (знаменитого Всеслава Полоцкого), однако выделены новые три центра Руси, к которым "тянут" окраины, - Киев, Чернигов и Переяславль, связанные, опять-таки, с тремя братьями князьями. Историки указывали на парадоксальность такого выделения трех братьев: ведь у Ярослава было пять сыновей - помимо упомянутых трех наследников он имел еще Игоря, которому достался Владимир Волынский, и Вячеслава, занявшего стол в Смоленске. Возможно, текст завещания, записанный уже в 70-е гг. XI в., отражал скорее представления летописца об идеальном состоянии волостей и согласии триумвирата Ярославичей, чем историческую действительность [Насонов, 1969. С. 48^9; ср. Ключевский, 1987. С. 182; Пресняков, 1993. С. 35-41]. Однако сведения таких несхожих и явно независимых от русского летописания источников, как хроника Титмара и "Сага об Эймунде" повторяют сведения о трех братьях - князьях на Руси, при том, что у Владимира, как и у его сына Ярослава, было больше сыновей. Показательно, что именно три старших Ярославича, по летописи, решают судьбу меньших братьев и их столов.

    Похоже, что правление трех князей было некоей "парадигмой" древнерусского престолонаследия, сохранявшейся и при перемене столиц. Собственно, на эту парадигму

    эпоса. Сюжет саги - распря Аттнлы (Атли) и его союзника Тидрека (Теодориха) с Озантрнксом и Валъдемаром: Тидрек побеждает Вальдетяара и завоевывает Полоцк и Смоленск. Именно эпическое "внеисторическое" время дает составителю саги свободу для такого оперирования историческими реалиями и совмещения разнородных эпических мотивов; таким образом достигается и ощущение единства мира и его истории.

     (в отношении "лествичнои" системы престолонаследия, сложившейся после смерти Ярослава Мудрого) обратил внимание еще В.О.Ключевский. "В Сказании о Борисе и Глебе... читаем, что Ярослав оставил наследниками и преемниками своего престола не всех пятерых своих сыновей, а только троих старших. Это - известная норма родовых отношений, ставшая потом одной из основ местничества. По этой корме в сложной семье, состоящей из братьев с их семействами, т. е. из дядей и племянников, первое, властное поколение состоит только из трех старших братьев, а остальные, младшие братья отодвигаются во второе, подвластное поколение, приравниваются к племянникам: по местническому счету старший племянник четвертому дяде в версту, причем в числе дядей считается и отец племянника" [Ключевский, 1987. С. 182; ср., однако, Пресняков, 1993. С. 24]. В частности, на этом основании и при Ярославе его племянник Брячислав Полоцкий претендует на Новгород, после того как Ярослав "освободил" этот город, заняв Киев: видимо, не случайно в Эймундовой саге полоцкий князь принят за брата князей киевского и новгородского. Но в этом контексте предание о трех призванных князьях - братьях получает не фольклорную ретроспективу, а историческую перспективу.

    В тексте ПВЛ есть рубеж, которым летописец разделяет "сагу и историю", точнее, космологическое введение и предания о расселении славянских племен, основании Киева, с одной стороны, и начало Русской земли ("начася прозывати Руска земля"), с другой. Этот раздел - введение летописных погодных дат - относится к тому же 852 г. царствования императора Михаила, при котором, как уже говорилось, приходила Русь на Царьград, что и было отмечено в греческом хронографе. О том, что эта дата условна, писалось не раз [см. ПВЛ. П. С. 230]: для нас важен не выбор даты, а связь начала отсчета "истории" летописцем именно с "началом" Русской земли. При этом предание о призвании варягов помещено им в "исторической части" (под 862 г.), т. е. введено в актуальный исторический контекст, а не в область прочих преданий, примыкавших к космографии. Приводимые выше соображения позволяют заключить, что у летописца были основания для введения

    в исторический контекст именно этого предания, а не предания о Кие, Щеке и Хориве, отнесенного к "эпическому" прошлому.

    Конечно, нельзя упускать из виду, что летописец - свидетель княжеских усобиц - при составлении ПВЛ настойчиво проводил идею братства князей. При этом он обращался и к авторитету преданий - не только варяжского, но и славянского, о Кие и его братьях, и, прежде всего, библейского. Об этом свидетельствует дословное совпадение трех летописных пассажей [ср. Шахматов, 1908. С. 403-404, 458; Алешковский, 1971. С. 59]:

    Рассказ о Ное

    "Сим же и Хам и Афет, разделив-ше землю, жребьи метавше не пре-ступати никому же жребий братень, и живяхо кождо в своей части".

    Рассказ о смерти Ярослава

    "И тако раздели им грады, заповедав им не пре-ступати предела братня..."

    Рассказ о Ярославичах.

    "...Святослав же и Всеволод... преступивша заповедь отню... А Святослав... преступив заповедь отню, паче же божью. Велий бо есть грех престу-пати заповедь отца своего: ибо сперва преступиша сыно-ве Хамови на землю Симову..."

    Но традиция вела летописца не к вымыслу, а к исторической реальности, к пониманию русской истории как продолжения истории всемирной [Петрухин, 1990]. Эта традиция была не только способом описания и познания, но и действенной силой истории.

    § 4. "Внешняя Росия" Константина Багрянородного. Взгляд на Русь -"извне"

    В предыдущем параграфе говорилось о соответствии иноэтничной традиции - сюжета деления земли на три части между тремя братьями - собственно древнерусской. Такие соответствия - вполне естественны в космологических (раннеисторическях) описаниях [ср. Топоров, 1973]; нельзя, однако, упускать из виду упоминавшиеся различия во взглядах "извне" и "изнутри".

    Из "внешних" описаний, как уже говорилось, особое значение для ранней истории Руси имеет трактат Константина Багрянородного "Об управлении империей" (см. последние издания - 1989, 1991), составленный в 948-952 гг. В 9-ой главе трактата византийский император обобщает данные о Руси (Росии), в том числе по ее географии, которые во многом основаны на информации самих "росов" и поэтому считаются весьма достоверными. 9-я глава начинается с описания географии Росии: "...приходящие из внешней Росии в Константинополь моноксилы являются из Немогарда, в котором сидел Сфендослав, сын Ингора, архонта Росии, а другие из крепости Милиниски, из Телиуцы, Чер-нигоги и из Вусеграда. Итак, все они спускаются рекою Днепр и сходятся в крепости Киоава, называемой Самватас" [Константин Багрянородный. Гл 9. С. 44-45]. Отождествление перечисляемых Константином локусов с древнерусскими городами, как правило, не вызывает сомнений: Немогард - Новгород, Милиниска - Смоленск, Телиуца -Любеч, Чернигога - Чернигов, Вусеград - Вышгород, Киоава - Киев. Сложно решить проблему, какие из этих городов относятся к "внешней Росии" - при том, что о "внутренней Росии" у Константина речи нет.

    Комментаторы текста, исходя из того, что данные Константина Багрянородного основаны на информации "росов", стремились совместить "внешнюю Росию" с регионами, выделяемыми в более поздних русских летописях. Прежде всего отмечается традиционное и для русских памятников противопоставление Новгорода и Киева. Однако если соотносить Новгород с "внешней Росией", а Киев - с "внутренней", остается неясным, к которой из двух областей относятся прочие перечисленные города [см. лит.: Петрухин, Шелов-Коведяев, 1989]. Предположение, что они не входят ни во "внешнюю", ни во "внутреннюю" Росию, а принадлежат славянам (у Константина - данникам "росов"), не вполне согласуется с древнерусскими источниками: согласно "Повести временных лет" Вышгород в сер. X в. был "Ольгиным градом" (т. е. принадлежал княгине), а Чернигов, как показал А.Н.Насонов, уже входил в княжеский домен - Русскую землю в узком смысле [Насонов, 1951. С. 31].

    Другой подход к проблеме - попытка воссоздать границы "внутренней Росии", не упомянутой Константином. "Внутренняя Росия" отождествляется с Русской землей в узком смысле, территория которой наиболее обстоятельно была изучена А.Н.Насоновым (1951) по летописным данным XI-XII вв. Выделение Русской земли в узком смысле проецировалось исследователем и в X в. на основании договоров Руси с греками, где Киев, Чернигов и Переяславль относятся к княжескому домену. Исходя из этой гипотезы, Б.А.Рыбаков назвал Любеч северными, а Витичев - южными воротами "внутренней Руси" [Рыбаков, 1970а]. Но Чернигов, Вышгород и Любеч перечислены Константином Багрянородным в одном ряду с Новгородом вне очевидной связи с Киевом (Переяславль не назван вообще). В главе 37 трактата Константин противопоставляет "хору Росии" землям уличей, древлян и прочих славян - пактиотов росов; под "хорой Росии" А.Н.Насонов понимает Русскую землю в узком смысле. Однако судя по контексту 37 главы, Константин говорит лишь о южных границах Росии и хорах, с которыми соседят печенеги, поэтому сужение "хоры Росии" до Среднего Приднепровья едва ли правомерно. Кроме того, во всех перечисленных гипотезах неясным остается отношение Смоленска к внешней Росии.

    Эта неясность сохраняется и в том случае, если предположить, что внешняя Росия - это северная Русь с границей где-то между Новгородом и Смоленском [Оболенский, 1962]. Действительно, в русских летописях известно деление Руси на Верховную, Верхнюю землю или Верх, как назывались земли новгородские, и "низовские" земли (Киевщина), но Смоленск относился, как правило, к Верхней земле [ПВЛ. П. С. 350-351]. По Константину же, Смоленск скорее "тянул" к Киеву, так как полюдье там собирали росы, выходящие из Киева. Согласно реконструкции Б.А.Рыбакова, полюдье киевских росов охватывало все перечисленные Константином города (кроме Новгорода) [Рыбаков, 1982. С. 314 и ел.]; на этом основании их можно было включить в гипотетическую "внутреннюю Росию", но описание полюдья в трактате, вероятно, было неполным - помимо перечисленных славянских племен, платящих дань, Константин упоминает и прочих славян, а древляне, с которых также собирается дань, не включены Константином в "хору Росии". Создается впечатление, что список городов никак не связан с выделением "внешней" и "внутренней" Росии.

    Наконец, вероятно, что выделение внешней Росии производилось самими византийцами [Соловьев, 1957. С. 136], а не русскими информаторами Константина. С этой точки зрения показательно, что император в той же 9 главе помещает "всех росов" в Киеве, видимо, приняв за росов (как народ) обозначение великокняжеской дружины ("вся русь" Повести временных лет). Отсюда и стремление Константина отделить "хору Росии" от земель славян. Искусственность такого деления очевидна. Итак, несоответствие терминологии Константина древнерусским источникам заставляет поставить вопрос о том, не отражает ли "внешняя Росия" собственно византийскую традицию географических описаний.

    Поскольку разбираемый фрагмент 9 главы несет в себе прежде всего определенную географическую дефиницию, вполне правомерно рассмотреть вопрос о значении оборота т] Е^СО 'Ршаих в контексте географических представлений и землеописаний древности и средневековья.

    Как известно, первой - и большую часть истории человечества единственной - системой географического ориентирования в пространстве был географический эгоцентризм [Подосинов, 1978. С. 23-24]. Это означает, что наблюдатель (в том числе и ученый географ, приступающий к составлению землеописания) представлял себе точку своего местонахождения в данный момент времени как бы расположенной в центре всего известного ему земного пространства и описывал все интересующие

    его объекты последовательно по мере их удаления от этого воображаемого центра, двигаясь от близких к более отдаленным. Такое мироощущение было распространено вплоть до развитого средневековья, чем объясняется в частности и то, почему один и тот же человек в разные периоды своей жизни мог по-разному определять положение одних и тех же географических объектов.

    Одной из разновидностей охарактеризованной системы является ориентирование в пространстве при помощи подбора в той или иной местности реперов, вокруг которых (опять-таки по мере удаления от них) строится описание всех прочих географических объектов. Расположение же самих этих точек отсчета определяется в свою очередь также относительно местоположения наблюдателя. Такой метод положен в основу наиболее распространенного вплоть до развитого средневековья у самых различных народов жанра перипла, периэгесы, хореографии, итинерария - дорожника в самом широком смысле, как сухопутного, так и морского. Теми же причинами объясняются и различные принципы ориентирования карты у разных (а порой и одних и тех же) народов в разные эпохи.

    Далеко не сразу, но лишь постепенно, довольно поздно и далеко не повсеместно начинает пробивать себе дорогу вторичная система ориентации (что связано, главным образом, с прогрессом астрономии). Она может быть названа картографической, поскольку построена на абстрагировании от мелких местных ориентиров, связанных с местоположением наблюдателя в какой-то определенной точке земли, попытками выработать единые для всей земли принципы описания, системы координат, картографирования географических объектов. Но и однажды возникнув, эта новая система ориентирования не вдруг получает всеобщее признание, поскольку обыденное сознание долгое время не могло представить, какие выгоды можно извлечь из ее применения. Создавшиеся на этой основе системы описания земли воспринимались современниками и потомками их создателей как своего рода ученые курьезы книжников-теоретиков - и не более. Показательнее всего в этом отношении судьба "Географического руководства" Клавдия Птолемея (II в. н.э.). Его теоретические ос-

    новы (в отличие от практической информации, содержащейся в этом труде, и астрономической системы того же автора) вплоть до XV в. не находят себе применения. Лишь новое время, подготовившее и осуществившее Великие географические открытия, оказалось в состоянии осмыслить, переработать и поставить на службу практике географические принципы его сочинения. Самому Птолемею в практической части своего "Руководства" далеко не всегда удавалось преодолеть первичную систему ориентации.

    Ясно, что в рамках такой системы должны были получить (как это и случилось в действительности) самое широкое распространение такие по сути своей нетерминологичные, расплывчатые и точно не фиксируемые в пространстве определения местоположений географических объектов по отношению к наблюдателю, как "дальше" -"ближе", "справа" - "слева" и т.п. Чтобы не выходить за пределы греческой традиции, в русле которой идут и сочинения Константина Багрянородного, отметим, что именно на этом материале данная тенденция прослеживается едва ли не с исчерпывающей полнотой. Греческие географические сочинения предоставляют в наше распоряжение целую россыпь предлогов, наречий и производимых от них глаголов и других частей речи со значением "выше, за, вне, по ту сторону (лежать, находиться, идти)", что тождественно выражению "находиться дальше от наблюдателя" по сравнению с каким-либо более близким в каждом конкретном случае объектом; "по сю сторону, ниже, перед, внутри (находиться, лежать, идти)" - соответственно "находиться ближе к наблюдателю". В такую же зависимость от наблюдателя ставятся и определения "левой" и "правой" стороны.

    Так, в описании Среднего Востока Клавдием Птолемеем (VI книга) явно чувствуется, что источник Птолемея характеризовал области этой части света исходя из того, что сам он находился в ее центре. Так, в описании Скифии по сю сторону горы Имаон (букв.: "внутри [горы] Има-он") говорится: "и вдоль внешнего Имаона (=по ту сторону Имаона) тектосаки [обретаются]" [Ptol. Geogr. 6; 14, 9; здесь и далее перевод Ф.Ц.Шелова-Коведяева]. И далее [Ptol. Geogr. 6, 15, Ц: "Скифия по ту сторону [вне] горы Имаон ограничивается с Запада Скифией по сю сторону

     [внутренней] и саками... с юга же частью Индии то ту сторону [вне] реки Ганга" (так у Птолемея называется Индия, расположенная южнее Ганга).

    Вообще наречия EVTO'C;, evSotEOco употребляются в нейтральном значении "внутри - между" только в тех случаях, когда наверняка имеются установленные самим географом и ясные для него четкие рубежи, между которыми что-либо существует: "занимают же Сарматию большие племена: венеды вдоль всего венедского залива и севернее Дакии певкины и бастерны (бастарны), а вдоль всего побережья Меотиды языги и роксоланы, и глубже (=внутри, между) этих гамаксобии и аланы скифы" и т.п. Можно думать, что здесь мы имеем наглядные примеры того, как Птолемей перерабатывал данные первоисточника, подчиняя их новому, картографическому принципу описания земного пространства.

    Реликты первичной системы ориентации наблюдаются и в употреблении географом наречий av(c) и fcaxco: Ptol. Geogr. 6; 5, 62 - "А что еще южнее семи номов называется Фиваидой и верхними (т.е. дальними [от побережья]) областями" [cf.: Ptol, Geogr. 6; 5, 67] и т.п.

    Наконец, полностью сохранены Птолемеем традиционные названия областей - "Верхняя" (3, 9) и "Нижняя" (3, 10) Мисия; "Верхняя" (2, 14/15/) и "Нижняя" (2, 15/16/) Паннония, названные так в свое время за разную удаленность от побережья омывающих их морей; Скифия "по сю сторону" (6, 14) и "по ту сторону" (6, 15) горы Имаон, Индия "по сю сторону" (7,1) и "по ту сторону" (7, 2) Ганга и т.д. Уже сам факт того, что даже такой всеобъемлющий, энергичный и плодотворный ум, как Птолемей, в своем "Географическом руководстве" не смог окончательно преодолеть географический эгоцентризм, присущий его источникам, показывает, насколько глубокие корни имели такие представления в сознании людей того времени.

    Как мы упоминали выше, эгоцентристские тенденции господствовали в географической литературе Востока, Руси и Запада и в позднее средневековье вплоть до XV в. Не в последнюю очередь такому положению должно было способствовать и то, что в практической части труда Птолемея, оказавшей, в отличие от его теоретических основ,

    значительное влияние на географическую мысль средневековья, сохранились существенные реликты отвергаемого самим географом принципа землеописания. Такое противоречие между прокламируемыми принципами и их реальным воплощением должно было препятствовать восприятию идей Птолемея и возвращать географов к испытанным методам работы, поскольку уже сам труд Александрийца наглядно демонстрировал, какая непосильная для одного человека работа требуется для последовательного проведения картографического принципа в описании Земли. Такая задача была по плечу только географическим школам Нового времени.

    Поэтому уместно будет поставить вопрос: если географический эгоцентризм был имманентно присущ человеческому мышлению на протяжении столетий до Птолемея и после него, да, очевидно, в конечном счете и его собственному мировосприятию; если такие представления господствовали и в эпоху Константина Багрянородного, то вправе ли мы ожидать от венценосного писателя каких-либо иных воззрений? Думается - нет. Это тем более очевидно потому, что Константин в том же трактате упоминает "внутреннюю Персию" (гл. 22), имея в виду Хорасан, а также "Малую" или "Внешнюю Испанию" (гл. 21), сопровождая это упоминание прямой ссылкой на античную традицию - книгу Харакса "Эллиники". Видимо, к той же традиции следует относить и упоминание "страны ар-Русийа внешней" у ал-Идриси, повествующего также о внутренних и внешних басджиртах и т.п.

    В таком случае вернемся к значению наречия Е|Ш В географической литературе. Разобранные примеры показали, что наблюдатель, полагающий себя в центре описываемого им пространства, обозначал этим словом области и объекты "внешние", т.е. более удаленные от центра (самого наблюдателя) по сравнению с "внутренними", т.е. более приближенными к тому же центру. Именно в такой системе географического описания возможны и наполнены реальным смыслом антонимичные пары типа ev-cdg-гххдс, (1^ш), Ы)отёдсо-ё5;0"СЕда) и т.д., обыгрываемые в том числе и Птолемеем.

    Следовательно, "Внешняя Росия" Константина Багрянородного - "внешняя Росия" для него в буквальном гео-

    графическом смысле как для южного наблюдателя. Таким образом он определяет более северные (внешние, удаленные от него) области Руси по сравнению с южными (внутренними, близкими к столице Византийской империи) ее землями, видимо, Киевом, где император помещает "всех росов". Как было показано, такое достаточно механическое деление любой страны на "внешние" и "внутренние" области имеет глубокие корни в греческой географической литературе. Оборот "Внешняя Россия" не имеет самостоятельного политического значения, будучи чисто "географическим" определением.

    Наконец, еще один вывод. Стремление "совместить", согласовать данные разных традиций - в данном случае византийской (восходящей к античной) и древнерусской -не всегда может быть правомерным. Описание, данное "извне", может иметь собственные штампы, не согласующиеся с "автохтонным" восприятием. Так, "внешняя Росия" не находит прямого аналога в исторической географии собственно Руси.

    § 5. Начало Руси и Начальная летопись. Взгляд на Русь "изнутри"

    "Прорыв" Руси во всемирную историю, ее первое столкновение с миром цивилизации, породили, как мы видели, противоположные оценки и "взгляды" на новый народ и его страну. Для отстраненного взгляда "извне", со стороны византийских и арабских авторов, это был народ "неизвестный" и "неименитый", варварский, языческий; его происхождение связывалось, прежде всего, с народа-* ми-монстрами края ойкумены - Гогом и Магогом, князем Рос и т.п. В лучшем случае, когда возникала нужда в "объективном" описании "чужого" народа и страны, как у Константина Багрянородного или восточных авторов, повествовавших о трех видах руси [Петрухин, 1982], в средневековых трактатах перечислялись известные их составителям "реалии", относящиеся к описываемому объекту - города, реки, племена; но и здесь господствовал взгляд "извне", часто "навязывавший" не совпадающие с исторической реальностью принципы описания и т.п. (ср. предыдущий параграф).

    Историческое самосознание народа, формирующееся, прежде всего, в его социальной и интеллектуальной элите - в княжеском окружении и у "книжников", естественно, было направлено на выявление "реальных" (с точки зрения средневекового человека) истоков и "реального" родства с миром цивилизации (ср. в гл, 1). Проблема начала, исторических истоков была центральной проблемой для формирования самосознания. Центральной была эта проблема и для ПВЛ - Начальной летописи, формирующей взгляд на Русь "изнутри".

    Русский летописец (который назван в некоторых древнерусских памятниках Нестором) дал вполне однозначный ответ на вопрос, сформулированный им в начале ПВЛ -"Откуда есть пошла Русская земля": от призванных в 862 г. (лето 6370 от сотворения мира по летописной датировке) "варяг прозвася Руская земля" [ПВЛ. I. С. 18]. Это утверждение вошло во многие летописные своды и стало общим местом русской средневековой историографии. Почти та же фраза читается в Новгородской первой летописи младшего извода (НПЛ), составленной позднее, видимо, в XIII в. [см.: Словарь книжников. С. 246-247]: "От тех варяг, находник тех, прозвашася Русь, и от тех словет Руская земля" [НПЛ. С. 106]. Казалось бы, летописи не дают серьезных оснований для споров, по крайней мере, о происхождении названия русъ: но именно разночтения между ПВЛ и НПЛ привели к противоположным трактовкам начала руси. Дело в том, что ПВЛ сразу, в космографическом введении, где перечисляются народы мира, относит русь к варягам, а затем в начале легенды о призвании повторяет, что призывающие отправились за море "к варягам, к руси"; "сице бо ся зваху тьи варязи русь, яко се дру-зии зовутся свие (свей - шведы - В,П.), друзии же урмане (норманны - норвежцы - В.П.), анъгляне, друзии гъте (готы - жители Готланда - В.П.), тако и си", - комментирует летописец [ПВЛ. I. С. 18]. НПЛ, однако, не имеет подобного космографического введения (хотя во вступлении Киев сопоставляется с Александрией и Римом, т.е. "вводится" во всемирноисторическую ретроспективу), текст

    же самой легенды о призвании варягов не содержит отождествления их с русью. А.А.Шахматов, опираясь на сравнительно-текстологический анализ ПВЛ и НПЛ, предположил, что НПЛ сохранила предшествующий ПВЛ летописный свод, составленный в Киеве в конце XI в. и названный этим исследователем Начальным. Там русь не отождествлялась с варягами: это отождествление сделал составитель самой НПЛ, учитывая известную ему ПВЛ [Шахматов, 1908]. Однако последовательное применение методики самого Шахматова [см. из последних работ - Тво-рогов, 1976] показывает, что именно тексты о начале руси подверглись в НПЛ определенной деформации, и целостной концепции происхождения руси НПЛ не дает.

    Сопоставим тексты по шахматовской методике, не занимаясь историческими событиями, описываемыми в них (см. о них выше, § 2), но обратим внимание на их последовательность. После космографического введения, не содержащего дат, в ПВЛ говорится: "В лето 6360 (852 г.)...наченшу Михаилу царствовати, нача ся прозывати Руска земля. О семь бо уведахом, яко при семь цари приходиша Русь на Царьград, яко же пишется в летописаньи гречь-стем". Далее следуют сведения из "греческого летописа-нья" - хронографа (со вставками русского летописца) и легенда о призвании варягов, т.е. происхождении руси, походе двух варягов, бояр призванного князя Рюрика, -Аскольда и Дира - в Киев и на Царьград и т.д.

    В НПЛ после вступления о Киеве и русских князьях также начинается "датированная" часть: "В лето 6362. Начало земли Руской. Живяху кождо с родом своим на своих местех и странах, владеюща кождо родом своим. И быта три братия"... Далее текст об основателях Киева -братьях Кие, Щеке и Хориве, соответствующий космографическому введению ПВЛ - фрагменту о киевском племени полян, но не говорящий ничего о руси. О руси говорится лишь потом, в связи с походом на Царьград, но это очевидная вставка из того же греческого хронографа, так как она разрывает текст о полянах, который продолжается после описания поражения Руси под Царьградом. "По сих летех братиа сии (Кий, Щек и Хорив. - В.П.) изгибо-Ша"... и далее о хазарской дани на полянах, приходе варягов Аскольда и Дира в Киев [ср. о структуре этого текста-             Шахматов, 1908. С. 97-99, 322-323], и лишь затем - о призвании варягов, от которых "прозвашася русь".

    Такая непоследовательность в изложении НПЛ в сравнении с ПВЛ, когда неясно, откуда появляются "роды" полян, откуда совершает свой поход русь, откуда являются в Киев Аскольд и Дир и т.п., оставляет открытым вопрос о соотношении этих летописей в начальных пассажах.

    Можно считать очевидным, почему новгородский летописец XIII в. - составитель НПЛ - поместил вслед за главкой о начале Русской земли киевскую легенду. В греческом хронографе и использующей его данные ПВЛ русь-        это войско, осадившее Царьград, а для новгородца начала XIII в. (времени составления ПВЛ) Русь - это, прежде всего, Русская земля, как называли в Новгороде в эпоху раздробленности округу Киева. В той же Новгородской летописи под 1135 годом рассказано о распрях между "киянами" и черниговцами: новгородский посадник Мирослав пытался помирить их, но "не успев ничто же: силно бо възмутилася земля Руская" [НПЛ. С. 208; ср.С. 23]. "Русский" князь, сидящий в Киеве, в Новгородской летописи противопоставляется "новгородскому" [НПЛ. С.31; ср. С. 219]. Недаром введение к НПЛ начинается с "патриотического" утверждения о том, что "Новгородская волость" была "преже" Киевской - в Новгороде впервые появилась княжеская власть; "заглавный" же вопрос НПЛ стоит не о начале Руси, а о том, "како во имя назвался Киев" [НПЛ. С. 103]. В главке "Начало земли Руской" и дается ответ на этот вопрос - Кий основал Киев, а от полян "до сего дне... суть кыяне" - киевляне. Начало же Русской земли, Русского государства в НПЛ связано с варяжскими князьями, призванными в Новгород, в соответствии с "первенством" Новгородской волости.

    Тем не менее, и в начальных пассажах НПЛ отчетливо прослеживается южнорусский - киевский - Начальный свод. Дело в том, что и НПЛ постоянно "возвращается" к киевской легенде как к некоей "точке отсчета" для описываемых ею событий. После рассказа об основании Киева тремя братьями помещен рассказ (из хронографа) о походе руси на Царьград; после смерти трех братьев приходят

    хазары и обосновываются в Киеве Аскольд и Дир, "во времена" Кия, Щека и Хорива "новгородские люди" - словене, кривичи и меря - платят дань варягам. Для новгородца такая точка отсчета была бы странной, для киевлянина - естественной (эгоцентрической), что и подтверждается "Повестью временных лет".

    Составитель этого киевского свода также постоянно возвращается к киевским полянам: с их упоминания он начинает рассказ о расселении восточнославянских племен, о пути из варяг в греки, затем приводит собственно легенду об основании Киева, с полян начинает перечисление славянских "княжений", новый перечень восточнославянских племен, описание их обычаев, наконец, повествует о хазарской дани "на полянах". Повествование ПВЛ несравненно более пространно, чем в Новгородской летописи, и относится к космографической части, в то время как в НПЛ попадает в "историческую", после даты, связываемой с началом Русской земли. Вместе с тем очевиден и единый источник этих текстов - Начальный свод. Какой из текстов можно считать более близким к исходному? Исследователи обоих текстов давно отметили, что составитель ПВЛ после описания расселения славян и странствий Андрея Первозванного по пути "из варяг в греки" приводит рассказ о полянах и братьях Кие, Щеке и Хориве, но до упоминания самих варягов пишет: "и до сее братье бяху поляне", т.е. забегает вперед. Это дает основание усматривать в ПВЛ следы переработки Начального свода, сохранившегося лучше в НПЛ [Насонов, 1969. С. 71]. Однако обращение к соответствующему тексту НПЛ не проясняет ситуации. Сразу после главки "Начало Руской земли" там говорится: "живяху кождо с родом своим, на своих местех и странах". Эти слова целиком соответствуют как раз тексту ПВЛ о полянах [I. С. 12], но в ПВЛ они понятны -ведь перед этим рассказано о расселении славян, а в НПЛ нет космографического введения. И дело здесь не только в смысле - понятности контекста летописи, - но и в "форме", точнее "формуле", которую и представляет собой фраза "живяху кождо с родом своим...": это не просто "общее место" космографического введения ПВЛ - фраза восходит к библейской "Таблице народов", описывающих рас-

    селение "народов в землях их, каждый по языку своему, по племенам своим, в народах своих" [ср. Бытие X. 5; 31]. На основе "Таблицы народов" строились космографические введения большинства средневековых хроник, в т.ч. византийских (Малалы, Амартола) и ПВЛ. Видимо, и текст Начального свода, использованный в НПЛ, содержал космографическое введение, отброшенное новгородским летописцем XIII в. как "ненужное" для его специальных задач (происхождение Новгородской и Киевской волости), но использованное ПВЛ, выяснявшей, "откуда есть пошла Русская земля". Новгородец искусственно перенес главку "Начало Русской земли" в начало оборванного им текста. Таким образом обе летописи использовали Начальный свод, но его текст подвергся трансформации и в ПВЛ, и в НПЛ, причем изложение в редакции ПВЛ было более последовательным.

    Еще одно текстологическое наблюдение позволяет проследить различие в подходах к истории у новгородского и киевского летописцев. Как уже отмечалось, и тот, и другой сохранили "главенствующую" позицию полян в описании начальной истории. При этом в ПВЛ поляне противопоставлены прочим племенам, как имеющие обычай "кроток и тих" - живущим "звериньским образом", творящим "поганые" обычаи и т.п. [ПВЛ. I. С. 14-15]. В НПЛ сказано, как и в ПВЛ, что поляне "беша мужи мудры и смыслени", однако, далее отмечено: "бяху же погане, жруще озером и кладезем и рощением, яко же прочий погани" [НПЛ. С. 105]. Неясно, возобладал ли здесь "новгородский патриотизм", поддавшись которому, летописец приравнял полян к "прочим поганым", но ясно, что Полянский "эгоцентризм" последовательнее выражен в ПВЛ.

    "Эгоцентрическая" система описания окружающего мира (упомянутая в предыдущем параграфе), описание изнутри со всей очевидностью проявляется в ПВЛ: поляне были для киевского летописца "своим" племенем, он описывает расселение и даже нравы прочих славян со своей "полянской" точки зрения. Та же точка зрения была несколько замутнена составителем НПЛ, но она сохранилась в пассажах новгородской летописи, восходящих к Начальному    своду.    Из    отброшенного    новгородцем

    космографического введения эти пассажи, видимо, были перемещены в "историографическую" часть (и снабжены неточными датами), но чего решительно нельзя усматривать в этих пассажах - так это хронологической последовательности в изложении событий: здесь очевидно "циклическое" возвращение к исходному историографическому мотиву (свойственное в целом "хронографической" манере изложения - ср. Творогов, 1976).

    Между тем, именно такую хронологическую последовательность усматривал в сведениях НПЛ Шахматов, считая эти сведения восходящими к Начальному своду и даже еще более древнему (и совершенно гипотетическому) "Древнейшему своду" [ср. Шахматов, 1908. С. 322-323]. Подход этот был не нов. Первым, кто усмотрел непосредственнную хронологическую последовательность в известиях русских летописей о древнейших киевских князьях, был польский хронист XV в. Ян Длугош. Он прямо возводил Аскольда и Дира к Кию, Щеку и Хориву. Но Ян Длугош не был настолько наивен, насколько наивными оказались некоторые современные авторы, некритично воспринявшие его построения. Дело в том, что польский хронист стремился обосновать претензии Польского государства на Киев и поэтому отождествил киевских полян с польскими, Кия считал "польским языческим князем" и т.д. [Флоря, 1990. С. 22-23]. Ссылаясь на эти построения, некоторые историки относили Аскольда и Дира к "династии Киевичей" [ср. Рыбаков, 1982. С. 307 и ел.].

    Эти попытки не имеют основания: А.А.Шахматов не отрицал, что Аскольд и Дир - скандинавы, а не поляне. Более того, как образованнейший филолог, он разделял принятую большинством языковедов скандинавскую этимологию имени русъ. Но, "механически" следуя изложению НПЛ, где приход Аскольда и Дира в Киев описан ранее, чем призвание варягов в Новгород, Шахматов предположил, что и сама русь появилась в Киеве раньше (с Аскольдом и Диром), чем варяги в Новгороде.

    Этому появлению варягов в Киеве, описанному в ПВЛ под 882 г., а в НПЛ точно не датированному, Шахматов придавал особое значение. Чтобы объяснить, каким образом скандинавская русь оказалась на юге, в Киеве, прежде варягов, Шахматов принужден был "переписать" летопись и домыслить ряд эпизодов русской истории. Вопреки известиям ПВЛ, равно как и НПЛ, он предположил, что варяги, которые собирали дань с новгородских людей и были ими изгнаны, в действительности назывались русью. "Полчища" этой "руси", однако, успели до того овладеть Киевом. "Русский" князь, узнав об отложении новгородского севера, собрался в поход против новгородцев (как это сделал Владимир Святой, узнав об отложении Ярослава, сидевшего в Новгороде), тогда те и призвали варяжских князей (наиболее последовательно это построение изложено А.А.Шахматовым в популярной работе - см.: Шахматов, 1919. С. 59 и ел.; ср.: Шахматов, 1908. С. 326 и ел.; шах-матовское построение оказало влияние на отечественную историографию - ср. Пресняков, 1993. С. 285-287 и др.). Варяги же восприняли название русь лишь в Киеве, где они появились с князем Игорем (или Олегом).

    В НПЛ о вокняжении Игоря сказано: "беша у него ва-рязи мужи словене, и оттоле прочи прозвашася русью" [НПЛ. С. 107]. Фраза, вроде бы, свидетельствует о том, что название русь распространилось с варягами (и слове-нами новгородскими) на "прочих". Однако "прочие" в рукописи НПЛ (т.н. Комиссионный список) - вставка на полях, и Шахматов считал это слово также заимствованным новгородским летописцем из ПВЛ. "Вставка слов "и прочи", - писал он, - весьма характерна для ПВЛ, которая проводит тенденциозно историю варяжского происхождения руси: теория эта находила себе опровержение в соответствующем месте Начального свода, ибо оказывалось, что варяги прозвались русью только после перехода в южную Русь, но вставка слов "и прочи" устраняла возникшее было затруднение. Следовательно, Начальный свод сообщал о том, что варяги (или варяги и словене) назвались русью только перейдя, осевши в Киеве" [Шахматов, 1908. С. 299].

    Казалось бы, скрупулезным исследователем летописных текстов учтено все, включая палеографию, и вторич-ность, а стало быть, и искусственность отождествления варягов и руси становится очевидной. Но и дальнейший ход мысли Шахматова, и усилия его последователей показали, что возможности дальнейшего изучения и иного понимания летописи не исчерпаны. В частности, для понимания летописных слов необходимо исследовать их общий контекст, прежде всего - летописные формулы. Такая летописная формула проясняет и смысл слов "оттоле (с тех пор) прозвашася русью". Рассказывая о завоевании венграми Паннонии, летописец пишет: "угри (венгры - В.П.) прогнаша вольхи, и наследиша землю ту, и седоша с словены, покоривше я под ся, и оттоле прозвася земля Угорьска" [ПВЛ. I. С. 21] - ср. упомянутую не раз фразу: "от тех варяг... прозвася Руская земля". Завоеватели-венгры приносят свое имя на покоренную землю, подобно руси Олега и Игоря - только так можно понимать сами летописные тексты.

    Поскольку шахматовская интерпретация противоречила как тексту НПЛ, так и ПВЛ, где говорится, что Русская земля прозвалась "от варяг", а не наоборот, то исследователю пришлось вновь "исправлять" летопись. Он отметил [Шахматов, 1908. С. 300], что НПЛ дает существенную именно для Новгорода конъектуру, ибо в ПВЛ сказано, что "от тех варяг... прозвася руская земля", тогда как в Новгородской летописи добавлено: "прозвашася Русь, и от тех словет Руская земля", т.е. опять-таки проведено различие между древней русью - варягами и современной летописцу Русской землей. Шахматов считал, что эти слова попали в НПЛ не из Начального свода, а из ПВЛ, через протограф т.н. Синодального списка НПЛ [Шахматов, 1908. С. 300-301], но сам этот текст, как известно, не сохранился, объем утраченных листов Синодального списка и соответствующих начальных пассажей НПЛ младшего извода совпадает, а "в сопоставимой части оба извода очень близки" [см.: Словарь книжников. С. 247]. Шахматов же, вместо неполной тавтологии, имеющей очевидный различительный смысл (русь-дружина/Русская земля), предлагает совершенно тавтологическую конъектуру - "от тех варяг... прозвашася варяги". Чтобы высвободиться из этой тавтологической ловушки, Шахматов строит на основе первой гипотезы вторую: из реконструированной фразы "от тех варяг прозъвашася варягы, и суть новъгород-стии людие до днешняго дьня отъ рода варяжьска, преже бо беша словене", он делает вывод о том, что варягами

    прозвались... словене новгородские, подобно тому как на юге поляне восприняли от скандинавов название "русь". Едва ли можно принять допущение Шахматова, что слова "от рода варяжьска" относятся к новгородским мужам, чей род возводился к осевшим в Новгороде варягам, ведь речь в летописи идет не о знатных "мужах", а о простых "людях". Д.С.Лихачев убедительно предположил, опираясь на летописный контекст, что летолись имеет в виду смену словенской волости властью призванных варягов• ср. послов "от рода русского" - княжеского рода - в договорах с греками. Если поляне действительно восприняли название русь, как об этом сообщает летопись, то словене не только никогда не назывались варягами, но в аутентичных источниках XI в. противопоставлялись им. уже в "Русской правде" Словении - местный житель, варяг - иноземец (см. гл. 3, § 3). И если, открыто отождествляя русь и варягов, составитель ПВЛ прибегает к специальным разысканиям и комментариям, то для поисков подобного отождествления словен и варягов в источниках оснований нет.

    Кто же ближе к истине - летописец, отождествляющий русь и варягов, или исследователь летописи, противопоставляющий их? Сама историческая ономастика безусловно свидетельствует о том, что русъ - более древнее слово, чем варяги: первое отражено уже в источниках IX в., второе встречается впервые в византийской хронике под 1034 г. [Cedren II. 508: см.: Васильевский, 1915. С. 216-218]. В ПВЛ варяги впервые отличаются от руси -дружины князя Игоря - под 941 г., когда князь посылает "по варяги многи за море", зовя их в поход на греков [ПВЛ. I. С. 33]. Первоначальное значение слова варяг - "наемник, принесший клятву верности" [var, ср. Фасмер I. С. 276]: это название отличало наемников от руси - княжеской дружины - и распространилось в русской традиции с XI в. на всех заморских скандинавов. Такое различение варягов и руси делает малоосновательным все построение Шахматова, и не только потому, что в этом построении варяги не клянутся в верности русским князьям, а напротив, расправляются с ними (как Олег с Аскольдом и Диром). Дело в том, что дружина призванных варяжских

    князей называлась в летописи "вся русь" (а не варяги, как настаивал Шахматов, 1908. С. 326), и это был не домысел летописца, а аутентичная "договорная" терминология, свойственная русской традиции и в X в. [см. § 3 данной главы, а также главу 4, § 1]. Призванные новгородскими племенами варяги назывались русью, и ученый комментарий летописца лишь относил эту русь к известной в русской средневековой традиции группе народов - к варягам. Построение Шахматова не позволило обнаружить каких бы то ни было следов "южной Руси" в летописных текстах: Аскольд и Дир в ПВЛ и НПЛ названы варягами, а не русью, сидя в Киеве, они владели не Русской землей, а Полянской - "Польской" (ПВЛ), "Полями" (НПЛ).

    Тем не менее именно концепция южного происхождения руси была подхвачена нашей историографией, особенно с 40-х гг., начиная с работы М.Н.Тихомирова (1947). Парадоксальным в этом восприятии шахматовской концепции было то, что ее "историческое" обоснование - завоевание Киевской земли норманнами-русью до призвания варягов - было решительно (и справедливо) проигнорировано как "уступка норманизму", но и текстологические изыскания, как правило, также игнорировались: таким образом, исследовательский поиск Шахматова превращался в историографический штамп, прикрывающий авторитетом Шахматова конструирование "начальной Руси", основанное на некритическом отказе от исследования прямых сообщений летописи.

    Чтобы не быть голословным, обратимся к наиболее распространенному варианту концепции "южного" происхождения руси. Поскольку в реконструируемом Шахматовым Начальном своде не было никаких реальных следов южного происхождения руси, сторонники этой концепции использовали ПВЛ, а именно то единственное место, где поляне отождествляются летописцем начала XII в. с русью: "поляне, яже ныне зовомая русь". Вырывая из контекста ПВЛ эту фразу, которую сам Шахматов считал вставкой [Шахматов, 1940. С. 91], исследователи (Н.К.Никольский, Б.А.Рыбаков, А.Г.Кузьмин) усматривали в ней фрагмент "истинной" концепции происхождения руси, по недомыслию или недосмотру не уничтоженный первыми

    норманистами - редакторами летописи, проводившими тенденцию отождествления руси и варягов. При этом летописец в лучшем случае объявлялся "литературным закройщиком" [Никольский, 1930. С. 28], в худшем -подозревался в прямой диверсии: "Чья-то рука, - пишет Б.А.Рыбаков, - изъяла из ПВЛ самые интересные страницы и заменила их новгородской легендой о призвании князей-варягов" [Рыбаков, 1982. С. 142]. Однако обращение к контексту ПВЛ обнаруживает вполне определенную соотнесенность этого фрагмента с общим замыслом летописца, очевидным уже в космографическом введении (см. гл. 1).

    Как уже отмечалось, статья, где поляне отождествляются с русью, современной летописцу, помещена в ПВЛ под 898 г., и речь в ней идет о возникновении славянской письменности (этот сюжет А.А.Шахматов выделял как самостоятельное "Сказание о преложении книг"). Задачей летописца, повествующего о судьбах Руси, было включение руси в число народов, воспринявших славянскую письменность, подобно тому как в космографическом введении, повествуя о всемирной истории, он включает русь в круг народов мира. Поэтому летописец подчеркивает единство славянского языка и вкратце, но в той же последовательности, что и в космографическом введении, перечисляет славянские народы - "морова, и чеси, и ляхове, и поляне, яже ныне зовомая русь"; при этом в космографическом введении за ляхами следуют поляне и другие племена Польши, и лишь затем - одноименные им поляне днепровские. Таким образом, летописец нашел наиболее подходящее место для "естественного" включения руси в круг славянских народов, первыми принявших славянскую письменность (а не перепутал западных полян и восточных, как считал, например, Г.С.Ильинский) [см. также: Насонов, 1969. С. 18 и ел.]. Завершение сказания соответствует общей концепции ПВЛ: "словенский язык и рускый одно есть, от варяг бо прозвашася русью, а первое беша словене" [ПВЛ. I. С. 23]. Каковы бы ни были источники "Сказания о преложении книг" [ср. Флоря, 1985; Живов, 1992], летопись не дает оснований для выделения "двух концепций" происхождения руси.

    Если же вернуться к пассажу о распространении имени русъ после захвата Олегом (Игорем) Киева, то придется заключить, что поляне и были среди "прочих", прозвавшихся, согласно ПВЛ, русью. Они входят в войско Олега, которое тот ведет на Царьград в 907 г. [ПВЛ. I. С. 23], а последний раз упоминаются уже в войске Игоря: в 944 г. Игорь "совокупив вой многи, варяги, русь и поляны, словени, и кривичи, и тиверьце, и печенеги наа... поиде на греки" [ПВЛ. I. С. 33-34]. М.Н.Тихомиров обратил внимание на то, что поляне здесь "сближены" с русью, которая отличается от варягов [Тихомиров, 1947. С. 70]: это и естественно, так как русь уже обосновалась и "прозвалась" в Полянском Киеве, а за варягами Игорь специально посылал за море, зовя их на греков. Тот же автор заметил, что поляне не упоминаются среди славянских племен - данников руси в трактате "Об управлении империей" византийского императора Константина Багрянородного, писавшего в середине X в. [Тихомиров, 1947. С. 77]: вероятно, процесс слияния полян и руси зашел в это время довольно далеко. Вместе с тем и у Константина нет полного списка данников росов: он завершает список упоминанием неких "прочих Славиниев" - "прочих славян"; здесь мы встречаем тот же средневековый "штамп", который затрудняет понимание источника.

    Признание того, что отождествление полян с русью не противоречит "варяжскому" происхождению имени русъ, еще не означает, что отождествление варягов и руси в летописи отражает историческую реальность, а не является домыслом летописца. Вместе с тем, просто придумать такое отождествление без всяких на то оснований средневековый автор не мог. Это хорошо осознавал Шахматов, лучше, чем кто бы то ни было понимавший принципы составления летописных сводов, опирающиеся на предшествующие летописи и традиции. Поэтому Шахматов обратился к поискам источника, на основании которого летописец мог отождествить русь и варягов [ср. Шахматов, 1940. С. 57].

    Казалось бы, этот источник был хорошо известен, и о нем прямо говорится в ПВЛ: это греческий хронограф, "Хроника" Амартола, точнее - его Продолжателя, в славянском переводе которой говорится о руси Игоря, напавшей на Константинополь в 941 г., как о людях, "от рода варяжьска сущих" [Истрин, 1920. С. 567; ср. Продолжатель Феофана. С. 175]. На это место в хронографе обратил внимание уже один из столпов традиционного антинорманизма XIX в. С.А.Гедеонов; то обстоятельство, что летописец почти механически перенес это отождествление в русскую летопись, представлялось очевидным Б.А.Рыбакову, М.Х.Алешковскому и др. Но все оказалось не так просто: дело в том, что в греческом тексте нет упоминания "варяжского рода" - сам термин "варяги", как уже говорилось, распространяется в греческой хронографии лишь в XI в. В хронографе сказано, что русь происходит от рода франков [ср.: Ловмяньский, 1985. С. 210]. В древнерусской традиции этому этнониму соответствовало имя фряги (фрязи), но не варяги: заподозрить переводчика и, тем более, летописца в какой-либо путанице трудно, ибо и в космографическом введении к ПВЛ "фрягове" упоминаются наряду с "варягами". Учитывая все это, Шахматов попытался предложить этимологию слова варяг из греч. "франк", но эта попытка была отвергнута филологами [см. Фасмер I. С. 276]. Кроме того, как раз в соответствующем хронографу летописном описании похода Игоря нет отождествления руси ни с "фрягами", ни с "варягами". Стало быть, переводчик или древнерусский редактор славянского перевода сознательно исправил греческий текст, изменив "род франков" на "род варяжский", следуя все той же традиции о варяжском происхождении руси1. Итак, очевидно, что традиция, которой следовал русский летописец, была аутентичной, сохранялась не в записях чужеземцев, а в памяти самого русского народа.

    1 Н.Н.Дурново считал, что переводчик или переписчик работал, опираясь на летопись, что, видимо, соответствует действительности: в русский перевод хронографа были вставлены имена Аскольда и Дира и т.п. [ср. ПВЛ. II. С. 246-247].

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 11      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.