ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Б. Н. ФЛОРЯ. Древнерусские традиции и борьба восточнославянских народов за воссоединение - Возрождение Великороссии и судьбы восточных славян - В.Т. Пашуто - История Киевской Руси - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 7      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.

    ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Б. Н. ФЛОРЯ. Древнерусские традиции и борьба восточнославянских народов за воссоединение

     

    Древнерусские традиции в общественной жизни восточных славян XV—XVI вв. и объединительная политика Русского государства

    истории Восточной Европы XIV—XV вв. были временем, когда на основе единой древнерусской народности формировались три различные восточнославянские народности с присущими им особенностями языка, культуры и быта. Вместе с тем скла­дывавшиеся новые народы сохраняли сознание единства про­исхождения, близости языка и культуры, общности историче­ской судьбы.

    Сохранению и укреплению этого сознания способствовали развивавшиеся, несмотря на государственные границы, разнообразные связи между восточ­нославянскими землями. Для иллюстрации масштаба этих связей к концу XV в. представляется целесообразным привести некоторые данные о свя­зях Киева и русских земель на рубеже XV—XVI вв. В 1460 г. в Киево-Печерском монастыре составлена была новая редакция знаменитого па­мятника древнерусской литературы «Киево-Печерского патерика». Уже в 1462 г. с рукописи этой редакции была сделана копия в кремлевском Вознесенском монастыре \ В конце XV — первой половине XVI в. был составлен Помянник Киево-Печерской лавры, куда были внесены лица, связанные с монастырем и делавшие пожертвования.

    В него с «князем великим Иоанном Васильевичем Московским» впи­саны и виднейшие вельможи русского двора, такие, как кн. И. Ю. Пат­рикеев и С. И. Ряполовский, и более скромные представители москов­ской знати (кн. М. В. и С. В. Ромодановские, М. А. Плещеев — первый русский посол в Турции), и рядовые члены двора (Н. В. Дур­ного, Г. Д. Баба), и выходец из богатого московского купечества, известный деятель русской культуры В. Д. Ермолин, и представители духовенства («старец» Киприан из Новгорода, «игумен спасской из-за Яузья» Ксенофонт, священник Иоанн из Калуги), и простые люди из разных русских городов2.  К  этому следует добавить  и  несколько  рукописей, переписанных в это  время  в  Кпево-Печерском  монастыре рус­скими писцами3.

    Существенной частью этих развивавшихся связей было стремление обеих сторон к сохранению общего исторического наследия, овещест­влявшегося прежде всего в летописных сводах — хранилище общей исто­рической памяти восточнославянских народов. Здесь в первую очередь следует отметить желание ознакомиться с неизвестными в данном райо­не историческими памятниками и тем обогатить свои представления о-древнерусском прошлом.

    Об особой интенсивности контактов именно в этой области говорит-тот показательный факт, что некоторые памятники домонгольского ле­тописания дошли до нас в письменной традиции совсем не тех мест,. где они возникли. Так, единственная копия иллюстрированной рукописи владимирского свода начала XIII в. была сделана где-то в середине XV в. в Смоленске — так называемая Радзивилловская летопись4. Дру­гой памятник северо-восточного летописания того же времени, так на­зываемый Летописец Переяславля Суздальского, сохранился лишь в со­ставе «Летописца русских царей» — компиляции, составленной в XV в. на «Западе или Юго-Западе Руси» 5. С другой стороны, киевский свод конца XII в. в особой редакции, отличающейся от использованной в Ипатьевской летописи, известен нам лишь в составе сводов, возникших в XV в. в Северо-Восточной Руси6.

    Другое явление, показательное для отношения восточнославянских народов к своей исторической традиции,— это стремление к созданию крупных произведений, которые охватывали бы материал по истории всей древней Русской земли, где в едином синтезе были бы объединены данные   исторической   традиции   различных   древнерусских   центров.

    В известной мере такие попытки можно отметить и в летописании более раннего времени: так, в новгородском летописании первых деся­тилетий XIII в. очевидны следы использования владимирского источни­ка, киевский свод конца XII в. представлял собой соединение ряда юж­норусских источников с обширными извлечениями из летописи Всеволо­да Большое Гнездо. Однако действия книжников XV в. далеко превосходят более ранние попытки по размаху своих опытов п по их последовательности. Тенденция развития выступает совершенно ясно при сопоставлении между собой главных общерусских сводов XV в.

    Уже в общерусском своде начала XV в. (так называемой Троицкой летописи) была сделана попытка дать изложение истории Руси на основе летописной традиции разных исторических центров (не только отдельных княжеств Северо-Восточной Руси, но и Новгорода), но в этом случае речь шла лишь об эпохе, современной автору, а для более раннего времени в основу изложения был положен так называемый свод 1305 г., отражавший в своем рассказе о Древней Руси лишь традицию одного из вариантов владимирского летописания.

    Важным новым шагом по пути к созданию подлинного общерусско­го по характеру свода стало появление в первой половине XV в. памят­ника, послужившего общим источником Новгородской IV и Софийской I летописей. В нем была сделана попытка объединить на всем протя­жении повествования летописную традицию Северо-Восточной Руси с летописной традицией Новгорода. Был также пока еще в скромных раз­мерах привлечен и южнорусский источник, близкий к Ипатьевской ле­тописи. Возникший в результате этого синтеза текст (и прежде всего его часть, содержащая повествование о Древней Руси) лег затем (с не­которыми вариациями) в основу сводов, возникавших во второй полови­не XV в. в различных центрах Северо-Восточной и Северо-Западной Руси.

    Как своего рода завершающий шаг в создании общерусской лето­писной традиции о Древней Руси можно рассматривать создание в 60—70-х годах XV в. в Москве нового общерусского свода. Основа по­вествования, заимствованная из предшествующих сводов (традиции и Троицкой, и Новгородско-Софийской), была здесь дополнена как широ­ким (а не выборочным) привлечением южнорусского источника, так и использованием особого владимирского свода, известия которого за пер­вую треть XIII в. отличались от традиции, отраженной в Лаврентьев-ской летописи7. Разумеется речь шла не о бессистемном накоплении материала — известия собирались и группировались в связи с полити­ческими концепциями той среды, в которой они создавались. Бесспорно, однако, что при этом одной из главных тенденций летописания XV в. было дать действительно «общерусскую» историю Древней Руси.

    Характерно, что все указанные памятники возникли на землях Се­веро-Восточной и Северо-Западной Руси, в то время как на украинских и белорусских землях подобных произведений не появилось. В этом ска­зались различия в реальном положении отдельных частей старой Рус­ской земли в XV в. Для земель Северо-Западной и Северо-Восточной Руси — очага формирования великорусской народности — XV век был временем резкого ослабления тяготевшего над ним монголо-татарского господства и значительных сдвигов в традиционной политической струк­туре, отражавших процесс объединения русских земель вокруг Москвы. С развитием этого процесса усиливался интерес к историческому прош­лому, усиливалось сознание единства Руси, и поэтому само прошлое во все большей мере отождествлялось не с традицией какой-либо одной земли, хотя бы и опиравшейся на «Повесть временных лет», а со всей исторической традицией Древней Руси.

    Таких сдвигов не было и не могло быть на украинских и белорус­ских землях, оказавшихся под властью литовских и польских феодалов. Однако и эти земли не остались в стороне от перемен, происшедших в XV в. в деле познания исторического прошлого. Во второй половине XV—начале XVI в. развернулся внимательно прослеженный в работах А. А. Шахматова процесс проникновения и распространения в белорус­ской и украинской среде возникших в Северо-Восточной и Северо-За­падной Руси общерусских сводов. Важную роль в этом играл Смоленск.

    Определенной вехой, позволяющей ориентироваться в хронологиче­ских рамках процесса, может служить тот отмеченный А. А. Шахмато­вым и подтвержденный последующими исследованиями факт, что один из источников польской «Хроники» Яна Длугоша, скончавшегося в 1480 г., представлял собой свод, восходивший к традиции общерусского свода — общего источника Новгородской IV и Софийской I летописей8. Для того чтобы этот текст мог попасть в руки хрониста, работавшего в Кракове, необходимо было, чтобы он еще ранее получил распростране­ние на белорусских и украинских землях.

    К третьей четверти XV в. относится также один из списков состав­ленного в Смоленске летописного свода (Никифоровский) 9, отдельные части которого восходят к общерусскому своду 1408 г., а другие обна­руживают сходство с известиями Новгородской IV и Софийской I ле­тописей 10. Очевидно, ко времени составления свода на белорусских зем­лях получил распространение не один какой-либо памятник, а ряд обще­русских сводов XV в.

    Этот свод был не единственной компиляцией, основанной на общерус­ском материале и возникшей в этот период на белорусских и украин­ских землях. А. А. Шахматов выявил ряд списков конца XV—первой половины XVI в. (самый ранний — в «Сборнике Авраамки» 1495 г.) еще одного памятника, основанного на текстах общерусской традиции новгородского летописания (Новгородская IV и V летописи), где вступительная часть (до 1302 г.), несмотря на сокращенное изложение, отражает стремление составителей усилить общерусский характер источ­ников за счет узкоместных известий. Исследоват.ель отметил и ряд дру­гих    текстов,    отражавших    эту   общерусскую    вступительную   частьи.

    В данных источниках события истории Древней Руси излагались, как правило, в сокращенном варианте, но белорусскому и украинскому читателю были известны и гораздо более пространные тексты, как, на­пример, написанный на рубеже XV—XVI вв. и еще в XVII в. находившийся   на   западнорусских   землях   Фроловский   список    Новгородской IV летописи 12.

    Это распространение на белорусских и украинских землях памятни­ков русского летописания XV в. происходило в тот период, когда стали складываться концепции исторического развития Восточной Европы, разрабатывавшиеся  польской  и  литовской  феодальной  историографией.

    Внесение в упоминавшийся выше исторический труд Длугоша боль­шого количества русского летописного материала было связано с общей исторической концепцией хрониста, утверждавшего, что древнерусски© земли издавна находились в сфере польского политического влияния. Отождествляя древнерусских «полян» с древнепольским племенем «по-ляп», обитавшим в районе Гнезна, Длугош утверждал, что в древней­шее время в Киеве правила польская княжеская династия (к ней, по его мнению, принадлежали князья Аскольд и Дир — якобы потомки поляка Кия), которая лишь позднее вероломно была отстранена от власти Рю­риковичами 13. Другое важное положение его построения — это тезис,, что и позднее значительная часть древнерусских земель находилась в сфере влияния Древиепольского государства, признавая свою зависи­мость от древнепольских правителей. Заимствованные из польских хро­ник XII—XIII вв. и из древнерусских летописей рассказы о походах польских князей и королей на восток дополнялись сообщениями, кото­рые должны были помочь обоснованию этого положения. Примером мо­жет служить сообщение в его рассказе о походе Болеслава Храброго на Киев о том, как Болеслав, следуя примеру Геракла, поставил на месте-впадения Сулы в Днепр железные столпы, «существующие и теперь», чтобы определить тем самым восточные границы Польского королевст­ва 14. Такое построение обосновывало не только захват западноукраин-ских земель польскими феодалами как восстановление отношений, су­ществовавших якобы уже в древности, но и правомерность дальнейших шагов в этом направлении.

    Для эволюции литовской феодальной историографии показательно появление в 20-х годах XVI в. написанного по заказу таких представи­телей литовской знати, как А. Гаштольд и П. Голынанский, историче­ского труда «Летописец Великого княжества Литовского и Жомоитско-го» 15. Этот труд должен был заменить не удовлетворявший литовскую аристократию опыт создания истории Восточной Европы, предпринятый в Смоленске в середине или второй половине XV в. Смоленский свод представлял собой механическое соединение общерусского летописного свода, опиравшегося на материал русских летописей XV в. и рассказы­вавшего об истории Древней Руси от древнейших времен до первых де­сятилетий XV в., и так называемого «Летописца великих князей литов­ских» — повествования   о   взаимоотношениях   потомков   великого   князя

    литовского Гедимина на рубеже XIV—XV вв. В переработке 20-х годов XVI в. древнейшая история Руси была из состава свода удалена и за­менена сообщениями о происхождении литовской аристократии от «шляхты римской» и о ее победоносных походах на русские земли, опу­стошенные Золотой Ордой. В них подчеркивалось, что лишь литовские князья сумели установить на захваченных землях порядок, освободить их от власти Орды, обстроить городами. Здесь указывалось также, что вольности, которыми пользуются, например, полочане («вечо мети и в -звон звонити»), были пожалованы им литовскими князьями16.

    В таких условиях распространение на белорусских и украинских зем­лях общерусских летописных сводов, в основе которых лежала идея единства всей Руси, где читались рассказы о едином могущественном Древнерусском государстве, имело важное политическое значение, давая украинскому и белорусскому обществу определенную точку опоры для критического отношения к концепциям литовской и польской феодаль-лой историографии. Особое значение это приобрело в XVI в., когда соответствующие построения получили широкое распространение благо­даря печатным изданиям хроник М. Меховского и М. Кромера, где воспроизводились взгляды Длугоша, и хроники М. Стрыйковского, широко отразившей традиции как польской, так и литовской феодаль­ной историографии.

    Имело значение и то обстоятельство, что благодаря летописным ком­пиляциям, содержавшим обширные извлечения из рассказов общерус­ских сводов о событиях XIII—XV вв., образованные круги белорусского и украинского общества знакомились с историей русских земель и, в ча­стности, с их борьбой против ордынского ига.

    Важнейшим событием в истории Восточной Европы стало заверше­ние во второй половине XV — начале XVI в. процесса объединения рус­ских земель вокруг Москвы, процесса создания единого Русского госу­дарства. В Восточной Европе (и даже шире —в Европе в целом) возник­ла новая могучая держава, связанная своим происхождением с государственной территорией древнерусской народности, держава, вос­принимавшая себя как возрождение, возобновление Киевской державы.

    Перед населением нового государства возникали вопросы, каково про лсхождение этой ранее не существовавшей державы, каково будет ее место в мире, чем должна определяться направленность ее международ­ной политики и государственного строительства. В этих условиях в са­мых разных слоях населения резко возрос интерес к «киевскому» прош­лому. Интерес к нему, разумеется, существовал и ранее, но для людей XIV — первых двух третей XV в., как показывает история летописания, речь шла прежде всего о том, чтобы собрать и сохранить это древнее наследие, а новые политические идеи проводились на материале, более современном деятельности сводчиков (XIII—XV вв.). Отношение людей лонца XV — первой половины XVI в. к этому наследию становилось го­раздо более активным. Для них оно должно было дать ответ на важные

    вопросы современности, в их руках оно изменялось и переосмысли­валось.

    Сдвиги, происшедшие в сознании народных масс с созданием едино­го Русского государства, отражаются в определенных изменениях тра­диции эпического творчества. Нет сомнений, что эпическое творчество у восточных славян зародилось гораздо раньше интересующего нас време­ни, восходя отдельными темами и сюжетами еще к догосударственному периоду их истории (об этом говорит типологическое сопоставление русского эпоса с эпосами других народов периода развитого феодализ­ма), по также нет сомнений, что именно в XV—XVI вв. происходят определенные изменения в характере эпического творчества.

    Направленность происходивших перемен хорошо прослежена в рабо­те Д. С. Лихачева, посвященной изучению отразившихся в письменных текстах XV—XVI вв. преданий об одном из самых известных русских богатырей — Алеше Поповиче". Наиболее типологически ранними сре­ди них являются рассказы об Александре Поповиче, как ростовском «храбре» начала XIII в., который совершает подвиги, служа Константи­ну Ростовскому или Мстиславу Галицкому в борьбе с враждебными им русскими князьями. Сказания эти отразились в каком-то северно-русском своде, послужившем общим источником для Устюжской летописи и Со­кращенных сводов 90-х годов XV в., а также в таких текстах летопи­сания XVI в., как Никоновская летопись (рассказ о Липицкой битве), компилятивный Троицкий летописец и Тверской сборник, где наиболее ярко выступает связь «храбра» с Ростовом: упоминается его «замок» — город на р. Где, «иже и ныне той соп стоит пуст» 18. Здесь мы — в рам­ках явлений, характерных для эпохи феодальной раздробленности. Одна­ко уже в одном из этих текстов намечается новый этап в развитии эпической биографии А. Поповича. В повести о нем «Тверского сборни­ка» рассказывается о том, как он созвал в своем городе съезд «храбров», которые «събравшеся съвет створиша, аще служити начнут князем по разным княжениям, то и не хотя имут перебитися, понеже князем в Руси велико неустроение и части боеве, тогда же ряд положивше яко служити им единому великому князю в матери градом Киеве». Закан­чивался рассказ сообщением о том, как 70 «храбров» во главе с А. Поповичем погибли в битве на Калке из-за неумной похвальбы великого князя киевского Мстислава, не сумевшего распознать в мон-голо-татарах опасного врага19. Поскольку краткое известие о гибели А. Поповича и его «храбров» на Калке читалось уже в общем источни­ке Новгородской IV и Софийской I летописей20, то это предание с его осуждением усобиц, подчеркиванием роли Киева как главного центра Русской земли, фиксирующее момент разрыва и героев эпоса, и его соз-

    цателей   с   идеологией   феодальной   раздробленности,   несомненно,   уже существовало в первой половине XV в.

    В Никоновской летописи — своде конца 20-х годов XVI в.— преда­ние об А. Поповиче, ростовском «храбре» XIII в., участнике битвы при Липице, уже соседствует с рассказами об А. Поповиче — богатыре Вла­димира Киевского, защищавшем Русскую землю от кочевников21. В бы­линах об участии А. Поповича в княжеских усобицах уже ничего не го­ворится, для них он только богатырь Владимира Киевского, фрагмент одной из этих былин (Алеша Попович и Тугарин Змеевич) известен уже в списке середины XVII в.22

    Сделанные Д. С. Лихачевым наблюдения позволили ему сформули­ровать важный вывод о характере сдвигов в развитии эпической тради­ции в XIV—XV вв. Именно в это время произошел разрыв с местными областными традициями или их переосмысление. Деятельность богаты­рей — героев эпоса оказывается связанной не с отдельными областными центрами, а с главным центром единой Русской земли — Киевом. Их главным делом, отодвигающим на задний план все остальное, становится защита Русской земли от врагов на границах («застава богатырская») или в открытой битве с вражеским войском под Киевом. «Эпическое время» русских былин стало временем идеальной «Киевской державы» и ее монарха Владимира. В этих изменениях нашло отражение осужде­ние народом порядков феодальной раздробленности, которые привели к ослаблению русских земель и их временному подчинению иноземным завоевателям. Прославление Киевской державы — символа былого един­ства и могущества Руси, восхваление подвигов богатырей в борьбе с вражескими полчищами означали призыв к борьбе за изменение сущест­вующего положения. В распространении таких представлений следует видеть идейное участие народа в борьбе за создание политического единства русских земель и их освобождение от иноземного гнета. В этой борьбе обращение к киевскому наследию сыграло огромную положитель ную роль23. Прогрессивные перемены, приведшие к образованию едино­го Русского государства и к свержению монголо-татарского ига, в свою очередь закрепили сдвиги, происшедшие в сфере самосознания. Как вид­но из хронологии приведенных выше свидетельств, есть все основания рассматривать первую половину XVI в. как период, когда в народном творчестве окончательно отходят на задний план повествования о прош­лом, о домонгольской Руси, связывавшие деятельность богатырей с ка­кими-то местными центрами,— в записях фольклорных текстов XVII— XIX вв. от них нет никаких следов. Правда, по происхождению богаты­ри и в записях былин связаны с отдельными местными центрами, Але­ша Попович — с Ростовом, Илья Муромец — с Муромом, Добрыня — с Рязанью, Дюк Степанович — с Галичем Волынским, но их биографии в эпосе начинаются с выезда в Киев. Только с этого момента они стано­вятся героями эпоса и.

    В фольклорных текстах, отражающих представление народа о своем прошлом, Киевская Русь выступает как единая могучая держава, зани­мающая в этом мире место, не уступающее по значению ведущей миро-зой державе тех времен — Византийской империи. Не случайно по од­ной из былин об Илье Муромце этот киевский богатырь избавляет от поганого Идолища Царьград, а сохранившееся в ряде списков XVII в. основанное на фольклорном материале «Сказание о русских богатырях» рассказывает об их победоносном соревновании с цареградскими бога­тырями 25.

    Вместе с тем далеко не случайно, что «эпическое время» русских ■былин отождествлялось в народном сознании с правлением такого древ­нерусского монарха, как Владимир. По справедливому указанию Д. С. Ли­хачева 26, время Владимира воспринималось народом не только как время славы и могущества Руси, но и как время, когда еще не сложи­лась окончательно система феодальных общественных отношений, когда население еще не было так, как позднее, придавлено гнетом господст­вующего класса. Эта традиция, начавшаяся складываться, по-видимому, очень рано, отразилась уже в предисловии к Начальному своду XI в., где «древние кпязи и мужи их» противопоставлялись князьям и «му­жам» — современникам летописца. Говоря о «древних» князьях и «му­жах», летописец хвалил их военные подвиги («отбараху Руския земле и ины страны придаху под ся») и подчеркивал, что старая дружина «кор-мяхуся воююще ины страны». Смысл этих похвал раскрывается в рас­сказе о том, что «древние» князья «не збераху много имения, ни твори­мых вир, ни продаж вскладаху [на люди], но оже будяше правая вира, а ту возмя дааше дружине на оружье»27. Мотив противопоставления «древних» князей и «мужей», которые прославили своими подвигами и «росплодили были землю Руськую», новым князьям и «мужам», которые угнетали и грабили свой народ, выражен здесь с полной ясностью. Из этих «древних» князей Владимир был, несомненно, самым знаменитым правителем. Он уже в эпоху создания Повести временных лет стал ге­роем ряда преданий. Отождествление «богатырской эпохи», «эпического времени» с правлением Владимира Киевского означало одновременно осуждение современной создателям эпоса социальной действительности, противопоставление ей идеальных представлений об ином, более со­вершенном порядке, существовавшем некогда в прошлом. Это и дало ос­нование одному из крупнейших знатоков фольклора назвать русский эпос «эпической утопией героического века и идеального государства» 28.

    Намечающееся здесь противоречие между интересами народа и фео­дальной власти в дальнейшем в известной мере проникало внутрь самой эпической традиции, находя выражение в таких мотивах, как определен­ное противопоставление богатырей — выходцев из народа князю и окру­жающим его боярам, снижение самой личности Владимира, наслоение на его образ таких отрицательных черт, как жадность, трусость и т. д. Следует,  однако,  согласиться с Д.  С. Лихачевым, что такие процессы

    были характерны для развития эпоса   в   последующую   эпоху   (XVI               

    XVII вв.), а сам киевский цикл сложился в условиях несколько иного, более идеализированного отношения к киевскому прошлому. «Только вокруг положительного образа Владимира могли быть собраны в эпосе русские богатыри, а самое время Владимира стать эпическим време­нем» 2Э.

    Сложившись на русских землях в период борьбы за их политическое единство и свержение иноземного гнета, былины киевского цикла, про­никнутые глубокой идеей единства исконной Русской земли, уже в XVI в. бытовали на украинских и белорусских землях.

    В 1574 г. Ф. Кмита, староста белорусской Орши, в письме к литов­скому подканцлеру О. Воловичу упоминал мимоходом, как всем извест­ных персонажей «Илью Муравленина и Соловья Будимировича», о кото­рых забывали, пока не наступала опасность; а в 1594 г. австрийскому дипломату Э. Ласоте показали в Киеве гробницу Ильи Муромца, «зна­менитого героя или богатыря, о котором рассказывают много басен»30. Эти упоминания ясно говорят о том, что былины об Илье Муромце — центральные былины киевского цикла — на Украине и в Белоруссии к концу столетия были широко известны. В произведениях украинского и белорусского творчества также выявлены определенные следы бытования былин у этих народов31. Воздействие эпоса — коллективной историче­ской памяти укрепляло в сознании восточнославянских народов понима­ние единства их общего происхождения, исторической судьбы и устрем­лений. В создании идейных предпосылок воссоединения народная эпиче­ская традиция сыграла, несомненно, очень важную роль.

    Иными путями шло обращение к киевскому прошлому, его трактовка и восприятие идеологами господствующего класса русского феодального общества. Хотя в историческом материале они искали ответа на те же вопросы, что и сказители, но социальная направленность этих поисков была различной. Это очевидно даже в моментах формального совпаде­ния. Для составителей летописных сводов XVI в. время Владимира Киевского — такая же идеальная эпоха, как и для сказителей, но во Владимире они видят прежде всего создателя могучей феодальной дер­жавы — прообраз существующего Русского государства и «крестителя» Руси. Кроме того, особенностью трактовки прошлого в летописных сво­дах второй половины XV — первой половины XVI в. было то, что она

    складывалась в связи с решением конкретных политических проолем, возникавших в процессе сложения Русского государства. Гранью, опре­делившей перемену отношения к традиции, стали 60—70-е годы XV в.— решающий этап в сложении Русского единого государства, когда со всей определенностью встал вопрос о ломке традиционных политических структур, и в частности институтов русских феодальных республик. Не желая подчиниться власти московского великого князя, новгородское боярство поставило вопрос о разрыве с Москвой и установлении литов­ского протектората над одним из главных центров Руси — Новгородом. В развернувшейся параллельно с военными действиями идейной полеми­ке спорящие стороны, утверждая правоту своих позиций, апеллировали к «старине» — истории Киевской Руси во времена Рюрика и Владими­ра. В эти годы были четко намечены те линии, по которым шло в даль­нейшем осмысление исторического развития Русской земли от Киевских времен к XVI в.

    Первый план в этом обращении к прошлому, наиболее простой и по­нятный, связан со стремлением обосновать аргументами «от истории» правильность тех или иных конкретных политических решений. Хотя при этом подчас само прошлое подвергалось произвольным изменениям, но и такой подход показывает, каким авторитетом пользовалось в Рус­ском государстве все, связанное с киевской традицией.

    В новгородско-московском конфликте 1471 г. московская сторона (и великий князь, и митрополит) утверждала, что великокняжеская власть не требует с Новгорода ничего нового («ничто же к преднему примышляя»), добиваясь только соблюдения «старины». Иван III новго­родцев «по старине держал по докончанью», но они «многая неисправле­ния учинили», «забывая свою великую старину и закона отець своих да и своих дедов и прадедов». «Старина» же заключалась в том, что со вре­мени Рюрика и Владимира Новгород всегда повиновался великим князь­ям, сначала киевским, а потом владимирским. «Мы,— говорил от имени своего и своих предшественников Иван III,— владеем вами и жалуем вас и бороним отвселе, а и казнити волны же есмы, коли на нас не по старине смотрити начнете»32.

    Такая позиция была не просто декларирована, а подкреплена специ­альным обращением к прошлому. В составленном в начале 70-х годов летописном своде — протографе Никаноровской и Вологодско-Пермской летописей известия XII—XIV вв. об отношениях Новгорода с князьями были обработаны таким образом, чтобы показать, что те или иные князья не изгонялись новгородцами, а сами покидали Новгород, что со­глашения между Новгородом и князьями не носили двустороннего характера, а были результатом княжеского пожалования и т. д.33 М. Д. Приселков, рассматривая эти перемены в общем русле развития русского летописания, справедливо расценивал их как принципиальную

    грань в развитии этой традиции, свидетельствующую о резком росте активного восприятия и переосмысления прошлого34.

    Тщательный анализ Никоновского летописного свода, осуществлен­ный в недавнее время в работах Б. М. Клосса, позволяет проследить дальнейшее развитие этих тенденций. Можно говорить и о прямой пре­емственности: рассказ Никоновской летописи о том, как новгородцы пос­ле призвания Рюрика «оскорбишася, глаголюще, яко быти нам рабом», восстали, но были усмирены князем35, воспринимается как иллюстра­ция тезиса в рассказе о событиях 1471 г., что со времен Рюрика новго­родцы повиновались киевским князьям. Однако очевидны и отличия в объекте внимания, характере редакторской работы, круге охваченных вопросов. Для летописца 20-х годов XVI в. главным объектом внимания становятся первые века существования Древнерусского государства (от Рюрика до Владимира), именно в этой эпохе ищет он идеальный прооб­раз создающегося Русского государства, образец, авторитет которого должен подкрепить государственные акции великих князей московских. Сам характер редакторской работы становится более разнообразным: наряду с правкой имеющихся текстов вводятся и совершенно новые из­вестия, вплоть до целых небольших рассказов. Наконец, если внимание сводчика конца XV в. концентрировалось па теме отношения Новгоро­да с князьями, то составителя Никоновской летописи, как показал Б. М. Клосс,— митрополита Даниила интересовал гораздо более ши­рокий круг вопросов как внутренней, так и внешней политики. Так, от­несенные к эпохе Владимира известия об осуждении еретиков и о наде­лении монастырей селами должны были служить оправданием политики великокняжеской власти и митрополичьей кафедры по отношению к церковному землевладению и «нестяжателям». Рассказы о походах сна­чала Кия, а затем Владимира на камских болгар являлись истори­ческим прецедентом для политики Василия III по отношению к казан­ским татарам. Большую роль в международных делах Киевской держа­вы — предшественницы Русского государства —■ подчеркивала серия известий о посольствах к Ярополку, а затем к Владимиру от папы и ряда европейских монархов 36.

    В итоге такой редакторской работы над источниками Древнерусское государство в летописании XVI в. приобретало черты феодальной монар­хии эпохи развитого феодализма. По своей социальной направленности этот образ явно противостоял образу Киева в былинах.

    Однако работу феодальных идеологов конца XV — первой половины XVI в. нет оснований сводить исключительно к обработке древней истории с позиций современных политических потребностей. В работе того же митрополита Даниила мы имеем дело и с искренним стремлени­ем к пополнению знаний о так волновавшем всех древнем прошлом. Это нашло выражение в обращении к фольклорной традиции, во внесении в

    летопись целого ряда рассказов о киевских богатырях, например запи­си под 6508 г.: «Преставися Рагдай Удалой, яко наезжаше сей на три­ста воин»37. Такие рассказы явно не могли служить каким-либо акту­альным политическим нуждам. Еще более важно, что изучение памят­ников исторической мысли и публицистики этого времени позволя­ет говорить о сложении новой, продуманной концепции исторического развития восточных славян, в которой киевская эпоха занимала весьма значительное место.

    Выступление Русского государства на рубеже XV—XVI вв. на аре­ну общеевропейской и — шире — мировой истории обострило внимание к вопросу о месте Руси в мире как тогда, так и в далеком прошлом. Применительно ко времени создания Русского государства вопрос был решен в знаменитом «Изложении пасхалии» 1492 г., где было четко сформулировано положение, что с падением Царьграда роль Византий­ской империи в мировых делах перешла к Русскому государству, «ново­му граду Константину — Москве» 38.

    Определившийся новый подход к осмыслению положения Руси в мире привел вскоре к составлению так называемого Русского Хроногра­фа — изложения мировой истории, в котором в единое целое было со­единено повествование об истории Древнего мира, Византии, южносла­вянских государств и Древней Руси. Повествование завершалось рас­сказом о падении Царьграда и словами о Русской земле, которая «растет и младеет и возвышается» 39. Однако создание такого повество­вания не привело к изменению традиционного построения русской исто­рии: материал для Хронографа более или менее механически заимство­вался из памятников летописания XV в., следовавших традиционной схеме Повести временных лет. Такое решение даже для современников, вероятно, не представлялось удовлетворительным. Признание выдающей­ся роли Русского государства в современности обостряло интерес к во­просу об исторической роли древнерусского народа и древнерусского государства еще на заре их истории.

    Известный шаг вперед в этом отношении сделал составитель Нико­новского свода. Не изменяя традиционной схемы, он попытался на­полнить ее конкретным содержанием, сильно расширив повествование о древней истории Киева до прихода туда Олега. Помимо небольших дополнений к рассказу о самом Кие, основателе Киева, придававших ему черты могущественного феодального властителя40, надо отметить целую серию известий об Аскольде и Дире, которые в рассказе этой ле­тописи появляются ранее рассказа о Рюрике и характеризуются как совершенно самостоятельные «киевские князи». При разработке этой темы летописцем впервые в летописании был привлечен рассказ визан­тийского происхождения о крещепии «русов» при Василии Македоня­нине, который он прямо отнес к Киеву и князю Аскольду41.

    Следующий принципиальный шаг в выработке новых взглядов на начало Руси был сделан при составлении в 60-х годах XVI в. цент­рального произведения русской феодальной историографии середины XVI столетия —■ Степенной книги. О направленности разысканий ее со­ставителя — митрополита Афанасия — говорит заголовок гл. 9 этого труда: «И аже и преже Рюрикова пришествия в Словенскую землю не худа бяше держава Словенского языка»42. Излагая заимствованный из Повести временных лет перечень славянских народов, летописец добав­ляет к нему весьма важное замечание: «И во всех тех землях мнози сил-ныя грады и многи великия области и сии вси Руская бяше единая держава, иже ныне на многия власти разделися, древле же Словени именовахуся»43. Это дает ему основание использовать для реконструк­ции предыстории и древнейшей истории Руси разнообразные сведения о славянах, почерпнутые в византийской традиции. При этом налицо весь­ма последовательное обращение к широкому кругу произведений визан­тийской традиции (не только к хронографии, но и к агиографии).

    История «русов» начинается для летописца со времени Феодосия Великого (IV в.), который воевал с ними. «Русами» были славяне, хо­дившие на Царьград при императоре Ираклии (начало VII в.). О побе­доносных их походах «на Солунский град и на Херсон» рассказывают такие памятники агиографии, как «Чудеса Святого Дмитрия Солунско-го» и «Житие» Стефана Сурожского44. Он также сумел разыскать от­носящийся ко времени правления Аскольда и Дира в Киеве новый цен­ный источник — текст послания патриарха Фотия о крещении «русов» 45. Все это служило для подкрепления главного вывода: «Не в новых бо летех Русская земля многа и велика пространством и неисчетно сильна воинством, но вельми от древних лет и времен» 46.

    Эту первую попытку построения древнейшей истории Восточной Европы при всех имевших место натяжках и ошибках следует расце­нивать как крупный вклад не только в развитие исторической мысли, но и просто в дело познания общего исторического прошлого восточно­славянских народов. Краткий очерк автора Степенной книги стоит у истоков всех последующих попыток реконструкций древнейшей истории восточных славян.

    Параллельно с изучением древнейшей истории восточных славян «до Рюрика» русские феодальные идеологи заново решали вопрос о месте Русского государства в Европе и мировой истории и одновремен­но о месте династии Рюриковичей среди европейских государей и династий. В условиях, когда Русское государство стало крупнейшей международной силой на европейской арене, а его государственная власть в завязавшихся международных контактах утверждала свою суверен­ность, независимость от какой-либо иноземной власти, версия о приезде родоначальника династии Рюрика «из варяг» или, как говорилось в бо­лее поздних сводах, «из немец» перестала соответствовать государст­венным интересам. Ее сменила сформулированная в памятнике 20-х го­дов XVI в., «Сказании о князьях Владимирских», версия о том, что Рюрик — прямой потомок Пруса, «сродника» повелителя всей все­ленной — императора Августа47. Тем самым суверенный характер власти Рюриковичей, с самого начала, от Пруса, никому не подчинявшихся, не мог вызывать никаких сомнений. Русское государство определяло свое место среди других европейских держав, исторически связанных с Римской империей, а происхождение из семьи Августа гарантировало русским монархам почетное (если не самое первое) место в иерархии европейских династий48. Завершавший «Сказание» рассказ о передаче византийским императором Константином Мономахом киевскому вели­кому князю Владимиру Мономаху знаков царского достоинства, принад­лежавших его предку — императору Августу, «на славу и честь и на венчание... твоего волнаго самодържавства Великиа Росиа»49 говорил о признании полной суверенности и почетного места великого князя рус­ского главой христианского мира — византийским императором.

    Черты, характерные для таких представлений о древнейшей истории русского народа, ярко выступают и в рассказах летописцев о первых киевских князьях и Древнерусской державе в X в. Следуя традиции древних летописных сводов, книжники XVI в. описывают Древнюю Русь как суверенную, могучую державу, неоднократно взимавшую «дани» с самого Царьграда, но добавляются и новые мотивы. Русь —- не только могучая держава, но и центр распространения христианства в Восточной Европе. Не случайно в Никоновской летописи неоднократно говорится о посылке Владимиром христианских миссий к волжским болгарам и печенегам и о крещении печенежских и болгарских князей в Киеве50. Запись Никоновской летописи: «Того же лета посла Володимер гостей своих, аки в послех в Рим, а другых во Иерусалим и в Египет и в Вавилон съглядати земель их и обычаев их» 51,— сопровождается в Сте­пенной книге следующим комментарием: «...не желаше иечестивыя веры их, ни богомерских законов, но лучыная обычая в них изобреташе, милость, суд и правду во страсе божим, наипаче же желаше не токмо

    едину свою землю благочестием исполнити, но аще бы возможно ему и всю вселенную» 52.

    При характеристике новых этапов развития, когда «Русское царство нача разделятися на многия начала», книжники XVI в. опирались на схему истории Русской земли, намеченную во владимиро-суздальском летописании домонгольского времени и закрепленную общерусскими сво­дами XV в. В этой схеме понятие единства Руси (этнического и рели­гиозного) сочеталось с тем положением, что единственными правителя­ми, которым по праву принадлежит власть над всей Русью как законным наследникам — «вотчичам», являются великие князья владимирские и их потомки — великие князья московские. В условиях господства норм сред­невековой феодальной идеологии Русская земля отождествлялась с «вотчиной» московских Рюриковичей, а борьба за преодоление феодаль­ной раздробленности и восстановление политического единства выступа­ла как борьба за собирание «вотчины»53. При этом, однако, следует отметить, что одно понятие не растворяло в себе другого: русские фео­дальные идеологи, как видно из приведенного выше, не отождествляли полностью историю русского народа и историю Рюриковичей: русский народ был «славен» еще «до пришествия Рюрикова».

    Описанная схема четко выступает уже в таком памятнике общерус­ского летописания, как Софийская I летопись. Известное переосмысле­ние схемы заключалось во все большем подчеркивании того тезиса, что, несмотря на раздробление на отдельные княжества, Русская земля в XII—XIII вв. продолжала сохранять политическое единство — верхов­ная власть владимиро-суздальских князей была не идеалом, а реально­стью. Наиболее ярко такая тенденция отразилась в рассказе Степенной книги о вступлении Ярослава Всеволодовича на великокняжеский стол после нашествия Батыя. Когда Ярослав «восприим старейшинство во всем Руськом языце», то «прихожаху к нему в Сужд[аль]скую землю от славныя реки Днепра и от всех стран Руския земьли: Галичане, Во-лыньстии, Кияне, Черниговьцы, Переяславцы и славнии Киряне [!], Торопьчане, Меняне, Мещижане, Смольняне, Полочане, Муромьцы, Ря-заньцы и вси подражаху храбрости его и обещавахуся ему живот свои полагати за избаву христьянскую»". Лишь позднее, когда полностью укрепилась власть Золотой Орды над русскими землями, это единство разрушилось.

    Другая тема, постепенно усиливавшаяся в русском летописании XV—XVI вв.,— это тема осуждения междукняжеских усобиц, которые п привели к ослаблению Руси, облегчили нападение на нее иноземных завоевателей. «Державнии наши... друг перед другом честь и начальство получити желаше и один единаго от отьчьскаго достояния изганяше... и брат на брата иноплеменный языки поганых варвар наводяше»,— чи­таем в главе Степенной книги под названием «о гневе божий» 55. Ответ

    на вопрос, как в этой обстановке отдельные части Русской земли оказа­лись под иноземным господством, давало публицистическое произведение 20-х годов XVI в. «Родословие князей литовских». В этом памятнике рассказывалось, как великий князь Юрий Данилович — первый из мос­ковских князей, занявших великокняжеский стол, стремясь наладить порядок в разоренной Золотой Ордой стране, послал некоего Гедимина, «служебника» одного из смоленских князей, за Днепр «наполняти пле-неныа грады и веси» и собирать с них «дани царьскиа». Пользуясь обстановкой смуты, Гедимин присвоил себе собранные средства и, наняв на них «множество людей», сумел завладеть «многими землями» и объ­явил себя великим князем «великих государей русьских князей несъг-ласьем и междуусобными браньми» 56. Его сын Ольгерд и внуки Кейстут и Ягайло продолжали занимать русские земли. Так, Витовт «нача съзи-дати грады многи, заруби Киев и Чернигов и взят Брянеск и Смоленеск и приступиша к нему все князи пограничныа с вотчинами от Киева даже и до Фоминьского»". Политический смысл этого повествования станет совершенно ясным, если учесть, что троны обоих государств, под властью которых находились белорусские и украинские земли, занимали Ягеллоны — прямые потомки Гедимина. Именно этих Ягеллонов легенда превращала в потомков «неверных» служебников московских великих князей, узурпировавших княжескую власть в обстановке смуты. Образо­вание Великого княжества Литовского в русской политической традиции XVI в. трактовалось как сговор этих «неверных» подданных с другими язменниками — «пограничными князьями», «слугами» великого князя московского: «Предки государей наших, которых слуг своих жаловали 7ороды, и они вь их государьские невзгоды изменным обычаем отъезжа-ш и с теми городы» на службу к потомкам Гедимина,— говорилось в >дном из русских дипломатических документов середины XVI столе-■ия58. Из этого следовал вывод, что потомки Гедимина — Ягеллоны — гкраинские и белорусские земли «засели израдою» и не имеют на них сикаких прав.

    В отличие от вопроса об образовании Великого княжества Литовско-о вопрос о переходе украинских земель под власть польских феодалов е получил в летописании XVI в. детальной разработки, но лишь пото-iy, что развернутая оценка этого события с общерусских позиций была ана уже в современном ему летописании. Имеем в виду запись Новго-одской I летописи: «Прииде король краковьскыи со многою силою и зяша лестью землю Волыньскую и много зло крестианом створиша, церкви святыя претвориша на латыньское богумерзъское служение» ss. [аименование польского короля Казимира «королем краковским» встре-ается лишь в источниках XIV в. и говорит о раннем происхождении шиси, дошедшей до нас в составе новгородского свода первой полови-ы XV в. Ее воспроизведение и в других памятниках русского летописания говорит за то, что данная в ней оценка этого акта как захвата части «Русской земли» иноземной и иноверной властью с помощью коварства разделялась общественным мнением всего господствующего класса феодальной России.

    Таким образом, белорусские и украинские земли были захвачены иноземными правителями и неверными «слугами» «израдою» и «лестью» у их единственных законных обладателей — великих князей владимир­ских и затем московских. Борьба за возвращение этих земель под власть законных государей воспринималась как дело не только справедливое по нормам феодального права, но и соответствующее стремлениям само­го населения — кровных братьев русских — освободиться от иноземной власти и чужой веры.

    Наиболее ярко такая направленность созданной русскими книжника­ми политической концепции проявилась в записанном не позднее сере­дины 20-х годов рассказе о присоединении Смоленска к Русскому госу­дарству. В нем подчеркивалось, что «весь народ града Смоленска, малые и велици... с многою любовию и усердием сретоша государя великого князя» при его въезде в город. Они, говорилось далее, «благодарствен-ныа испущающе гласы, избавлынеся и свободившеся злыа латынскиа прелести и насилиа... възрадовашяся своему истинному пастырю». Смо­ленский епископ приветствовал Василия III «на своей вотчине и дедине града Смоленска», а смольняне «межи себя с великого государя боляры и воеводы и с всеми людьми начата здравствовати и целоватися, ра-дующеся с великою любовью, аки братия единовернии» 61.

    Подобно фольклорной традиции проникли на белорусские и украинские земли во второй половине XVI — первой половине XVII в. и памятники мос­ковского летописания. Их появление здесь было частью общего процесса распространения на Украине и в Белоруссии произведений московской книжности, процесса, заметно усилившегося в XVI в. Так, например, изучение рукописей такого видного центра белорусской культуры, как Супрасльский монастырь, показало, что там во второй половине столе­тия переписывались жития многих русских святых, не только извест­ных, как Сергий Радонежский и митрополит Алексей, но и Пафнутия Боровского, Варлаама Хутынского, Федора Ярославского62. О широкой известности на Украине и в Белоруссии житий Сергия Радонежского и митрополита Алексея говорят и ссылки на них в памятниках полемиче­ской литературы XVI—XVII вв. при изложении церковной истории во­сточных славян в XIV в.63 Однако исторические тексты, повествовавшие

    об общем прошлом восточнославянских народов, занимали здесь особое место. Их распространение было, несомненно, связано с усилением в эту эпоху внимания украинцев и белорусов к своему древнерусскому прошлому. Лишь в обстановке роста интереса к эпохе Владимира воз­можно было появление в 60-х годах XVI в. такого произведения, как «письмо половца Ивана Смеры к великому князю Владимиру». Авторы произведения — протестанты-антитринитарии, пытаясь убедить право­славное общество в ложности учения и порядков православной церкви, прибегли к авторитету вымышленного «лекаря и ритора» князя Вла­димира, якобы посланного им в Византию собрать сведения о вере и жизни греков64.

    Этот интерес побуждал украинцев и белорусов в XVI в. обращаться в Москву, где, по их убеждению, сохранялись такие древние памятни­ки киевской поры, каких на Украине и в Белоруссии в это время не было. Примером может служить известная поездка Исайи Камянчани-на в 1561 г. в Москву, где он рассчитывал разыскать древнее житие Антония Печерского65.

    О том, что к началу XVII в. «московские хроники» широко распро­странились на украинских и белорусских землях и стали здесь одним из главных видов исторического чтения, свидетельствует следующий показа­тельный факт. Во время разгоревшихся в первых десятилетиях XVII в^ полемических споров сторонники унии с Римом, деятели, безусловно враждебные Русскому государству, пытаясь написать историю киевской митрополии, вынуждены были обращаться к этим трудамб6 при изло­жении событий не только XIV—XV вв., но и киевского времени". Можно указать и некоторые конкретные памятники русского летописа­ния, которые стали известны на Украине и в Белоруссии в XVI — пер­вой половине XVII в. Прежде всего следует отметить Русский Хроно­граф, один из вариантов которого послужил источником для создания Хронографа западнорусской редакции68. Целый ряд заимствований из Русского Хронографа при изложении событий не только древнерусской, но и южнославянской истории обнаруживается в «Палинодии» извест­ного деятеля украинской культуры 3. Копыстенского. Памятник русское го летописания XVI в., известный как «Тверской сборник»,— свод, со­ставленный в 30-х годах XVI в. в Ростове, дошел до нас только в западнорусских списках XVII в., но памятник появился в Белоруссии в значительно более раннее время, так как следы его использования выявлены в напечатанной в 1582 г. «Хронике» М. Стрыйковского69. При составлении в 40-х годах XVII в. Киево-Печерского патерика Иосифа Тризны были широко использованы как этот источник, так и Никонов­ская летопись70. Была известна украинским книжникам XVII в. и Сте­пенная книга7l.

    В этих условиях представляется совершенно неслучайным, что схема развития Восточной Европы в украинском трактате начала XVII в. «Перестроге» (подробно разбирается ниже) в ряде моментов оказывает­ся весьма близкой к историческому построению Степенной книги, а под­ход к древнейшей истории восточных славян в «Палинодии» 3. Копы-стенского обнаруживает сходство с историческим взглядом на эту эпо­ху митрополита Афанасия. В дальнейших исследованиях было бы важно-специально рассмотреть вопрос о воздействии русской исторической мысли XVI в. на становление идеологии народно-освободительного дви­жения на украинских и белорусских землях Речи Посполитой. Это воз­действие проявилось, однако, в более поздний период — в последних десятилетиях XVI и первых десятилетиях XVII в. В более ранний пе­риод историческое значение разобранных выше летописных сводов и публицистических произведений заключалось в том, что они служили идейным обоснованием начатой Русским государством борьбы за вос­соединение всех восточнославянских земель.

    Как видно из памятников летописания, возникавших на русских зем­лях в XIV—XV вв., в Великороссии никогда не признавались захваты белорусских и украинских земель литовскими и польскими феодалами, но, пока Великороссия оставалась политически раздробленной, не было возможности подкрепить это осуждение конкретными политическими действиями.

    Первый шаг в этом направлении был предпринят формирующимся Русским государством на том переломном этапе его создания, когда в отношениях с феодальными республиками был поставлен вопрос о вос­становлении киевской «старины». Тогда же этот вопрос пока в аспекте, касающемся лишь церковных дел, был поставлен и перед правителем, Польши и Литвы Казимиром IV. В грамоте Ивана III новгородскому архиепископу приводится следующая цитата из письма Василия Темно­го этому правителю: «...нашие б, еси, старины не рушил, занеже, бра­те, старина наша от прародителя великого князя Володимера, крестив­шего землю Рускую... взысканье митропольское наших прародителей великих князей руских и наше и до сих мест, а не великих князей литовских: кто будет нам люб, тот будет на всей Руси» митрополи­том 72. Если на дапном этапе пока речь шла об исключительном праве

    великого князя московского определять выборы общерусского митропо­лита, то скоро был поставлен и вопрос о власти великого князя литов­ского над восточнославянскими землями. В 1478 г. ливонскому магист­ру сообщали, что Иван III намерен потребовать у польского короля передачи ему таких городов, как Полоцк, Смоленск и др.73 Очевидно, что после подчинения Новгорода это осознавалось русским правительст­вом как конкретная политическая задача.

    Первые реальные шаги на пути к ее решению были предприняты в начале 90-х годов. В текст заключенного в 1490 г. русско-австрийского договора о союзе, направленном против Ягеллонов, было внесено обяза­тельство австрийской стороны оказывать помощь Ивану III, когда он начнет борьбу за включение в состав Русского государства «княжества Киевского, которое за собою дръжит Казимир, король польский и его дети, нашего государства руских земль» 74. Тем самым впервые в прак­тике международных контактов молодого Русского государства в тексте важного межгосударственного соглашения было сформулировано, что русское правительство не признает законности власти Польского и Ли­товского государств над украинскими и белорусскими землями и будет вести борьбу за их воссоединение с Русским государством. Международ­ной манифестацией этой позиции было принятие Иваном III в практи­ке международных контактов официального титула великого князя «всея Руси» 75.

    Полностью в развернутой форме позиция русской стороны была сформулирована на переговорах с послами Великого княжества Литов­ского в 1503 и 1504 гг. Тогда русские дипломаты заявили, что «вечный мир» с Великим княжеством не может быть подписан, пока под властью литовских князей остаются русские земли, «отчина» предков Ивана III, а следовательно и его самого. «Ано не то одно наша отчина,— заявля­ли русские представители от имени Ивана III,—-кои городы и волости и ныне за нами: и вся Русская земля, Киев и Смоленеск и иные го­роды... з божьего волею, из старины, от наших прародителей наша от­чина» 76. Так, не только другие европейские государства, но и само Великое княжество Литовское, в состав которого входили все белорус­ские и большая часть украинских земель, были поставлены в извест­ность, что Русское государство не признает его власти над этими земля­ми и будет вести борьбу вплоть до объединедия под властью великих князей московских всей государственной территории древнерусской на­родности. Именно в таком смысле было конкретизировано понятие «отчины» Рюриковичей — «Русской земли» — на переговорах с Великим княжеством Литовским в 1563—1564 гг. В состав предъявленного тогда московскими дипломатами списка «русских» городов, которые должны войти в состав Русского государства, были включены не только все белорусские и украинские города Великого княжества Литовского, но и все города на украинских землях, захваченных польскими феодалами77.

    Существенно при этом, что русское правительство не ограничивалось декларациями, а начало конкретную борьбу за решение этих задач. Уже с середины 80-х годов XV в. оно вело необъявленную погранич­ную войну с Великим княжеством Литовским, которая привела к фак­тическому переходу под русскую власть части Смоленщины (Вяземское княжество) и «Верховских княжеств» в бассейне верхней Оки и Угры, что было закреплено соглашением 1494 г.78 В 1500 г. началась новая большая война, после которой в состав Русского государства вошла Се-верская земля с Черниговом, Новгород-Северским и Путивлем, Брянск и небольшая часть Смоленщины (ряд волостей Мстиславского княжест­ва) 7Э. Первые десятилетия XVI в. были заняты упорной борьбой за Смоленск, которая также завершилась его включением в состав Русско­го государства80. В 1563 г. имел место поход Ивана IV на Полоцк.

    Даже этот небольшой перечень ясно показывает, с какой энергией и последовательностью русское правительство вело борьбу за воссоедине­ние русских, белорусских и украинских земель в едином Русском госу­дарстве. Однако на этом этапе удалось решить в основном лишь задачу* собирания великорусских земель (часть Смоленщины еще оставалась в составе Великого княжества Литовского) и воссоединить часть земель Левобережной Украины. Ограниченность успехов, несмотря на затрату больших усилий, следует связывать с позицией, занятой в этом вопросе господствующими классами Украины и Белоруссии. В период первых русско-литовских столкновений 80—90-х годов значительная часть фео­далов тех территорий, на которых развернулась война, активно выступа­ла на русской стороне, порвав с литовской властью. Так поступил, на­пример, целый ряд «верховских» князей, которые не только «сложили присягу» Литве, но и активно способствовали закреплению за Русским государством соседних с их уделами территорий81. Русско-литовская война 1500—1503 гг. началась с перехода феодалов Северской земли во главе со своими князьями на русскую сторону82, и цель военных дей­ствий заключалась по существу лишь в закреплении этой территории за Русским государством.

    В начале XVI в. положение начало меняться. Когда в 1508 г. ряд украинских и белорусских феодалов во главе с кн. М. Глинским выступили против литовского правительства и проявили готовность вместе со своими владениями перейти на русскую службу, то немало украинских и белорусских феодалов не только не поддержали это выступление, но и активно участвовали в его подавлении83. Когда Смоленск в 1514 г. под давлением смоленских горожан открыл ворота русским войскам, часть смоленских бояр организовала заговор, чтобы снова вернуть город в состав Великого княжества Литовского 84. Враждебное отношение значи­тельной части украинских и белорусских феодалов к Русскому государ­ству получило в эти годы свое отражение в особом литературном произ­ведении, где воспевались подвиги крупнейшего украинского магната кн. Константина Острожского в битве с русскими войсками под Оршей в 1514 г. Сравнивая К. Острожского и его воинов с героями античной и библейской истории, автор заканчивал его словами: «Великославному государю королю Жикгимонту Казимировичу буди честь и слава на векы победившему недруга своего великого князя Василиа Московского, а гет­ману его, вдатному князю Константину Ивановичу Острожскому, дай боже здоровье и щастье вперед лепшее, как ныне побил силу великую московскую, абы так побивал силную рать татарскую» 83.

    Такая позиция определялась прежде всего социальными факторами. К началу XVI в. русская феодальная монархия окончательно сложи­лась как государство с сильной центральной властью, проводившей по­следовательную политику ликвидации особого положения отдельных княжеств и ослабления самостоятельных позиций крупной феодальной знати. В ином направлении шло развитие Великого княжества Литов­ского. Конец XV — первая половина XVI в.— время образования здесь огромных магнатских латифундий, превращения великокняжеской рады в орудие магнатов и ослабления центральной власти. Сложившееся по­ложение было во многом результатом компромисса между верхушкой литовского боярства и наиболее богатыми и знатными украинскими и белорусскими феодалами (вроде упомянутого выше К. Острожского), которые получили доступ в великокняжескую раду и активно участво­вали в создании в Великом княжестве выгодных для магнатерии поряд­ков. Воссоединение с Россией лишило бы украинских и белорусских магнатов этих завоеванных ими позиций. Именно поэтому крупные феодалы-олигархи стали главной силой, враждебной всяким попыткам воссоединения.

    Правлением этой олигархии были недовольны широкие круги мелких и средних феодалов. В этой среде было определенное стремление к сбли­жению с Русским государством: в русском царе видели силу, которая может ограничить власть магнатов. Эта ориентация проявилась в 70-х годах XVI в., когда Иван Грозный выдвигал свою кандидатуру на

    польско-литовский трон. Но силы этой группировки оказались незначи­тельными. Большая часть дворянства Великого княжества искала реше­ния своих проблем на путях сближения с Польским королевством. Положение, занятое в государственном устройстве этой страны польской шляхтой, ее права и «вольности», обеспечивавшие ей особое, привилеги­рованное положение и по отношению к податным сословиям, и по отно-шению к государственной власти, представлялось для средних и мелких белорусских и украинских феодалов своего рода социальным идеалом. Воссоединение с Россией не дало бы им подобных привилегий. В этих кругах такая идея получала все меньше поддержки. Подобная эволюция взглядов украинского и белорусского дворянства находила свое отраже­ние н в изменениях его самосознания. Сближение феодалов разных на' циональностей на базе единой социальной платформы вело к усилению в сознании белорусского и украинского дворянства такого компонента, как «государственный патриотизм», в котором на деле воплощались уз­коклассовые, эгоистические интересы господствующего класса — сосло­вия страны. Общим языком для всех разноэтнических группировок в среде социально однородного дворянства все в большей мере становился польский язык. Правда, белорусские и украинские феодалы еще сохра­няли сознание принадлежности к своей этнической общности, но это сознание постепенно ослабевало, приобретало пассивный характер. Та­кой, например, важный шаг общенационального значения, как издание в первых десятилетиях XVI в. на белорусском языке текстов Библии известным белорусским просветителем Г. Скориной, был предпринят при поддержке и на средства белорусских мещан г. Вильно, но без вся­кого участия белорусских феодалов.

    В руках господствующего класса сосредоточивалась политическая власть и вооруженная сила. Не удивительно поэтому, что его позиция определяла внешнюю политику Великого княжества Литовского. К это­му следует добавить, что на протяжении большей части XVI в. украин­ские и белорусские феодалы еще сохраняли значительное влияние на другие слои белорусского и украинского общества. В предшествующие столетия белорусы и украинцы привыкли видеть в «князьях» из своей среды руководителей в борьбе, в частности, за сохранение автономии-своих земель перед экспансионистской политикой литовского боярства. Разобраться в том, что положение в корне изменилось и что украинские и белорусские феодалы ради защиты своих прав и привилегий заняли по существу антинациональную позицию, для народных низов было нелег­ко. К этому следует добавить, что и русское правительство, как прави­тельство феодального государства, искало соглашения прежде всего с украинским и белорусским дворянством и не пыталось через его голову обращаться к другим слоям украинского и белорусского общества с при­зывом к их выступлению против государственной власти и дворянства. Так получилось, что в XVI в. объединительная политика Русского госу­дарства не встретила сильной поддержки со стороны населения Украины и Белоруссии.

    Наметившиеся в первой половине XVI в. сдвиги получили отражение в акте так называемой Люблинской унии княжества Литовского и Польского королевства в один государственный организм — Речь Посполитую. В международном плане этот акт был прежде всего соглашением о союзе господствующих классов обоих госу­дарств, направленном против России и ее объединительной политики. Во внутреннем плане он означал утверждение на всей территории Великого княжества и Польши единой модели общественного устройства и важ­ный шаг по пути слияния белорусских, украинских, литовских и поль­ских феодалов в один господствующий класс — сословие с единым само­сознанием, определявшимся интересами сохранения данного обществен­ного устройства.

    Это означало появление новых затруднений на пути к осуществлению объединительной политики Русского государства. Русское правительство пыталось препятствовать осуществлению этих планов, выдвигая в 70— 80-х годах XVI в. адресованные феодалам Великого княжества предло­жения о разрыве Люблинской унии и заключении унии между Россией и Великим княжеством8в. Неудачный исход этой попытки лишний раз подчеркнул невозможность осуществления воссоединения восточносла­вянских народов путем соглашения между русским, белорусским и ук­раинским дворянством. К концу XVI в., однако, в результате ряда важных сдвигов в социально-экономической, политической и этнической структуре белорусского и украинского общества наметились иные пути решения этой исторически назревшей задачи.

    Зарождение на Украине и в Белоруссии народно-освободительного движения и Россия

    Вторая половина XVI в. была временем окончательного утверждения в Речи Посполитой в целом и на белорусских и большей части украин­ских земель в частности крепостнических отношений и фольварочно-барщинной системы хозяйства с такими характерными для них явления­ми, как резкий рост феодальной эксплуатации в ее наиболее грубых и жестоких формах и значительное ухудшение социального положения не только крестьян, но и горожан. Эти сдвиги, несомненно, вели к обост­рению социальных антагонизмов в феодальном обществе Речи Посполи­той, находя свое выражение прежде всего в бегстве крестьян, их выступ­лениях против помещиков, в образовании из беглых крестьян на южных границах страны поселений вольного казачества, постепенно превращавшегося в силу, организующую и направляющую движение социальных низов против феодального гнета.

    Эти процессы, правда, в той или иной мере имели место во всей Европе к востоку от Лабы, где существовало «второе издание крепостничества»; в частности, развивались они и в феодальном Рус­ском государстве, на южных окраинах которого в бассейне Дона также сложились поселения вольного казачества. Однако особенности социаль­но-политического строя Речи Посполитой способствовали тому, что этот социальный антагонизм оказался в данной стране более глубоким, а круг недовольных существующим порядком — более широким, чем в других странах Европы.

    Конец XVI — первая половина XVII в. стали в истории этой страны временем ослабления центральной власти и роста землевладения и по­литической власти магнатов, становившихся решающей силой в хозяй­ственной и политической жизни страны. К середине XVII в. большая часть земель на Украине и в Белоруссии была сконцентрирована в ру­ках магнатов, что вело к ухудшению положения мелких и средних фео­далов. Часть мелкой шляхты оказывалась в прямой зависимости от магнатов, вступала в состав их войск, превращалась в их дворовых слуг или служащих магнатского хозяйства. Ослабление центральной власти и усиление фактической власти магнатов на местах приводило к тому, что государство оказывалось не в состоянии гарантировать мелко­му дворянству сохранение его собственности и социального положения. Магнаты, являвшиеся одновременно и представителями государственной власти на местах, либо захватывали земли мелких шляхтичей ддя округ­ления своих латифундий, либо принуждали к исполнению повинностей в пользу «замка». В этих условиях часть мелкой шляхты оказывалась недовольной существующим порядком.

    Дополнительные причины для недовольства были и у городского на­селения. Хотя установление крепостничества во всех странах к востоку от Лабы отрицательно сказывалось на развитии городов, эти отрицатель­ные последствия в известной степени умерялись действиями сильной центральной власти, проводившей политику протекционизма, не допус­кавшей подчинения городов власти отдельных феодалов, в известной мере обеспечивавшей монополию горожан на отдельные виды ремесла и торговли. Внутренняя политика Речи Посполитой развивалась в ином направлении. В своих узкоклассовых интересах дворянский сейм прово­дил политику открытых границ для дешевых иностранных товаров, од­новременно предоставив шляхте право беспошлинной торговли продукта­ми сельского хозяйства. Такая политика вела к упадку городов. В усло­виях децентрализации и роста власти магнатов на местах не могло быть и речи об ограничении владений феодалов в городах, не подчинявшихся городской общине (так называемых юридик). Городские привилегии все чаще нарушались, и магнаты-королевские старосты принуждали мещан нести в свою пользу работы и повинности, характерные для сельского населения. К сказанному надо добавить, что у всей широкой массы не­довольных (крестьян, мещан, мелкой шляхты) постепенно ослабевали надежды на «доброго монарха», фактическое бессилие которого по срав-

    нению с реальной властью магнатов становилось все более очевидным. Антагонизм между интересами всех этих социальных групп (имев­ший, разумеется, у каждой из этих групп разный характер) и интереса­ми магнатов углублялся и усиливался тем, что к концу XVI в. он начал: постепенно становиться также антагонизмом национальным. После Люб­линской унии процесс срастания отдельных группировок феодалов Речи Посполитой в единый господствующий класс-сословие продолжал интен­сивно развиваться. Складывающийся класс-сословие с едиными правами и привилегиями, единой политической идеологией и единым языком этой идеологии — польским постепенно превращался в единую не только, социальную, но и этническую общность — «польский народ шляхетский». В рамках этой общности сохранялось представление о разном происхож­дении входивших в нее составляющих, но эти различия осознавались в. этой среде как различия регионального порядка87. Разрыв украинских и белорусских феодалов с прежней традицией находил наиболее яркое-внешнее выражение в усвоении польского языка и принятии вместо пра­вославной новой религии — сначала одного из толков протестантизма, а затем все чаще католицизма. Такой переход чем дальше, тем все боль­ше сопровождался выражением пренебрежительного отношения к «рус­скому» языку и «русской» вере, как вере и языку «хлопов».

    Полное завершение этот процесс получил в первой половине XVII в., но уже к концу XVI в. он зашел настолько далеко, что можно говорить не только о фактическом разрыве белорусских и украинских магнатов со своими народностями, но и — как увидим далее —• о четком осознании этого факта идеологами нарождавшегося народно-освободительного-движения. Эти перемены означали конец политического влияния украин­ских и белорусских магнатов на другие слои белорусского и украинско­го общества, закрепляли в их сознании мысль о том, что государство,, которое представляли перед ними эти магнаты, является чуждой и враждебной для них силой. Противостоявший крестьянину или мещани­ну крупный феодал — магнат являлся уже для него не только классо­вым противником, но и «ляхом», «папежником» — представителем иного народа, иной веры, враждебной иноземной власти. Таковы некоторые главные предпосылки зарождения и развития народно-освободительного движения, охватившего в первой половине XVII в. широкие слои укра­инского и белорусского населения.

    Вопрос о конкретной направленности движения на первых этапах его развития и о составе сил, в это время принявших в нем участие, был во многом определен религиозной политикой господствующего клас­са Речи Посполитой. Параллельно со слиянием отдельных группировок-феодалов в единый класс — сословие Речи Посполитой шел процесс распространения в их среде идеологии контрреформации. Торжество воинствующего католицизма воспринималось в этой сфере как утвержде­ние традиционного общественного порядка, начал авторитета и единона­чалия, поколебленных распространением реформации. Вместе с тем про-

    паганда и распространение католицизма отвечали планам широкой во­сточной экспансии, выдвигавшимся господствующим классом Речи Лосполитой во второй половине XVI в. Распространение и насаждение католицизма на Украине и в Белоруссии рассматривались польско-литов­скими политиками как мера, которая должна была привести к ослабле­нию связей украинцев и белорусов с Русским государством. Позднее, по их расчетам, укрепившись на белорусских и украинских землях, като­лические церковные учреждения должны были сделать объектом своей деятельности и Россию, чтобы, распространяя в ней католицизм, способ­ствовать ее подчинению политическому влиянию польско-литовских феодалов.

    Важным этапом на пути к осуществлению этих внутри- и внешнепо­литических планов,  намечавшихся правительством при поддержке зна­чительной части магнатерии и Ватикана, должна была стать уния пра­вославной церкви в Речи Посполитой и церкви католической. Главные усилия первоначально были направлены на то, чтобы склонить к заклю­чению такой унии группу православных епископов.  Когда с помощью разных средств эта цель была достигнута, уния была торжественно про­возглашена на синоде в Брест-Литовске в 1596 г. Однако успех был не­полным, так как принявшие унию епископы оказались пастырями без паствы:  не  только мещане и крестьяне,  но и большая часть шляхты, сохранявшей верность православию, отказались ее принять.  Отказ ши­рокой массы православных принять унию положил начало систематиче­ской и   длительной   акции   правительства   (его   поддерживала   большая часть магнатерии), направленной на то, чтобы силой вынудить у право­славного населения страны признание унии. Правительство постановило, что только принявшие унию епископы и их немногочисленные сторон­ники являются  единственными  законными  представителями  православ­ной церкви.  Именно этим епископам и их сторонникам стали переда­ваться   церковные  учреждения  и  принадлежавшие   этим  учреждениям имущества, а также сами храмы, так что православное население оста­валось  вообще   без  своих  центров  культа.  Попытки  сопротивления  со стороны крестьян и мещан подавлялись вооруженной силой, их участни­ков бросали в тюрьмы, православную шляхту не допускали к занятию «урядов» 8\  Вся  эта  кампания  сопровождалась  выпадами  против   «не­культурности»,   «грубости»  украинцев  и  белорусов  и   «примитивности» их «славянского» языка, который не может быть языком литературы и общения образованных людей — лишь уния с католической церковью и усвоение польского языка и латыни могли бы привести к улучшению в этом отношении.

    В многонациональной Речи Посполитой, где разные народности испо­ведовали разные религии, православие было вероисповеданием украин­цев и белорусов и рассматривалось ими как один из важнейших атрибутов восточных славян 8\ В этих условиях религиозная политика прави­тельства воспринималась как яркое проявление не только религиозного, но и национального угнетения, как покушение иноземной и иноверной власти на само существование украинского и белорусского народов. Не прикрытый ничем характер этого угнетения, невозможность обосновать и оправдать его даже нормами общественного устройства Речи Посполи-той способствовали тому, что народно-освободительное движение зароди­лось в борьбе против религиозной политики правительства, лозунг борь­бы «за веру» стал одним из основных его лозунгов. Политика правитель­ства, закрывавшего православные храмы, затрагивала по существу все слои белорусского и украинского общества. Всех его слоев, хотя и в раз­ной степени, в зависимости от общественного положения, касались и правительственные репрессии, падавшие на противников унии. Неудиви­тельно поэтому, что именно на почве борьбы «за веру» оказалось возмож­ным объединенное выступление против политики правительства Речи Посполитой таких разных социальных групп, как крестьянство, казачест­во, мещанство, духовенство и, наконец, часть православной шляхты, у ко­торой под воздействием происшедших событий наметилось определенное усиление самосознания. Если вначале столь широкий блок весьма рас­ходившихся по своим интересам социальных сил позволил добиться оп­ределенных успехов в борьбе с правительством, то в дальнейшем его социальная разнородность закономерно привела к кризису и трудностям в развитии народно-освободительного движения.

    В конце XVI в. до этого, однако, было еще далеко. В это время народно-освободительное движение только зарождалось и отдельные силы, вошедшие позднее в его состав, действовали еще изолированно друг от друга. Это прежде всего относилось к двум в будущем ведущим силам движения — мещанству и казачеству.

    В последних десятилетиях XVI в. казачество стало главной силой, открыто противостоявшей общественному порядку, установленному в Речи Посполитой. Общеизвестно, что казачество с его особым укладом жизни и военной организацией было созданием беглых крестьян, искав­ших в незаселенных «диких полях» и па недоступных днепровских ост­ровах спасепия от феодально-крепостнических порядков. За днепровски­ми порогами степные добытчики — казаки, промышлявшие ловлей рыбы и зверя, защищавшие свои угодья от нападений татар и сами ходившие за добычей в крымские улусы, создали свой особый центр — Запорож­скую Сечь — и свою особую воепную организацию — Запорожское вой­ско'".

    На рубеже XVI—XVII вв. казачество, имевшее за собой к тому вре-менп уже долгий путь развития, представляло собой довольно сложную, неоднородную по составу социальную группу. Эта неоднородность объ­яснялась тем, что по крайней мере к концу XVI в. в состав казачества наряду с беглыми крестьянами, составлявшими основную часть каза­чества, вливались мещане, как ремесленники, так и торговцы, а также мелкая служилая шляхта, из которой формировалась старшинская вер­хушка Запорожского войска. Уже к этому времени элементы имущест­венного неравенства в среде казачества были вполне ощутимыми. Наря­ду с казацкой «голотой» среди запорожцев встречались люди, владев­шие несколькими селами, и с течением времени эти различия постепенно углублялись91. Существовали и различия иного порядка: во второй по­ловине XVI в. часть казаков была официально принята на королевскую службу и внесена в так называемый «реестр» (от этого — название «реестровые» казаки), по которому включенным в него лицам выплачи­валось жалованье за охрану южных границ страны от османов и крым-цев. Однако в это время в состав реестра входила очень небольшая часть казаков — от нескольких сот до тысячи человек, в основном при­надлежащих к зажиточному слою92.

    Несмотря на эти различия, подчас существенно влиявшие на харак­тер действий казачества, у всех казаков были налицо общие интересы, и там, где они затрагивались, казачество было способно выступать как единая сила, хотя решимость и последовательность действий отдельных слоев были при этом далеко не одинаковыми. Казачество считало себя особым сословием «людей рыцарских», которое несет тяжелую службу по защите страны от «бусурман» и потому свободно от всяких налогов и повинностей и от подчинения органам королевской администрации. Само собой разумелось также, что казаки могут свободно владеть заня­тыми ими по праву вольной заимки промысловыми угодьями и землями на незаселенной территории. Запорожское войско считало это своими «правами и вольностями». Особенности этого сословия заключались в том, что оно готово было принять в свои ряды каждого желающего, не­взирая на его сословную принадлежность. Другая, еще более важная особенность заключалась в том, что эти «права и вольности» казаков не признавались господствующим классом Речи Посполитой. Даже реест­ровым казакам, официально принятым на королевскую службу, гаранти­ровалось лишь жалованье, но не собственность на занятую ими землю, которая в любой момент могла быть отобрана и передана какому-нибудь шляхтичу. Что же касается основной массы казаков, то им вообще пе было места в рамках установленного польско-литовскими феодалами го­сударственного порядка. Казаков господствующий класс Речи Посполи­той рассматривал как своих беглых крепостных, которых следует вернуть в подчинение их прежним господам.

    Возникший при этом антагонизм дополнительно обострялся тел об­стоятельством,  что казацкие  «права  и вольности»,  свободная казацкая

    жизнь становились идеалом для придавленных феодальной эксплуатаци­ей широких народных масс. Сам факт существования Запорожского вой­ска приводил к тому, что крестьяне, селившиеся на запустевших землях Восточной Украины, объявляли себя казаками, отказываясь платить какие-либо повинности в пользу тех магнатов, которым эти земли были розданы правительством Речи Посполитой93.

    По мере того как эти явления шире распространялись, все больше усиливалось стремление господствующего класса Речи Посполитой под­чинить Запорожское войско своей власти, уничтожить казацкие «права и вольности». На эти попытки казачество отвечало восстаниями, подни­мая на борьбу с господствующим порядком народные массы. Наиболее крупное из этих восстаний, разразившееся в 1594—1596 гг. восстание под руководством Северина Наливайко, охватило не только значитель­ную часть Восточной Украины, но и белорусские земли94.

    Казачество постепенно становилось главной силой, противостоявшей политике польско-литовских феодалов на Украине, центром притяжения н организации борьбы той части народа, которая не желала мириться с существующим порядком. Правда, казацкие восстания 90-х годов XVI в., отражая протест народных масс против угнетения и эксплуатации, не имели еще народно-освободительного характера, но в условиях, когда на Украине усиливалась политика национального угнетешш, превращение казачества в главную, ведущую силу народно-освободительной борьбы было только вопросом времени.

    Важно отметить, что уже к этому раннему этапу истории казачества этпосится установление тесных связей украинского казачества Запо­рожья и русского казачества Дона.

    Уже к середине XVI в., т. е. в то время, когда по существу иачи-тются первые крупные самостоятельные выступления запорожских ка­тков, мы имеем факты, указывающие на наличие дружеских связей нежду Доном и Запорожьем. В летописных известиях этого времени как )диы из главных донских атаманов неоднократно упоминается Михаил ^еркашенин. Этот атаман пользовался на Дону такой популярностью, сто стал героем одной из русских исторических песен93. Польский хро-шст конца XVI в. И. Вельский писал как об общеизвестном факте, что, :огда Стефан Баторий хотел «выгубить» запорожцев, они нашли себе гриют на Дону96.

    Лишь недостаток данных не позволяет представить полнее развитие тих связей, которые в известиях 20-х годов XVII в. выступали как ;райне близкие и дружественные. Знаменитые морские походы казаков ia   южное   побережье   Черного   моря  в  первых  десятилетиях  XVII   в.

    были совместным делом Дона и Запорожья9Т. Запорожец А. Шафран, возглавлявший в 1626 г. совместный поход донцов и запорожцев на Тра-лезунд, говорил: «Живет-де он, Алеша [Шафран.— Б. Ф.] на Дону 18 лет, а иные его товарищи живут лет по 5 и по 6, а всех-де их на Дону есть с 1000 человек; а в Запорогах-де донских казаков также много — мало [не] в полы того, сколько их, только живут переходя: они ходят на Дон, а з Дону казаки к нам... А повелось-де у них то з донскими казаки изъстари» 98. Для характера отношений Дона и Запо­рожья показательно и другое свидетельство 1632 г., исходящее от дон­ских казаков: «...у нас-де у донских казаков з запорожскими черкасы приговор учинен таков: как приходу откуда чаять каких... людей мно­гих на Дон или в Запороги, и запороским черкасом на Дону, нам, ка­заком, помогать, а нам, донским казаком, помогать запорожским чер­касом» ".

    Все это позволяет говорить о наличии не только постоянных друже­ских контактов, но и боевой взаимопомощи и союза между казачеством Украины и России. Укреплению этих связей способствовало сознание единства происхождения (недаром донцы и запорожцы называли себя братьями), сходство социального положения, наличие общего врага в лице османов и татар, угрожавших самому существованию казацких поселений, наконец, общая необходимость защиты своего социального положения перед лицом «собственной» феодальной государственности. Как увидим далее, донские казаки постоянно помогали запорожцам в их борьбе с Речью Посполитой. В свою очередь донцы искали на Запо­рожье поддержки, когда русское правительство пыталось «свести» каза­ков с Дона. Так, в ответ на царские угрозы в 1630 г. донские казаки говорили: «И к нам-де придут на помочь запорожские черкасы — многие люди, тысяч 10 и больше... а Дону-де нам так бес крови не покиды­вать» 10°.

    Вместе с тем в положении двух «казацких республик» было одно существенное различие. Если донское казачество никогда не имело проч­ных связей с Речью Посполитой, то запорожское казачество уже срав­нительно рано завязало разнообразные связи с Русским государством.

    Первые известные сейчас сведения о контактах запорожского каза­чества с Русским государством относятся к 50-м годам XVI в. Уже в 1556 г. вместе с войском русского воеводы Д. Ржевского ходи­ли против крымцев на Днепре «литовские люди, атаманы черкасские» из Канева1Oi. В конце 50-х годов целое казацкое войско привел на рус­скую службу один из украинских магнатов, кн. Д. Вишневецкий102. Д. Вишневецкий скоро вернулся в Литву, но пришедшие с ним в Россию «каневские атаманы» (Савва Балыкчей Черников, Ивашко Пирог Подолянин и др.) остались «служити польскую службу» Ивану IV103. Завязавшиеся в то время контакты получили продолжение в 70—80-х годах XVI в., когда русское правительство неоднократно посылало «за пороги» продовольствие и оружие «днепровским казакам», действовав­шим вместе с русскими войсками против крымских татар 10\ В этот период в качестве посредников между русским правительством и запо­рожцами выступали крупные украинские феодалы — князья Ружинские (сначала Богдан, затем Кирик и Михаил), претендовавшие на роль ка­зацких «гетманов».

    Новый этап в развитии этих связей наступил в начале 90-х годов XVI в., когда казацкое войско вступило в прямые контакты с Рус­ским государством без всякого участия украинских феодалов. В на­чале 1592 г. состоялось соглашение, по которому запорожское вой­ско во главе с гетманом К. Косинским обязалось защищать южные границы России от Крымского ханства, за что из Москвы казакам должны были присылать «денежное и хлебное жалованье» 105. Извест­но, что уже в следующем году на Сечь действительно были посланы «поминки» из России1Ов. И позднее имеем ряд сведений о выполнении соглашения обеими сторонамит. Значение запорожского войска в гла­зах русского правительства постепенно возрастало: в мае 1600 г. запо­рожские послы, побывавшие в Москве, были приняты царем108. Эти связи сохранялись и позднее: еще в 1607/08 г. правительство В. Шуй­ского посылало «жалованье» «запорожским черкасам» 109.

    Нет оснований полагать, что уже на этом этапе существовало какое-то соглашение русского правительства с казачеством, направленное нротив Речи Посполитой. Однако имело значение складывание традиции постоянной «службы» запорожского войска русским государям, пред­ставления об особых отношениях между ними и Запорожьем. О сложе­нии такой традиции позволяют судить события 1594 г., когда Габсбурги предложили запорожскому войску пойти на австрийскую службу и вое­вать с османами. Запорожское войско поспешило уведомить об этом царя, специально интересуясь его отношением к австрийским предложениям. Эту инициативу запорожские посланцы прямо объясняли тем, что» «те люди запорожские здавне есть слуги его царского величества и без ведома его царской милости не хотят итти» на австрийскую службуио. Такое представление сохранилось у казачества и после того, как поль­ско-литовская интервенция нарушила установившиеся связи. Прибывшие в Москву в 1620 г. запорожские послы говорили царю Михаилу Федоро-вичу, что «оне все хотят ему, великому государю, служить головами своими по-прежнему, как оне служили прежним великим российским государем и в их государских повелениях были, и на недругов их ходи­ли, и крымские улусы громили» 1И.

    С возникновением таких отношений у казацких атаманов стало скла­дываться также представление о том, что на территории дружественно­го Русского государства казацкое войско может найти приют в случае конфликта с магнатами и правительством Речи Посполитой. Уже при переговорах К. Косинского с Борисом Годуновым, происходивших в пе­риод столкновения казацкого войска с украинскими магнатами, затраги­вался вопрос о том, говоря словами официального документа, чтобы «к го­сударю нашему ехати... и быти у государя нашего» 112. В 1595—1596 гг. пыталось уйти на территорию Русского государства казацкое войско Семена Наливайки из.

    К 90-м годам XVI в. относится установление контактов русского пра­вительства и с другой важной силой белорусского и украинского обще­ства, противостоявшей политике церковных и светских властей Речи Посполитой,— городскими братствами. Образование братств, начинаю­щееся как раз в последние десятилетия XVI в., было тесно связано с обострением социальных и национальных противоречий в украинских ir белорусских городах Речи Посполитой. Формально братства были все­сословными организациями прихожан тех или иных церквей, созданными для взаимопомощи и опеки над своими храмами. Фактически же (как, например, во Львове) в условиях многоэтничного города, где украинские мещане не допускались в городскую раду, в состав городского суда и в «лучшие» цехи, братства превращались в организации, выражавшие ин­тересы украинских и белорусских ремесленников в борьбе с польско-ли­товскими властями и католическим патрициатом 114.

    На рубеже XVI—XVII вв., когда основная масса белорусских и ук­раинских феодалов изменила своему народу, порвала с национальными традициями, а выступления казачества носили чисто социальный харак­тер 115, именно братства и связанные с братствами центры просвещения

    и культуры стали главной силой в борьбе украинского и белорусского народов за национальное равноправие, той средой, где зарождалась идео­логия народно-освободительного движения. Неудивительно, что именно братства стали главной силой, оказавшей сопротивление религиозной политике польско-литовского правительства, его планам, связанным с осуществлением Брестской унии. Ведущая роль братств и в организации общественных выступлений против унии, и еще более в направленной против униатов пропагандистской акции (издание полемической литера­туры) 116 в источниках отразилась вполне определенно. Главная роль среди них принадлежала Виленскому и Львовскому братствам.

    Анализируя те идейные представления, на которые опиралась дея­тельность братств, следует прежде всего отметить попытки связанных с Львовским братством публицистов установить причины того тяжелого положения, в котором оказались украинцы и белорусы в Речи Посполи-той к концу XVI в. По мнению автора «Перестроги» — полемического памятника, созданного около 1605—1606 гг., причина несчастий заклю­чалась в том, что создатели Древнерусского государства, построив бога­тые храмы, даже «книг великое множество языком словенским нанесли, леч того, што было напотребнешое, школ посполитых не фундовали». Из-за недостатка просвещения древнерусские князья «упали в великоие лакомство около панованя» и начали междоусобные войны между собой, «на помочь противко себе суседов заграничных зводячи, яко Венкгров, Поляков и Литвы». В итоге дело завершилось тем, что «помочники» сами овладели «панством Русским». Политику завоевателей автор «Перестроги» характеризует как крайне коварную, последовательно на­правленную на уничтожение родной культуры и национальной традиции коренного населения. Неслучайно, по его мнению, завоеватели захваты­вали и увозили с собой ненужные им «словенские» книги, чтобы не дать никому возможности воспользоваться ими, «яко то на око обачим у самом Кракове корунном и в костелах рымских (т. е. католических.— Б. Ф.)... книг словенских великими склепами знайдеш замкненых, ко­торых на свет на выпустят». Когда, таким образом, национальная куль­турная традиция была ослаблена, завоеватели —• «поляци» — стали привлекать украинских и белорусских князей в свое общество, выда­вать за них своих дочерей и т. д. В результате украинские и белорус­ские феодалы «посполитававшися з ними, позавидели их обычаем, их мове и наукам и не маючи своих наук, у науки рымские свое дети давати почали». И так «мало-помалу науками своими все панство руское до веры рымское привели» "'.

    Другой анонимный публицист, автор послания Львовского братства 1609 г. в Новый Константинов, видел особое коварство завоевателей в акте заключения Люблинской унии: «...чого не могли учинити силою, тое учинили едностью таковой, которою, ркомо, засадили сенаторов рус-

    них в сенате коронном». «Притягнув» белорусских и украинских феодалов «такими лагодностями до едности з собою», завоеватели, как это констатируется и в «Перестроге», привели к тому, что «наша Русь князе и паны» обратились в «ляхов». И тем самым «все оное лершое покгволчоно, отступлено и опак обернено 118>>. Принуждение ■белорусского и украинского населения к унии воспринималось как за­ключительное звено в цепи этих мероприятий. Общие итоги политики польско-литовских феодалов на белорусских п украинских землях были резюмированы автором «Перестроги» в речи, вложенной в уста предста­вителя Львовского братства: «...справу всю церковъную розорвано и .зневолоно, и дапьми обтяжено, а великих панов науками и способами розмаитымп от церквей выведено и все поспольство до знищения приве­дено» 119.

    Разбор этих высказываний позволяет прийти к двум важным выво­дам общего порядка. Во-первых, из них ясно следует осознание публи­цистами братств принципиальной непримиримости интересов белорус­ского и украинского народов и политики польско-литовской власти и всего господствующего класса Речи Посполитой, направленной на лик­видацию национальной традиции и самобытности этих народов. Очевид­но, что именно осознание этого факта следует оценить как возникнове­ние важнейшей предпосылки для развития народно-освободительного дви­жения. Во-вторых, очевидно и четкое осознание значимости сдвигов, происшедших в украинском и белорусском обществе во второй половине XVI — начале XVII в. Хотя члены братств придавали большое значение деятельности тех православных феодалов, которые, как Константин Острожский, заботились о развитии культуры и просвещения украинцев и белорусов (создание Острожской академии) и выступали против унии, и испытывали к ним большое почтение, это не помешало их идеологам четко сформулировать положение, что украинская и белорусская знать перестала быть частью украинского и белорусского народов. «Князи и паны наши, домы великие и зацные фамилие... где ж суть ныне? не тмаш их»,— писал автор послания 1609 г.120

    В этих условиях братства не только на практике, но и в сознании самих братчиков становились главным представителем белорусского и украинского пародов, главным борцом за его интересы. Характеризуя цели, которые ставились братствами в этой борьбе, и их практическую деятельность, направленную на достижение этих целей, следует отметить прежде всего усилия братств, развернувшиеся как раз в последней чет­верти XVI в., по созданию братских училищ и системы национального •образования в целом. Из приведенных выше высказываний ясно видно, что речь шла не только об улучшении образования как такового, но и о важнейшем акте борьбы за сохранение национальной самобытности, прямо направленном против политики польско-литовской власти. С борь­бой за сохранение национальной самобытности в широком смысле была ■связана и борьба братств против Брестской унии.

    Однако было бы неправильным ограничивать только этим программу деятельности братств, лишая ее чисто политических аспектов. Материал для их изучения дают выступления львовского братства 1599 и 1608— 1609 гг. против притеснения православных украинских ремесленников-Львова католическим немецко-польским патрициатом и цеховой верхуш­кой. Перечисляя притеснения, которым подвергались ремесленники, братчики подчеркивали, что таким ограничениям и преследованиям не' подвергались представители других народов, живших в Речи Посполитой (татары, армяне, евреи) ш, но лишь «русский народ» — «народ старо­житный, натуральный» — в своей стране: то, чем пользуются другие,, «того неволен русин на прирожоной земли своей Руской уживати, в том то руском Лвове» т. Причину такого явления братчики видели в том, что польско-литовские феодалы и патриции «до нас, руси, прийшовпш,. з нами русею в Pyci не хочуть жити зпдно з давтми правами»!123. В соответствии с этим борьба украинских ремесленников за право вступ­ления в цехи, за свободу торговли, участие в городском управлении вы­ступала как часть общей борьбы «з народом Полским о ровную воль­ность», с тем чтобы добиться «равных волностей християнских так ду­ховных... яко и свецких» т. В этой борьбе братство апеллировало «до всех посполите людей»  с просьбой о  «всенародное поратование»125.

    Для достижения своих целей братства обращались за помощью и поддержкой к русскому правительству. В 1592 г. в Москве побывали послы Львовского братства с просьбой о помощи для строительства на­ходившейся под патронатом братства Успенской церкви и госпиталя, а также о получении книг, и русское правительство выдало им значи­тельную сумму деньгами и мехами. В 1606 г. послы братства снова по­бывали в Москве и снова получили существенную помощь126. К 1597 г» относятся упоминания о поездке в Москву и представителей Виленско-го братства за средствами на строительство братской церкви Святого-духа т.

    Интересно, что позднее виленские братчики отрицали факт своих сношений с Москвой. Это можно было бы объяснить острой реакцией польско-литовского правительства на установление контактов между братствами и Москвой. Весной 1606 г., направляя в Москву своих пос­лов, Сигизмунд III предписал им требовать выдачи послов Львовского-братства, отправившихся в Россию «без воли» короля и Речи Посполитой, и в оковах доставить их в Варшаву128. Думается, однако, что не­малое значение имели и особенности политического положения братств яа рубеже XVI—XVII вв. Братства — организации украинских и бело­русских ремесленников и торговцев среднего достатка, т. е. наиболее неполноправной и подчиненной части неполноправного и подчиненного сословия горожан Речи Посполитой, не располагали ни какими-либо по­зициями в системе политической власти этого государства, ни тем более .собственными вооруженными силами. Тяжело сказывалась на их положе­нии и разобщенность в тот период сил, противостоявших политике Речи Посполитой на Украине и в Белоруссии, в частности отсутствие контак­тов и взаимодействия между братствами и казачеством. В итоге братст-за вынуждены были полагаться лишь на свою пропагандистскую акцию, лести судебные процессы против посягательств на права, обращаться с петициями к королю и сейму. В этих условиях у братств не оставалось личего другого, как искать контактов с той частью белорусских и укра-лнских феодалов, которые во главе с крупнейшим украинским магнатом К. Острожским сохранили верность православию и выступали против религиозной политики правительства.

    «Апокрисис», написанный по заказу К. Острожского, является памят­ником, ярко отражающим устремления и политические планы оставших­ся верными православию украинских и белорусских феодалов после за­ключения Брестской унии. Сопоставляя построение этого произведения и систему понятий автора с высказываниями, вышедшими из среды «братств, можно сразу же отметить существенную разницу. В центре внимания публицистов братств стоят судьбы украинцев и белорусов под властью завоевателей, а церковная уния оценивается как определенный -этап их политики. В центре внимания автора «Апокрисиса» — вопрос о нарушении «вольности набоженства» как части существующих в Речи Посполитой «свобод и вольностей». Сейчас король «людем вольным па-яовати рачит», но так не будет, если станет нарушаться вольность сво­бодного отправления веры — одна из самых фундаментальных вольно­стей. Государственная власть не должна вмешиваться в религиозные «поры и навязывать кому-либо иную веру, так как «не скотами естесь-мо», а «з ласки божой людьми свободными» 129.

    Если учесть, что в Речи Посполитой свободными, вольными людьми считались только шляхтичи, так как только они участвовали в выборе монарха, которому они тем самым подчинялись как бы по своему добро­вольному решению, то становится ясным, из какой среды исходит и к каким кругам обращается это произведение.

    Протестуя против религиозной политики правительства, православ­ная шляхта устами автора «Апокрисиса» указывала, что эта политика нарушает нормы, установленные более ранними законодательными ак­тами, такими, как привилей Сигизмунда II Августа 1569 г. об инкорпо­рации Киевской и Волынской земель в состав Польского королевства, где содержалось обязательство предоставлять  «уряды» на равных основаниях и католикам, и православным, и акт Варшавской конфедерации 1573 г., согласно которому «добра костелов греческих людем тое же веры Греческое даваны быти мают» 13°. Если учесть, что раздача этих «добр» проводилась по традиции королем по «представлению князей и панов русских», то цели, которые преследовала православная шляхта, станут ясными: прекращение дискриминации по религиозным мотивам при раз­даче «урядов» и возвращение православному дворянству его прав на традиционное «попечение» над православной церковью и ее владениями (после Брестской унии эти владения раздавались королем униатам гго представлению его католических советников). Своих целей православное дворянство рассчитывало добиться путем соглашения с другими группи­ровками господствующего класса Речи Посполитой, также недовольными религиозной политикой правительства. Для этой линии весьма характер­но, что сам «Апокрисис» был написан по заказу К. Острожского поль­ским шляхтичем-протестантом и посвящен польскому канцлеру Я. За-мойскому — главе лагеря так называемых «политиков» — сторонников веротерпимости.

    Таким образом, эта политическая группировка, разоблачая незакон­ность решений Брестского собора и выступая против религиозных пре­следований украинского и белорусского населения (что было в тех ус­ловиях, конечно, прогрессивным делом), была, несомненно, лояльной по отношению к Речи Посполитой, основные принципы социально-государ­ственного устройства которой полностью отвечали ее классовым интере­сам. Представляется не случайным, что в произведениях полемической литературы, возникших в окружении К. Острожского или по его заказу, таких, как сочинение «Острожского клирика» или «Апокрисис» Фила-лета, нет никаких упоминаний о России даже там, где без этого, каза­лось, никак нельзя было бы обойтись. Наиболее показательным примером может служить «История о листрикийском синоде» клирика Острожско­го, изданная в 1598 г. Это сочинение о Флорентийском соборе было полемически направлено против утверждений униатов, что Русь уже на Флорентийском соборе 1439 г. приняла унию в лице своего митрополита Исидора. В нем наряду с другими материалами были использованы и источники московского происхождения131, однако автор умалчивал и о том, что резиденцией митрополита была Москва, и о каком бы то ни было участии в событиях великого князя московского Василия Василье­вича. По его мнению, и неудача, постигшая Исидора, имела место вовсе не в Москве: по словам клирика, он «кгды до Смоленска приехал, пой­ман был и до везеня всажон» 132. С такой позицией вынуждены были считаться и братские полемисты. Говоря об Исидоре, автор «Перестро-ги», например, ничего не сказал о его бегстве из Москвы, ограничившись совершенно неясным указанием, что митрополита где-то на Руси «пове­дают, утоплено» 133.

    Не следует, однако, полагать, что отношение и братств, и православ­ной шляхты к России было одинаковым. О том, что братства в этом вопросе занимали совершенно иную позицию, свидетельствуют сами ма­териалы их сношений с русским правительством.

    Здесь  прежде  всего  нужно   отметить  грамоту  Львовского   братства царю Федору Ивановичу 1592 г.134 Первое, что следует из анализа дан­ного   документа,   это   недвусмысленное   осуждение   существовавших   в Речи Посполитой порядков. Себя братчики характеризовали «как убозих и умаленых суще паче всех человек» и прямо указывали, что «в Поль­ской  стране»   они  обретаются   «в  великих  печалех»135.  Так  определя­лись причины, заставлявшие братство искать помощи и поддержки. Что касается того, почему за помощью братство обращается к царю, то она мотивировалась тем, что от царя исходит «утешение и окормление» для всех православных, но прежде всего «везде обретающимся от многопле-менитаго рода Российского», так как бог «тебе во многороднем племене Российском царя неподвижна от прародителей постави».  Далее  недву­смысленно разъяснялось, что и львовские братчики принадлежат к тому же «Российскому роду»   («от них же и мы обретаемии во граде Льво­ве»), а самому царю предлагалось следовать  «памяти  святей честнаго ти царства прародителю, великому  Владимиру».  При  этом  специально подчеркивалось, что Владимир крестил «весь род Российский» и украсил землю  Русскую  «честными  храмы»   «даже  и  до  зде»,  т.  е.  до  самого Львова. Нетрудно видеть, что вся эта серия характеристик и сопостав­лений представляет собой не что иное, как пересказ наиболее общих по­нятий разработанной в Великороссии программы воссоединения восточ­нославянских народов, в частности ее центрального тезиса о московских государях как единственных законных преемниках Владимира Киевско­го, «природных» государях всего «Российского рода», отождествлявшего­ся со всем восточным славянством. В данном случае существенно, одна­ко, что все эти определения и оценки исходили не от русских государ­ственных   деятелей,   а   от   важного   очага   общественного   движения   и общественной мысли на Украине, который тем самым определенно соли­даризировался с русской объединительной программой.  Сам этот факт следует оценить как важную принципиальную грань в развитии идейно­го общения восточнославянских народов, как важный шаг на идейном пути к воссоединению, предпринятый с опорой на древнерусские тра­диции.

    Важно отметить, что дело не ограничилось одними словами, а в пе­риод польско-литовской интервенции в России эта новая политическая

    ориентация проявилась в конкретных действиях украинского и белорус­ского населения Речи Посполитой, действиях, вызвавших затем серьез­ные репрессии польско-литовских властей.

    Такими действиями ознаменовался уже первый эпизод интервенции — водворение Лжедмитрия I в Москве с помощью и при поддержке поль­ско-литовских феодалов и католической церкви. В воспоминаниях С Немоевского, одного из польских дворян, приехавших в Москву в ■свите Марины Мнишек, встречаем интересное свидетельство, что паде­нию Лжедмитрия способствовало обращение православных епископов в Речи Посполитой Г. Балабана и М. Копыстенского к населению Москвы -с разоблачением связанных с Самозванцем планов насаждения католи­ческой религии в Русском государстве136. Это выступление «духовных русских» получило большой резонанс в Речи Посполитой, где их сочли чуть ли не главными виновниками крушения этих планов. Неизвестный автор сочинения «Motiua niektore, dla ktorych Rzeczpospolita у krol Jego Mosc a wybawieniu swych tu zatrzymanych stuszne radic ma», на­писанного в 1607 г., прямо требовал наказания «духовных русских» за «измену», которая и была «главной причиной ущерба, нанесенного наро­ду польскому в Москве» 137.

    Позиция епископов отражала отрицательное отношение к авантюре Лжедмитрия значительной части украинского и белорусского населения Речи Посполитой, оправдывавшей выступление москвичей против на­ехавших с Самозванцем в Москву польско-литовских феодалов. «А то за великие прикрости литовские и насмеяние полское сталося им»,— писал о «побитых» в Москве в 1606 г. «панах» автор Баркулабовской летопи­си — современник событий, приходский священник из Восточной Бело­руссии 138. Аналогичная традиция отношения к событиям сложилась и на Украине. «Ляхи хотши верх мати над Москвою и почали ix зневажа-ти» 139,— отметил позднее составитель Львовской летописи, центрально­го памятника украинского летописания первой половины XVII в. Та­кое отношение украинского и белорусского населения к польско-литов­ской интервенции заставляло политиков Речи Посполитой вносить кор­рективы в свои политические планы. Неизвестный автор проекта унии между Россией и Речью Посполитой, составленного в связи с появлением Лжедмитрия II, специально указывал, что для успеха задуманного пла­на необходимо «заградить путь к козням польской Руси» 140.

    В последующие годы противодействие польско-литовской интервен­ции со стороны украинского и белорусского населения Речи Посполитой стало еще более заметным. Здесь прежде всего следует отметить литературную деятельность Виленского братства, опубликовавшего в самый разгар польско-литовской интервенции в России целый ряд сочи­нений с острой критикой вероучения и практики католической церкви и

    религиозной политики польско-литовского правительства: в 1608 г. вышел «Антиграф», в 1610 г.— «Тренос», т. е. «Плач», Мелетия Смотрицкого. Появление этих сочинений в лагере руководителей интервенции было расценено как серьезный удар по их планам. В опубликованном в сен­тябре 1610 г. полемическом опровержении «Треноса» его автор, королев­ский исповедник — иезуит П. Скарга писал, что эта книга, «полезная для врагов отечества», может усилить сопротивление русских политике короля Сигизмундаш. В королевской ставке под Смоленском издание «Треноса» было квалифицировано как «бунт против власти духовной и светской», и на братство обрушились тяжелые репрессии. В королевских декретах от апреля—мая 1610 г. предписывалось арестовать издателей и авторов выпущенных братством книг, сами книги сжечь и запретить их распространять под угрозой высокого штрафа, а типографию кон­фисковать 142. Такое совпадение можно было бы считать случайным, чисто хронологическим и связывать с тем, что годы интервенции были одновременно временем усиления гонений на православных в Речи Пос-политой: именно летом 1609 г. у православных в Вильне были насиль­ственно отобраны их храмы с помощью войск, принявших затем уча­стие в смоленском походе Сигизмунда III143.

    Однако другие факты о деятельности виленских братчиков в эти годы показывают со всей определенностью, что выпуск «Треноса» был наме­ренной акцией, направленной против польско-литовской политики по отношению к России. Следует указать на очень интересное сообщение в депеше папского нунция от 14 декабря 1609 г., что православные мещане Вильна послали своего человека в Смоленск, чтобы рассказать о преследованиях, которым они подверглись, и побудить смольнян не сда­вать город королюiU. Еще более выразительные факты об отношении белорусского мещанства к интервенции встречаются в сообщениях сле­дующего, 1610 г. В феврале 1610 г. литовский канцлер Лев Сапега с огорчением писал жене, что некий Данило, «купец из Полоцка», пере­бежал к смольнянам и рассказал им о плохом положении в королев­ском лагере и о победах войск М. Скошша-Шуйского над интервентами. «Очень затруднил нам этот изменник это дело»,— писал канцлер, имея в виду осаду Смоленска145. В то же самое время один из офицеров королевской армии, некий Домарадский, посылавший по приказу Сигиз­мунда III лазутчиков в Москву агитировать за выбор короля на русский трон, сообщал с неменьшим огорчением, что «купцы наши (т. е. из Речи

    Посполитой.— Б. Ф.), Русь злодейская, дали знать миру (посадской об­щине Москвы.— Б. Ф.) и духовенству, что король, его милость, хочет наступать на [их] веру и церковь и чтобы не склонялись к коро­лю» 146. Пересказывая эти сообщения в своем донесении в Рим, пап­ский нунций говорил вместо Руси о «литовских схизматиках», и это заставляет думать, что и в данном случае речь должна идти о белорус­ских мещанах. Такое предположение прямо подтверждается письмом Л. Сапеги от 19 января 1611 г., адресованным арестованным «мещанам виленским религии русской», где причины ареста прямо объяснены тем, что белорусские горожане Вильна тайно посылали «до Смоленска и до столичного города Москвы и до иных городов Московских», жалуясь на притеснения польско-литовских властей, «за тиранов московских попы ваши бога просили», а теперь «вы Москву, чтобы королю его милости не подчинялась, бунтуете» ш.

    Контактами русского общества с выступавшими против Брестской унии представителями братств был подготовлен важный шаг, предприня­тый правительством царя Михаила в 1616 г. В это время стоявшим на литовской границе воеводам было приказано разослать в «литовские пол­ки к русским людям» грамоты собора русского духовенства «отлучив­шимся благословения православным христианом, работающим в коро­левстве Польского государства». В этих посланиях русские иерархи при­зывали украинское и белорусское население Речи Посполитой порвать и с навязанной ему унией с католической церковью, и с польско-литов­ской властью, а царь Михаил Федорович, указывалось в одном из посла­ний, «яко всеми благих земли отдарует вас и яко сыны и братию при-имет». Характерно, что, предлагая порвать с унией, иерархи советовали читать «чюднаго Кирила Иерусалимского... Мелетия мудраго от Антио-хия послания и списанейцо Стефана Зизания» — очевидно, что появив­шиеся на Украине и в Белоруссии полемические сочинения к этому вре­мени были уже хорошо известны в Москве 148.

    Акт 1616 г. следует расценить как начало нового этапа в русской внешней политике — этапа, для которого характерными становятся по­пытки обращения к белорусскому и украинскому населению с призывом выступить против польско-литовской власти.

    Все вышеуказанное позволяет сделать вывод, что годы польско-ли­товской интервенции в России стали важным этапом в развитии веду­щих к воссоединению русско-украинско-белорусских политических кон­тактов, когда идейное сближение Русского государства с братствами было скреплено совместной борьбой против агрессивной экспансионист­ской политики польско-литовского правительства. Следующий важный этап в развитии этих контактов, приходящийся на 20-е годы XVII в., совпал (и не случайно, а закономерно) с новым этапом освободитель­ного движения на украинских и белорусских землях Речи Посполитой.

    Народно-освободительное движение на Украине и в Белоруссии (20-40-е годы XVII в.) Его политическая идеология и цели

    Для нового этапа народно-освободительного движения было характер­ным объединение (хотя, как увидим далее, достаточно ограниченное по своим целям) целого ряда социальных группировок, недовольных нацио­нальной и религиозной политикой правительства Речи Посполитой: пра­вославной шляхты, духовенства, мещанства, казачества. Уже в 1610 г. попытки наместника униатского митрополита распоряжаться в Киеве натолкнулись на совместное противодействие православной шляхты, ду­ховенства, казачества и киевских мещан 149. Если это было, хотя и важ­ное, но все же локальное выступление, то в 1620 г. по инициативе этой коалиции была предпринята гораздо более серьезная, общегосударствен­ная акция, означавшая настоящий удар по планам контрреформации на Украине и в Белоруссии: по требованию широких кругов белорусского и украинского православного населения патриарх иерусалимский Фео­фан поставил новых православных епископов вместо тех, которые пере­шли в унию150. Значение этой акции было не только в том, что она продемонстрировала отрицательное отношение весьма значительных об­щественных кругов к официальной политике насаждения унии и озна­чала серьезную неудачу этой политики. Не менее важно, что польско-литовское правительство оказалось не в состоянии ликвидировать послед­ствия этой акции. Хотя ему и удалось не допустить некоторых из поставленных епископов на территорию своих епархий, королевские универсалы об аресте православных иерархов не удалось привести в исполнение. Епископы во главе с новым киевским митрополитом Иовом Борецким нашли себе приют в Киеве, «криющесь (по выражению само­го Борецкого.— Б. Ф.) под криле христолюбиваго воинства черкасских молодцов»ш. Между правительством и враждебными ему силами воз­никло неустойчивое равновесие.

    При всей относительной широте объединившихся в этой акции со­циальных сил не подлежит сомнению, что главными силами движения, направленного против правительственной политики, были казачество и широкие круги мещанства в лице их наиболее передовой политически активной части — братств. Тесное сотрудничество этих сил получило даже формальное выражение, когда казацкое войско объявило себя как

    бы коллективным членом Киевского братства152. Руководящая роль этих сил в движении проявилась также в том, что новыми православ­ными иерархами стали люди, как выражалось польско-литовское прави­тельство, «подлой кондиции» — выходцы из мелкой шляхты, представи­тели церковной интеллигенции, тесно связанные с казачеством, и с братствами. Характерна в этом смысле прежде всего фигура нового митрополита — старого учителя в школе Львовского братства, затем рек­тора школы Киевского братства, брат которого ходил с казаками за море, а сын участвовал в казацком восстании 1630 г. При активном участии деятелей, подобных И. Борецкому, ушедших в Киев под защи­ту местных мещан и казацкого войска, Киев во втором—третьем деся­тилетии XVII в. превратился в важный центр украинского просвещения и культуры, в очаг, где вырабатывалась идеология народно-освободи­тельного движения.

    Основные очертания программы борьбы, программы, получившей, как увидим далее, историческое обоснование, можно проследить анали­зируя полемические сочинения, появившиеся в Вильно и Киеве в 1621 — 1623 гг., в которых обосновывалась правомерность предпринятой в 1620 г. акции. Отразившаяся в этих сочинениях политико-историческая концепция в отдельных своих звеньях восходила к построениям публи­цистов круга К. Острожского, но в целом была продолжением и твор­ческим развитием политико-исторических концепций братств. Уже в са­мом первом из них — «Протестации», оглашенной 28 апреля 1621 г. И. Борецким от имени всех «людей духовных и светских шляхетского и мещанского сословий народа Русского» 153, указывалось на тот прин­ципиальный аспект спора короля с его православными подданными, что право свободно исповедовать православную религию и обладать необхо­димой для использования этого права церковной иерархией — это не­отъемлемая часть прав и вольностей украинского и белорусского насе­ления Речи Посполитой154. В последующих полемических сочинениях, таких, как «Verificatia niewinnosci» Мелетия Смотрицкого, «Justifikacia niewinnosci», написанная И. Борецким в конце 1622 г., «Supplicatia», адресованная сейму 1623 г., также решительно подчеркивался этот аспект спора: уступки невозможны, так как речь идет обо всех правах и вольностях русского населения Речи Посполитой. Если будет утрачена свобода исповедания, то и все другие вольности, и духовные, и светские, не могут быть сохранены («W wierze niewolnik, w czym yest wolny?») I55.

    В этих утверждениях нетрудно отметить много общего с высказыва­ниями и автора «Апокрисиса», и публицистов братств. Вместе с тем между сочинениями рубежа XVI—XVII вв. и сочинениями 20-х годов XVII в. выступает одно принципиальное различие в трактовке вопроса

    о происхождении упомянутых выше прав и вольностей. Так, по мнению шляхетского автора «Апокрисиса», речь должна идти в сущности не столько о правах, сколько о длительной неписаной традиции156. Опре­деленные права, по его представлению, получила лишь православная шляхта при инкорпорации украинских земель в состав Польского коро­левства (привилей Сигизмунда — Августа 1569 г.). С таким ограничен­ным пониманием не соглашался братчик — автор «Перестроги», говорив­ший о правах всех православных, но для него эти права зиждились на еще более позднем документе — «привилее» Стефана Батория, поручив­шего православных опеке константинопольского патриарха. Этот «при­вилей» был добыт соединенными усилиями братств и К. Острожского 157 и означал в его понимании перемены к лучшему после того бесправно­го положения, в котором оказались украинцы и белорусы после захвата их земель литовскими и польскими феодалами. Полемисты 20-х годов заняли в этом вопросе совершенно иную позицию. Уже в «Протестации» 1621 г. встречаем пока еще неопределенное указание, что права и воль­ности русского народа восходят к древнему времени. В последующих полемических сочинениях было более определенно сформулировано, что права и вольности, как светские, так и духовные, были даны предкам белорусов и украинцев древнерусскими князьями Владимиром и его сы­ном 158, как «находим в старых летописцах русских и московских»15Э. И с этими вольностями «народ русский инкорпорирован Короне Поль­ской, дома то имевши, а не теперь недавно при инкорпорации добыв»,— прямо опровергалась в «Суппликации» более ранняя точка зрения по этому вопросу 160.

    Историческое обоснование этих построений было дано в «Палино­дии» — специальном труде, который написал в 1621 г. соратник И. Бо-рецкого, келарь Киево-Печерского монастыря, видный деятель украин­ской культуры 20-х годов XVII в. Захарий Копыстенский. Копыстен-ский, перекликаясь в этом отношении с установками русской историографии середины XVI в., выдвинул также положение о едином древнем «Роксоланском» народе, явившемся колыбелью славянских на­родов и положившем начало могучей Древнерусской державе'". Этот народ, как указывал автор в специальном разделе «О зацности и му­жестве народу Российского», был известен своей воинственностью и храбростью «еще за часу войны Троянской»162. Относя к древним руссам свидетельства польских хронистов, начиная с Кадлубка, о «сар­матах» и «ляхитах», 3. Копыстенский утверждал далее, что они «вал-чили и з Римским цесарством и Римлян побивали. Так той народ Рос-ский был валечпый же негды от жадного монарха не был завоеван и

    на моц Римскую мало дбал»163. В качестве примера их победоносных войн с империей  Копыстенский указывал поход Олега на Царьград164.

    Такая могучая держава, способная померяться силами даже с Рим­ской империей, естественно, не могла быть завоевана сравнительно не­большими силами такого государства, как Польское.

    Правда, указывал Копыстенский, польские короли пытались захва­тить древнерусские земли и распространить в них католическую рели­гию, однако эти попытки заканчивались полной неудачей. Так, о поль­ском князе Болеславе Кривоустом Копыстенский насмешливо писал, что ему «не помогло сповиновачене (Болеслав был женат на дочери Свято-полка киевского.— Б. Ф.), бовем его под Галичом Россове поразили же ледве сам здоровье унесл» 165. Подробно он останавливался и на извест­ных событиях начала XIII в., когда польский князь и венгерский король пытались овладеть Галицко-Волынской землей и установить там като­лическую веру. Свой рассказ об изгнании захватчиков 3. Копыстенский сопроводил следующим интересным комментарием: «И хотя латыннико-ве под той час в Константинополе пановали тым ся Россове не згорша-ли» i66. Таким образом, если Византийская империя не смогла дать от­пор «латинянам», то «россы» оказались способными сделать это. Отме­чал Копыстенский и изгнание доминиканцев из Киева князем Владимиром Рюриковичем167. Таким образом, Русская земля успешно отстаивала свои границы от польских феодалов. Когда же отношения между Русью и Польшей были хорошими, то «полки Росскии... великим заступом Ляцким полком и самому королевству были»168. Позднее, правда, древнерусские князья «сами з собою почали валчить, а некото­рые до королей Ляцких прибегали о помочь. И тым почали малеть и ослабевать монархови и княжаты Росскии» 169. Все это, однако, приве­ло не к завоеванию белорусских и украинских земель, а к тому, что «русские князе добровольне за певными пактами» присоединились к Польскому королевству или к Литве170. Как проходило это присоеди­нение, 3. Копыстенский разъяснял подробнее в другом месте своего труда: «...гды Россия пришла под владзу королей и речи посполитой Ляцкой, теды Россове продком варовали себе права о веру и церкве, и королеве на своих коронациях права и привилея вшелякии князей Росских якому кольвек стану служачи, приняли и присягами стверди-ли»171. Так должен был сделать уже Казимир при переходе под его власть Львова в 1340 г.172

    Последние высказывания 3. Копыстенского вместе с тем позволяют отметить, что содержание прав и вольностей украинцев и белорусов включало в себя права и вольности всех «станов» — сословий, входя­щих в состав этих народов. Такое понимание свойственно и другим поле­мическим сочинениям 20-х годов. Так, И. Борецкий в своей «Justifika-cii niewinnosci», следуя в этом отношении традициям братской литера­туры, утверждал, что права и вольности украинцев и белорусов — это права не только шляхты, но они были предоставлены и мещанам («у ludziom tegoz narodu condicey mieyskiey») 173. Еще более важно появление в литературе этого времени представления о правах и воль­ностях казачества. В «Вершах на жалосный погреб» гетмана П. К. Са-гайдачного, написанных в 1622 г. Кассианом Саковичем, в то время ректором школы Киевского братства, не только прямо и недвусмыслен­но говорилось об этих вольностях (неподсудность местным властям, сво­бода от налогов), но и содержался обращенный к Запорожскому войску призыв:

    «Тую волность как клейнот дорогий ховайте, Заслугами своими еще причиняйте» m

    Это упоминание казацких прав и вольностей следует сопоставить с появившимся именно в сочинениях 20-х годов (в совершенно определен­ном и ясном виде уже в «Протестации» 1621 г.) тезисом о том, что ка­заки существовали уже во времена Киевской Руси и составляли войско киевских князей, ходившее в морские походы на Черное море: «... того это войско поколения, которое при монархе русском Олеге в своих од-нодревках по морю и по земле (поставив челны на колеса) плавали и к Константинополю приступали. Это они при Владимире Великом, святом монархе русском, Грецию, Македонию и Иллирик воевали»т. Тем самым к этому древнему времени возводились и казацкие права и воль­ности.

    Таким образом, не только православная шляхта, но и мещанство, ка­зачество уже в период существования Древнерусского государства имели свои права и вольности и добровольно подчинились власти поль­ских королей только тогда, когда были торжественно гарантированы («утверждены присягами») их права и вольности. Иначе это и не могло произойти, так как украинцы и белорусы успешно отражали все попытки покорить их оружием.

    Эта картина исторического развития Восточной Европы в прошлом сопоставлялась в полемических сочинениях 20-х годов с существующим положением. Политика правительства Речи Посполитой ясно и однознач­но характеризовалась как систематическое и длительное нарушение этих прав п вольностей («prawa, wolnosci у swobody nasze podeptane»). В итоге украинцы и белорусы — коренные жители этой страны — нахо­дились  в  худшем  положении,  чем  все  другие  народы  и  религиозные

    меньшинства, жившие здесьi7fi. Политика религиозных преследований православных была направлена на уничтожение самого существования украинского и белорусского народов, «чтобы Руси не оставили в Руси»177. Не случайно, по мнению публицистов, эта кампания сопро­вождается нападками на «славянский» и «русский язык» т. Украинцы и белорусы в Речи Посполитой, заключали они, не хотят и не могут мириться с таким положением. Эта острая характеристика была прямым продолжением смелых выступлений братств на рубеже XVI—XVII вв.

    Отраженная в этих сочинениях историко-правовая доктрина не толь­ко давала солидно обоснованное историческими аргументами доказа­тельство незаконности политики Речи Посполитой на белорусских и украинских землях, но и позволяла сформулировать цель движения — возвращение всем сословиям белорусского и украинского народов (конк­ретно имелось в виду духовенство, мещанство, казачество) тех прав и вольностей, которыми они пользовались еще в древности, в составе Древнерусского государства.

    Какими же средствами рассчитывали добиться этих целей? Само по­явление указанных выше полемических сочинений то ли в виде «Про-тестации» — торжественного публичного протеста, то ли в виде «Суп-дликации» — прошения, обращенного к сейму и к сенату, следует рас­ценить как наличие у представителей ряда общественных слоев, участвовавших в движении, надежд и расчетов на то, что предпринятая сложившимся к 1621 г. объединением общественных сил «кампания про­теста» может заставить правительство Речи Посполитой изменить свою политику. Вместе с тем отнюдь не исключалась и возможность пойти дальше. Об этом свидетельствуют, в частности, итоги деятельности со­званного И. Борецким в мае 1621 г. собора «людей греческой религии». На соборе было принято решение требовать от короля признания новой православной иерархии, а в случае отказа казаки, как сообщал Сигиз-мунду III один из его информаторов, грозили захватывать в плен шлях­ту, «как советовал Борецкий» 179.

    Этот образ действий также обосновывался аргументами от истории в подготовленной в том же 1621 г. «Палинодии». Конечно, не случайно ее автор включил в свой труд рассказ о восстании населения Галицкой земли в 1343 г. против Казимира, когда тот не стал выполнять данных в 1340 г. обещаний, в том числе не преследовать православной религии. «Уважай,— заключал рассказ 3. Копыстенский,— як веры посгерегали Россове» 180. Еще более симптоматично отнесенное к 1430 г. сообщение (восходящее к труду польского хрониста XVI в. М. Кромера) о том, что в ответ на притеснения население Волыни «палило» и разрушало до основания  костелы  и  после  этого  король   Владислав  Ягайло  оказался

    вынужденным дать волынянам «привилей на вольности и абы церквей Роских не пустошоно» 181. В aioii ситуации и рассказы «Палинодии» о том, как в прошлом население Юго-Западной Руси отбило захватчиков, пытавшихся навязать свою власть и веру, приобретали особую акту­альность 182. Характерно, что один из читателей сохранившейся руко­писи «Палинодии» сопроводил запись о поражении, нанесенном древне­русским войском армии Болеслава Кривоустого, следующим комментари­ем: «... козаки — потомкове оных валечных Россов» 183.

    Несомненно, что в предстоящей борьбе с правительством казачеству отводилась самая важная и ответственная роль прежде всего как силе, способной противостоять армии Речи Посполитой. Однако, анализируя высказывания о казаках в полемической литературе 20-х годов (а имен­но в это время казацкая тема проникает в сочинения этого рода), мож­но сразу же убедиться, что для их авторов, идеологов народно-освободи­тельного движения, казаки не были просто военной силой, которая мог­ла быть использована в интересах новой церковной иерархии.

    В словах украинских полемистов 20-х годов сквозит нескрываемая гордость славными делами Запорожского войска. Казаки — народ, зака­ленный на войне, «твердостью своей превосходят тех римских Сципио­нов и карфагенских Ганнибалов»,— писал автор Elenchus'a, сочинения, изданного в 1622 г. Виленским братством184, а Борецкий в «Протеста-ции» заявлял, что походы запорожцев нанесли османам больше ущерба, чем флот испанского короля — одного из самых могущественных евро­пейских монархов185. Не менее существенно, что эти походы воспри­нимались как продолжение и обновление киевских традиций, боевой славы предков. Именно в этом заключался смысл утверждений, что за­порожцы, плававшие на своих «чайках» по Черному морю,— прямые по­томки воинов Олега, ходивших на своих «однодревках» на Царьград186. Эти «наследники старой Руси» предназначены для особо важных задач, писал И. Борецкпй 187.

    Эти положения вызвали нападки униатских публицистов, пытавших­ся порвать связь между казачеством и Древней Русью. Они утвержда­ли, что запорожские казаки появились лишь недавно188 и что первыми казаками были польские шляхтичи — католики, ходившие биться с кочевниками в степь при Сигизмунде I, от них и ведут свое происхожде­ние запорожские казаки189. Можно не сомневаться, что эти рассужде­ния не оказывали воздействия на массы белорусского и украинского населения в Речи Посполитой, видевшего в казаках преемников киев­ских богатырей и ожидавшего, что они защитят его так же, как бога­тыри защищали Русь от кочевников. Не случайно королевские комисса­ры, отправляясь в 1624 г. расследовать дело об убийстве витебскими мещанами униатского епископа Иосафата Кунцевича, взяли с собой большой военный конвой, так как «опасались беды от казаков, к покро­вительству которых прибегнул город»190, а крупный украинский маг­нат К. Збаражский летом 1625 г. с беспокойством писал королю, что казаков поддерживает и «Киевская Украина и Белая Русь» т.

    Готовясь к борьбе, и правительство Речи Посполитой, и противостояв­шие ему силы обращали взгляды на восток, в сторону Русского госу­дарства. В марте 1622 г. литовский канцлер Лев Сапега обратился с специальным письмом к полоцкому униатскому епископу Иосафату Кун-цевичу, порицая его за излишнюю ретивость в преследовании право­славных. Москва, писал он, может воспользоваться этим, чтобы разор­вать Деулинское перемирие с Польшей192.

    С другими чувствами смотрело на Россию украинское и белорусское население Речи Посполитой. Наметившийся в начале 20-х годов пат­риотический подъем украинского и белорусского общества, усилившийся в его среде интерес к своему прошлому, и прежде всего к древнерусской исторической традиции, закономерно привели в то же самое время к усилению сознания общности исторических судеб восточнославянских народов, к более глубокому, чем ранее, пониманию необходимости соли­дарности и дружественных отношений между ними. Эти сдвиги уже в 1620—1621 гг. отчетливо проявились в действиях как казачества, так и связанного с братствами духовенства.

    Весной 1620 г. в Москву прибыло посольство гетмана П. Сагайдачно-го и Запорожского войска с предложением восстановить ту службу За­порожского войска на южных границах Русского государства, которую оно несло во второй половине XVI—начале XVII в. Запорожцам было послано из Москвы «легкое жалованье», но соглашения между русским правительством и Запорожским войском, как видно из последующих фактов, заключено пока не было, по-видимому, потому, что тесно свя­занный с правительством Речи Посполитой Сагайдачный не казался дарю и его советникам партнером, достойным доверия. Важно, однако, само стремление казачества к дружественным отношениям с Россией, проявившееся в этом событии193. С принципиальной точки зрения еще больший интерес представляет другое событие, происходившее примерно в то же время. По свидетельству М. Смотрпцкого, гетман Сагайдачный от

    имени всего Запорожского войска просил иерусалимского патриарха «об отпущении греха разлития крови христианской в Москве» во время уча­стия запорожцев в походе на Россию королевича Владислава т. Призна­ние «грехом» участия запорожцев в войне против России было явным отражением усилившегося в среде казачества (в том числе и казацкой верхушки) в ходе борьбы против политики польско-литовского правитель­ства сознания общности происхождения и судеб восточнославянских на­родов.

    Проявления такого сознания обнаруживаются одновременно и в со­чинениях идеологов движения: И. Борецкого и людей его круга. С «Мос­квой,— писал в своей „Протестации" 1621 г. И. Борецкий,— у нас одна вера и богослужение, одно происхождение, язык и обычай»195. Еще более яркие проявления той же тенденции можно обнаружить в неодно­кратно цитировавшейся выше «Палинодии». Сопоставляя этот труд с сочинениями полемистов конца XVI—начала XVII в., нельзя не ви­деть совершенно явного изменения отношения к Русскому государству. Если первые полемисты, выступавшие против унии, старались избегать упоминаний о России, то Копыстенский в своем труде говорил о России и великоруссах неоднократно, и каждый раз в положительном плане. Если первые полемисты обходили молчанием роль Московского княжест­ва в крушении планов папства после Флорентийского собора, то 3. Ко­пыстенский открыто и с глубоким одобрением писал об изгнании Иси­дора Василием Темным, называя при этом Василия Васильевича не «великим князем Московским» (обычное наименование русских правите­лей в более ранней литературе), а «великим царем» 196.

    Общую позицию 3. Копыстенского по отношению к России можно определить как позицию солидарности. Так, возражая на утверждения униатов, что после схизмы у восточных славян не было святых и пре­кратились чудеса, он находит нужным указать па мощи многих святых не только на Украине и в Белоруссии, но и в России и это подчерк­нуть 19Т. Перечислив в ответ на упреки в необразованности «мудрых дидаскалов», подвизавшихся в украинских и белорусских братствах, он нашел нужным добавить, что и в Москве, по свидетельству патриарха Феофана, «теж суть люде мудрии и богослове православный язык Гре­ческий знаючии»198. Особый раздел «о зацности и мужестве народу Российского», где подробно описываются боевые подвиги «древних рос­сов», завершается сообщением, что продолжение этих подвигов в совре­менности — это не только морские походы запорожцев, но н взятие русскими Казани и Астрахани 199.

    Наконец, нужно отметить еще одну важную, новаторскую черту тру­да  Копыстенского.   Для  авторов   более   раннего   времени   «Русь»,   «русский народ» — это прежде всего украинцы и белорусы в пределах Речи Посполитой, а Русское государство — это Москва. У Копыстенского тоже можно иногда встретить применительно к Русскому государству термин «Москва». Однако чаще он пользуется иными обозначениями: украинцы и белорусы в Речи Посполитой — это «Малая Россия»200. Русское государство и русские — это «Великая Россия» и «великороссо-ве»201. После «Палинодии» это новое название Русского государства появилось и в других произведениях202. Употребление таких терминов подчеркивало родство восточнославянских народов, принадлежавших, по выражению 3. Копыстенского, к одному «Росскому поколению». В упо­треблении таких названий отразились и размышления над характером судеб разных частей некогда единой Киевской Руси. 3. Копыстенский называл Русское государство «Великой Россией», конечно, не потому, что отождествлял его с историческим центром Древнерусского государст­ва. Он хорошо знал, что этот центр находился в Киеве. «Малой Росси­ей» стали те части Древней Руси, которые оказались под чужой, ино­земной властью, а «Великой Россией» стала Северо-Восточная и Севе­ро-Западная Русь, сумевшая освободиться от иноземного господства и создать свою мощную державу. От этой державы украинское и белорус­ское население «Малой России» ждало помощи и поддержки. Эти чаяния и надежды получили яркое выражение в ходе резко усилившихся в 20-е годы русско-белорусско-украинских контактов.

    Первые шаги к установлению таких связей предприняли в 1622— 1623 гг. укрывавшийся от репрессий польско-литовских властей на Зад­непровье епископ перемышльский Исайя Копинский и 3. Копыстенский, пославший в подарок царю и патриарху экземпляры отпечатанных в Киево-Печерской лавре «Бесед Апостольских» И. Златоуста. Если пер­воначально, таким образом, речь шла об установлении связей с Левобе­режной Украиной и Киевом, то вскоре ареал контактов расширился: в 1626 г. в Москву прибыли посланцы православного епископа г. Львова И. Тиссаровского, а в 1628 г. ее посетили представители Виленского братства. Всего на протяжении 20-х годов в Москве побывало несколько десятков таких посольств. Послы — представители епископств, монасты­рей, братств — просили помощи, и с начала 20-х годов из Москвы в различные центры Украины и Белоруссии стали постоянно направлять­ся церковная утварь, книги и прежде всего материальные средства: деньги и «мягкая рухлядь» — меха. Разумеется, известная часть этих средств расходилась на нужды различных мелких обителей, не играв­ших существенной роли в жизни страны, однако этого никак нельзя сказать о той помощи, которая оказывалась (и неоднократно) таким крупным центрам просвещения и культуры Украины и Белоруссии, тесно связанным с нарождавшимся освободительным движением, как Кие-во-Печерская лавра, Киевское братство, Виленское братство. Большое значение имели и регулярные (и значительные по размерам) субсидии, предоставлявшиеся в 20-х годах киевской митрополичьей кафедре, став­шей в годы правления И. Борецкого одним из главных центров идейной борьбы с польско-литовской властью203. Позднее, оценивая значение постоянной помощи со стороны России, И. Борецкий писал, что если бы не эта поддержка, ему бы не осталось ничего другого, как «бежатп в дальную страну где без вести» 204.

    Обобщая в целом содержание посланий, направлявшихся в 20-е годы XVII в. в Москву из украинских и белорусских центров, можно отчет­ливо выделить два основных мотива. Первый •— это констатация тяжело­го положения, в котором находились церковные учреждения, что и вынуждало их обратиться к царю и патриарху за помощью205. Это тяжелое положение то в скрытой форме206, то совершенно открыто207 связывалось с политикой иноземной и иноверной власти. Другой мо­тив — это то, что с просьбами о помощи обращаются не к чужим, а к «своим»208 и что речь идет о помощи храмам и обитателям, основан­ным «прародителями великих и пресветлых князей и царей москов­ских» 20Э. Отсюда было уже недалеко до утверждения, что именно эти потомки «прародителей», правители «единокровного» народа являются представителями единственной законной власти, а короли Речи Поспо-литой — иноземные завоеватели, с которыми следует бороться.

    Тенденция именно к таким выводам обозначилась в самом начале русско-украинских контактов. Уже первая известная нам грамота украин­ского деятеля, посланная в Москву, грамота Исайи Кошшского от 4 де­кабря 1622 г., была адресована фактическому правителю Русского госу­дарства Филарету Никитичу, «патриарху Великой и Малой России и до

    последних Великого океана»210. Что речь не может идти о какой-то случайности, доказывается тем фактом, что аналогичный титул дан Фи­ларету и в «Палинодии» 3. Копыстенского 211.

    Пожалуй, наиболее интересно то, что проявившаяся здесь политиче­ская ориентация получила отражение и в печатном тексте, увидевшем свет в типографии Киево-Печерской лавры и распространявшемся в Речи Посполитой. Речь идет о написанном 3. Копыстенским предисловии к «Беседам» И. Златоуста, опубликованным в 1623 г. Труд был посвящен одному из наиболее знатных представителей православной шляхты — кн. С. Четвертинскому, и это обстоятельство 3. Копыстепский использо­вал, чтобы поместить в нем похвалу Владимиру Мономаху — предпола­гаемому предку Четвертинских. Главную заслугу этого правителя 3. Ко-пыстенский видел в том, что он «Речь Посполитую Российскую незгода-ми и внутрними войнами сынов и потомков оного великого Володимера... утрапленую успокоил... князства Роскии разорваныи зно-ву делностю своею в едно споил и злучил и до едиповладства по-старо­му привел».

    Эта «похвала» в его повествовании была соединена с рассказом «Хро­ники Росской» о походе Мономаха во Фракию и вручении ему импе­раторских регалий, почерпнутым из русской исторической традиции с очень характерной концовкой: «И так от того часу князь великий Во-лодимер Всеволодович назван бысть Мономахом и царем Великия России ... и от того часу тою короною царскою коронуются великие князи, где поставляни бывають на Великое княжение Российское».

    Еще дальше разъяснялось, кто является этими преемниками «еди-новластца» «Речи Посполитой Российской» Мономаха — «од тоготеды Володимера Мономаха Всеволодовича все цареве Московский»212. Это рассуждение интересно не только своей совершенно очевидной полити­ческой направленностью. Перед нами показательный пример рецепции на украинской почве памятников русской публицистики XVI в., связан­ных с «киевской» темой — рецепции, осуществленной в ходе начавшей­ся борьбы за воссоединение.

    Высказывания эти были лишь жестами в сторону России, хотя и многозначительными. Вскоре, однако, появились и конкретные планы совместного выступления украинцев, белорусов и русских войск против польско-литовских феодалов.

    Первое известное нам упоминание о подобных планах встречается в отписке путивльских воевод в Москву от июня 1621 г., т. е. как раз в то время, когда произошло крупное выступление ряда объединившихся групп украинского и белорусского общества против религиозной поли­тики польско-литовского правительства. Это выступление сопровожда­лось   заострением   отношений   между   правительством   и   казачеством.

    Именно в это время потерял гетманский пост сторонник соглашения с польско-литовскими феодалами П. Сагайдачный, гетманом стал склоняв­шийся к более радикальным действиям Яков Бородавка, а казацкое войско открыто взяло под свою защиту новых православных епископов, которых приказал арестовать Сигизмунд III.

    На Украине польско-литовское правительство действовать силой не решилось, но на белорусское мещанство, посмевшее выступить против религиозной политики Сигизмунда III, обрушилась волна репрессий: руководители Виленского братства были брошены в тюрьму, а на их имущество наложен секвестр, представители православных мещан уда­лены из магистрата, православные ремесленники исключены из цехов, у них силой были отобраны ключи от сундуков с цеховыми привилегия­ми 213. В этих условиях Я. Бородавкой была созвана в середине июня 1621 г. в Сухой Дубраве казацкая рада. На раде выступил И. Борецкий, обвиняя Сигизмунда III и его правительство в политике преследования «старой веры». В подтверждение этих обвинений им были зачитаны пись­ма из Вильна. В Варшаву было направлено казацкое посольство с тре­бованием прекратить преследования и признать новую православную иерархию. В противном случае казацкое войско угрожало прибегнуть к силе. «Надо очень опасаться, чтобы казаки не устроили какого-нибудь большого восстания и не вышло крестьянской войны»,— с беспокойством писал побывавший на раде королевский посланец214.

    Казаки при этом должны были, несомненно, задумываться над тем, что будет, если правительство откажется пойти на уступки и попытает­ся проводить на Украине ту же политику суровых репрессий, что и в Белоруссии. Что они рассчитывали делать в этом случае, позволяет вы­явить упоминавшаяся выше отписка путивльских воевод. В ней говори­лось, что казаки в случае наступления польского войска намерены «за­сесть Киев да те все городы, которые на мирном постановеыье отданы к Литовской земле (имелась в виду захваченная интервентами Север-ская земля с главными городами Новгород-Северским и Черниговом.— Б. Ф.). А позаседь-де, государь, городы, хотят бити челом тебе, госуда­рю». Далее воеводы сообщали, что в Киеве собирают запасы, так как «боятца... осады от поляк. А черкасы... и киене (т. е. киевляне.— Б. Ф.) в одном совете» 215.

    Это свидетельство представляет большой интерес по крайней мере в двух отношениях. Во-первых, очевидно, что уже в самом начале 20-х годов в сознании части казаков идея активного отпора наступлению польско-литовских феодалов стала соединяться с представлением, что успешно защитить свои интересы казачество может лишь при поддерж­ке России, лишь после воссоединения украинских земель с Русским го-

    •сударством. Во-вторых, важно, что такая позиция казаков совпадала с позицией горожан Киева — в то время главного очага украинского про­свещения и культуры и главного очага идейной борьбы против полити­ки польско-литовского правительства.

    В тон международной ситуации, в какой находилась Речь Посполи-тая в 1621 г., эти настроения не могли вылиться в какие-либо конкрет­ные решения. Стране угрожало вторжение войск султана Османа. В этих условиях правительство не могло прибегать к репрессиям против каза­ков, а казаки, не желавшие допустить вторжения османов на Украину, должны были сражаться против них вместе с королевской армией (так называемая Хотинская война). С окончанием войны временно отсту­пивший на задний план конфликт снова обострился. К 1624 г., отказав­шись удовлетворить казацкие требования, правительство Речи Посполи-той приступило к подготовке военной экспедиции, чтобы силой восста­новить нарушенные позиции польско-литовских феодалов на Украине. В этой обстановке вопрос о воссоединении Украины с Россией стал пред­метом серьезных политических переговоров.

    Осенью 1624 г. в Москву прибыл один из поставленных в 1621 г. православных иерархов — епископ луцкий И. Борискович. Хотя не все материалы переговоров сохранились, основные цели этой миссии не вы­зывают сомнений. Они вполне ясно, в достаточно прозрачной форме средневековой аллегории были изложены в доставленной посланцем гра­моте И. Борецкого. В этой грамоте от 24 августа 1624 г. царь Михаил сравнивался в библейским Иосифом Прекрасным, который, перенеся тя­желые испытания и став наконец великим правителем, своего младшего брата «единоутробного Вениамина благоутробне с слезами приятова». Как Иосиф позаботился о Вениамине, так и царь, «отрасль и племя ве­ликих вся Россия самодержцов», должен позаботиться о «российского ти племени единоутробным людем державы ти и твоему самому царско­му величеству родом плоти и родом духа единоя». Тем самым в грамо­те подчеркивалось, что речь идет о помощи народу, связанному с рус­ским народом не только единством веры, но и единством происхождения («единоутробные», «юнейшие братья»). При этом, что особенно важно, речь шла о помощи не только «хлебы прекормлением щедротами», но и «промыслом о свободе». Кто угрожает свободе «единоутробных» брать­ев, выяснялось в заключительной части документа, где давалась яркая картина тяжелого положения украинцев и белорусов в Речи Посполи-той, где «всесилие королевскою державою меч на православных обост-риша»2i6. Есть все основания рассматривать этот документ как первое официальное обращение высокопоставленного представителя украинского общества к русскому правительству с призывом начать борьбу за сверже­ние иноземного господства над белорусскими и украинскими землями.

    Как видно из сохранившегося фрагмента русского ответа на предло­жения,  переданные  И.  Борисковичемг17, в происходивших в  Москве в

    январе 1625 г. переговорах затрагивались вопросы о предоставлении на русской территории убежища для православных епископов и Запорож­ского войска, о предоставлении казакам военной помощи («казаков стол-ко не будет, чтоб им стояти против поляков без помочи») и, наконец, о принятии украинских и белорусских земель под русскую власть («они все государьской милости рады и под государевою рукою быти хотят»). Уже сам перечень обсуждавшихся вопросов позволяет предполагать, что организация посольства не была делом одного Борецкого (или даже шире: верхушки православного духовенства), что к нему имело непо­средственное отношение и казачество. В этом убеждают и некоторые дополнительные наблюдения. Во время переговоров И. Борискович пе­редал царю и патриарху «прошенье» И. Борецкого и всех епископов, чтоб они «милость показали» и простили запорожцам их участие в по­ходе 1618 г. на Москву. На это последовал ответ, что о сделанном тог­да запорожцами царь «вперед памятовати не будет, а они б за то царскому величеству служили»218. Представляется не случайным, что еще до отъезда И. Борисковича из Москвы туда в феврале 1625 г. при­было казацкое посольство (во главе с И. Гирей) с грамотами от гетма­на Каленика Андреева и всего войска Запорожского21Э. Материалы о пребывапии посольства в Москве не сохранились, но, судя по данным более поздних источников, именно это посольство заключило новое со­глашение о приеме Запорожского войска на царскую службу. В декаб­ре 1625 г. в королевской инструкции на сеймики с тревогой говорилось о том, что запорожцы вступили в соглашение с Москвой, откуда получи­ли жалованье («упоминки»). Обеспокоенный этим коронный гетман С. Конецпольский потребовал от запорожцев не только прервать всякие сношения с Москвой, но и выдать ему царские грамоты и самих ездив­ших в Россию послов. Однако казаки не только отказались это сделать, но и заявили, что служить московским государям и получать от них жалованье за борьбу с Крымом — это их старое право220. Зимой 1626/27 г. в Россию снова приехали за жалованьем послы от гетмана Дорошенка и Запорожского войска221. Запорожскому войску в эти годы неоднократно посылались с жалованьем царские грамоты, которые позд­нее были «сысканы» в войсковой казне, когда Б. Хмельницкий готовился к соглашению с Россией222. Таким образом, контакты завязались довольно оживленные, но после Куруковского мира это были связи с реестровым войском, а с «неписьменными» казаками, собиравшимися на Запорожье, русское правительство сношений не имело223. Это в даль­нейшем сказалось неблагоприятно на развитии русско-украинских поли­тических связей накануне Смоленской войны.

    Что касается главного на переговорах вопроса, то русские предста­вители боярин И. Б. Черкасский и думный дьяк И. Т. Грамотин пред­ложили через Исаакия выступившим против польско-литовской власти силам заключить между собой «соединенье и укрепленье» и после этого вернуться к переговорам с русским правительством, а «царское величе­ство и святейший патриарх будут о том мыслити... как бы вас всех от еретиков во избавленье видети» 22\ По-видимому, для продолжения пе­реговоров прибыли в июне 1625 г. в Москву посланцы И. Борецкого — В. Полочанин и Д. Балакирев — с его «изустным» приказом225, но ма­териалы этих переговоров не сохранились. К сожалению, нам очень мало известно и о последующем развитии русско-украинско-белорусских политических контактов во второй половине 20-х годов XVII в. в усло­виях продолжавшейся политики репрессий и преследований в Белорус­сии и сложной и противоречивой ситуации на Украине после заключе­ния в ноябре 1625 г. Куруковского соглашения.

    В сентябре 1625 г. кварцяное войско вместе с посполитым рушением украинских воеводств попыталось разгромить собравшееся в районе Бе­лой Церкви казацкое войско. На Украине началась настоящая большая война, продолжавшаяся несколько недель226. Эта война стала как бы кульминационным пунктом развернувшейся в первой половине 20-х го­дов борьбы казачества и поддерживавших его социальных группировок украинского общества против политики, проводившейся на Украине польско-литовскими феодалами. В ходе развития этой борьбы, по мере того как народные выступления приобретали все больший размах, на­метилось социальное размежевание в блоке сил, которые в 1621 г. при­няли участие в восстановлении православной иерархии. К началу поль­ско-казацкой войны верхушка православной шляхты оказалась в поль­ском военном лагере. Характерен отзыв виднейшего магната того времени Ю. Збаражского о кн. С. Четвертинском, представителе семьи, особо известной своим покровительством православию и поддержкой православных епископов: «Хотя он греческой религии, но... я знаю, что он рад был бы увидеть казаков утопленными в  одной ложке» 227. По-видимому, тот же фактор вызвал колебания и в рядах казацкой верхуш­ки, что оказало свое влияние на исход войны.

    Хотя момент для нападения был выбран удачно для правительства Речи Посполитой (значительная часть запорожцев была в это время в походе на Черном море), гетману G. Конецпольскому не удалось раз­бить казацкое войско. Заключенный после долгих затяжных боев договор носил характер компромисса между сторонами228.

    Явной уступкой казачеству был один из главных пунктов догово­ра— создание 6-тысячного реестра, в то время как еще в 1623 г. поль­ско-литовское правительство соглашалось лишь на 2-тысячный реестр229. Вошедшим в состав реестра казакам подтверждались их права и воль­ности (самоуправление, свобода от налогов, неподсудность местным властям), и правительство обязывалось ежегодно платить им жалованье. Это, однако, касалось лишь вошедших в реестр «старых» казаков, при­надлежавших к наиболее состоятельной, зажиточной части казачества. Основной массе казаков договор предоставлял лишь амнистию за уча­стие в восстании — они должны были вернуться в подданство к своим прежним господам, а реестровые казаки обязывались в будущем не при­нимать их в свои ряды. Еще более существенно, что в обмен за предо­ставленные им права реестровые казаки обязывались «не допускать сборищ и не созывать людей, выписанных из реестра» и подавлять «всякое своеволие и неповиновение», а также препятствовать походам запорожцев за море и сжигать казацкие «чайки». На Запорожье следо­вало поставить «залогу» из 1 тыс. человек, которая не должна была допускать сообщение между волостями и Запорожьем. В целом, таким образом, договор представлял собой попытку укрепить позиции поль­ско-литовских феодалов на Украине путем соглашения с казацкой вер­хушкой, которая должна была стать дополнительной опорой для поль­ско-литовской власти в этом районе230.

    У массы «неписьменных» казаков соглашение с самого начала вы­звало глухой отпор. Они стремились продолжать борьбу, надеясь на по­мощь русского правительства. В декабре 1625 г. посланец И. Борецкого поп Филипп сообщил в Москве: «А которых-де людей от казачества от-ставливают, и те казаки все мыслят посылати бить челом тебе, госу­дарю... чтобы ты, государь, пожаловал их; велел им помочь учинить своими государевыми людьми на поляков. И оне-де, казаки, станут слу­жить тебе, государю, и городы литовские станут очищать в твое госу­дарево имя»231. Таким образом, идея совместной вооруженной борьбы за воссоединение Украины и Белоруссии с Россией, впервые зафикси­рованная в 1621 г., продолжала жить среди казачества.

    Аналогичные настроения можно проследить и в ряде грамот, на­правлявшихся в Москву представителями духовенства. Примером могут служить грамоты И. Борецкого, в которых он ясно давал понять, что

    единственно законной властью он считает российских государей, а вовсе не польско-литовских правителей. Хотя, писал он, например, в грамоте 1627 г., приходится «иноверным работати нам властем», но «подобаше нам худым и озлобленным... российским сыном всегда к своим преиму-щим благодарованным вашим державным царским повиноватися скифет-ром». Он просил царя и патриарха «да воспоминают отечества вашего Российского селения и нас худых и нищетных тех населник» 232. И. Бо-рецкий и ряд других представителей украинского духовенства также систематически снабжали русское правительство разнообразной инфор­мацией о положении в Речи Посполитой.

    Польско-литовскому правительству лишь частично удалось добиться тех целей, которые оно себе ставило при заключении Куруковского до­говора. Правда, после этого соглашения заметно обострились отношения между реестровыми и нереестровыми казаками, но добиться с помощью реестрового казачества стабилизации положения на Украине не уда­лось. К концу 20-х годов Запорожье снова стало очагом борьбы с гос­подствующими порядками. Сюда собирались «неписьменные» казаки и вообще беглые, которые, как сообщали в Москву, «королевсково пове­ления ни в чом не слушают» 233. В мае 1629 г. правительственный ко­миссар реестра Хмелецкий с тревогой сообщал королю: «На Запорожье собралось казаков почти столько, сколько их было под Хотином и даже больше»234. Собравшиеся на Запорожье казаки создали свою военную организацию, не подчинявшуюся реестровому гетману. Во главе их к 1630 г. стал свой гетман Тарас Федорович235.

    Вместе с тем польско-литовскому правительству и само реестровое казачество в целом не удалось превратить в послушный инструмент своей политики. Несмотря на пожалованные им права и привилегии часть реестровых казаков продолжала подвергаться притеснениям со стороны местных феодалов, пытавшихся овладеть их имуществом, не позволявшим казакам заниматься торговлей, правительство не выплачи­вало им обещанного жалованья и т. д. В итоге значительная часть реестровых казаков была также недовольна своим положением, и поэто­му политика казацкой старшины, стремившейся к сотрудничеству с польско-литовскими властями, постепенно теряла поддержку и реестро­вого войска.

    Насилия жолнеров кварцяной армии, размещенной зимой 1629/30 г. на постой на украинских землях, в этом напряженном положении сы­грали роль спички, поднесенной к пороховой бочке. Весной 1630 г. на Украине разразилось казацкое восстание, которое возглавил Тарас Фе­дорович236.   Восстание   охватило   значительную   часть   Поднепровья   и

    Левобережья, откуда бежала не сумевшая овладеть положением казац­кая верхушка и часть верных правительству реестровых казаков, а так­же вынуждены были отступить войска Речи Посполитой. Центром сбо­ра казацкого войска стал город Переяславль на Левобережье. Выбор этого пункта исследователи справедливо связывают с надеждами на по­лучение помощи от русского правительства и воссоединение Украины с Русским государством. Уже в период восстания об этих планах стало известно польско-литовскому правительству237, поэтому на переговорах с восставшими гетман С. Конецпольский требовал выдачи Тараса как изменника Речи Посполитой. На это требование последовал весьма ха­рактерный ответ: «Не он один виноват, но все войско»

    Как хорошо показано в литературе, восстание Тараса сочетало в себе черты народно-освободительного и антифеодального движения. Одним из главных лозунгов восстания была борьба «за веру», против проводившей­ся польско-литовским правительством политики притеснения православ­ных. Как правильно указывал К. Г. Гуслистый, борьба «за веру» в тех условиях объективно означала борьбу за сохранение украинской народ­ности, за развитие ее национальной культуры239.

    Другим важнейшим лозунгом восстания была борьба за казацкие пра­ва и вольности. При этом предводители восстания обещали эти права и вольности всем, кто вступит в состав казацкого войска. В итоге на ох­ваченной восстанием территории произошло массовое «показаченье» на­селения — крестьян и мещан. Выходившие из подданства крестьяне громили шляхетские имения, уничтожали шляхетские имущественные документы. Активное участие приняло в восстании и мещанство ряда городов; так, жители Корсуни при подходе казаков сами напали на на­ходившийся в городе польский гарнизон. Присоединилась к войску Та­раса и значительная часть «реестровых» казаков.

    Размах народного движения вел к обострению противоречий не только между польско-литовскими феодалами и украинскими народны­ми массами, но и между отдельными социальными группировками укра­инского общества. Так, если рядовые горожане поддерживали Тараса, то богатая верхушка киевского мещанства помогала идущей против восставших кварцяной армии перейти Днепр240. По свидетельству «Львовской летописи», казаки убили 20 киевских купцов, возивших продо­вольствие в польский лагерь241.  Наступил раскол  и в  среде православяого духовенства. Если И. Борецкий принял активное участие в подго­товке восстания242, то иную позицию занял другой видный представи­тель православной иерархии — архимандрит Киево-Печерской лавры Петр Могила. Выходец из молдавского боярского рода, состоявший в родстве с рядом польских магнатских фамилий, он не только укрыл в монастыре польских шляхтичей, спасавшихся от восставших, но и жа­ловался им на притеснения, которые архимандрит и монахи терпят от казаков243. Размах народного движения, по-видимому, повлиял отрица­тельно и на зажиточные слои казачества, что сказалось на развитии по­следующих событий.

    На Украину «кровью хлопов гасить своеволие» двинулась кварцяная армия во главе с С. Конецпольским. В начале мая 1630 г. под Переяс­лавлем начались бои с казаками. Бои, продолжавшиеся в течение трех недель, были неудачными для польского войска, в тылах которого разво­рачивалась партизанская война, но и казаки не могли нанести ему пол­ного поражения. Заключенный в конце мая договор вносил в условия Куруковского соглашения ряд изменений, благоприятных для казачест­ва (некоторое расширение реестра, отказ правительства от вмешательства в выборы гетмана). О наказании участников восстания не было и речи.

    Как правильно указал К. Г. Гуслистый24А, украинское общество восприняло такой итог войны как поражение польско-литовской власти и победу казацкого войска. Автор Львовской летописи с гордостью под­черкивал, что когда С. Конецпольский ходил на казаков, то лишь «лю-дий много стратил, сам ледве ся выше... i познал що казаки!»245 Автор другого памятника украинского летописания первой половины XVII в., Острожской летописи, описывая поражение поляков, также саркастически замечал: «Лшеи здобилися козаки дома, тже на море ходячи, Hi един шляхтич не пришол до дому» 246.

    После восстания 1630 г. сила казацкого войска, его способность на­носить сильные удары Речи Посполитой стали очевидными. По-видимо­му, итоги восстания 1630 г. в не,малой мере повлияли на принятие рус­ским правительством решения возобновить борьбу с Речью Посполитой за воссоединение украинских и белорусских земель и обратиться к за­порожскому казачеству с предложением о совместном выступлении про­тив  польско-литовских  феодалов247.  Уже  осенью 1630 г. И. Борецкому

    для передачи «запорожским черкасам» были посланы царские грамоты, а с ними и грамоты восточных патриархов с призывом, «чтоб монарху московскому ноклонилися» 248.

    К началу 1631 г. положение на Украине снова осложнилось. Новый договор удовлетворил лишь интересы зажиточной части казачества. Массы «неписьменных» казаков он не касался, и попытки реестровой старшины вернуть их в прежнее состояние с помощью войска Речи Пос­политой натолкнулись на открытое сопротивление. К лету 1631 г. запо­рожские войска во главе с Тарасом снова «стали в Черкасех да в Пе-реясловле да в Каневе» 249. Обнародование русских предложений могло в этой ситуации легко привести к новому восстанию. Однако смерть 2 марта 1631 г. митрополита И. Борецкого помешала ему выполнить просьбу русского правительства: грамоты попали в руки П. Могилы, ко­торый отказался передать их запорожцам250. Лишь осенью 1631 г. казакам стало известно о русских предложениях. Тогда же определилось и неодинаковое отношение к ним разных групп казачества. Донской казак, побывавший в Каневе на раде, созванной гетманом реестровых казаков П. Кулагой, сообщал, что «мелкие-де люди черкасы говорили все, что им служить тебе, государю», а им возражали «лучшие люди черкасы, которые пристали к поляком» 251. Эти разногласия были лишь одним из проявле­ний острых расхождений между реестровым казачеством и запорожцами, которые в 1632 г. переросли в ряд открытых столкновений252.

    Для связей России с украинскими землями в этот период — период подготовки и начала так называемой Смоленской войны Русского госу­дарства с Речью Посполитой — было важно, что И. Борецкого сменил на киевской кафедре его близкий сподвижник, сторонник воссоединения с Россией, популярный среди казачества Исайя Копинский. В январе 1632 г. в Путивль прибыл с тайным поручением к царю и Филарету его посланец, игумен Иов253. Хотя содержание переговоров посланца с русскими дипломатами остается неизвестным, судя по ходу последую­щих событий, можно думать, что речь шла о том, чтобы вмешаться в борьбу разных слоев казачества, поддержав авторитетом кафедры сторон­ников выступления против Речи Посполитой.

    Важной вехой в этой борьбе стала созванная в начале осени 1632 г. казацкая рада в Черняховской Дубраве (около Канева) с участием и реестровых, и «неписьменных» казаков, а также православного духовен­ства во главе с И. Копинским. При активном участии И. Копинского и

    кого страха вооружатися, а силы польские не крепки... а хлопцы у них топерво желныре, а которые учатца в школах, и те у них сенатари, толко они страшны войском Запорожским», но оно служить Речи Посполитой не будет (ЦГАДА, ф. 96, 1631 г.. д. 9, л. 80, 20 сентября 1631 г.)

    под давлением «неписьменных» казаков реестровая старшина во главе с П. Кулагой была отстранена от своих должностей, а вместо нее были выбраны новый гетман Деденко и полковники «из чорных людей, кото-рые-де преж сего бились с поляки в прошлом во 138 году под Переяс-лавлем» 25\

    Позднее новая старшина, собравшись на раду в Корсуне, приняла весьма важные решения: если польско-литовское правительство будет продолжать религиозные преследования и репрессии казачества, то каза­ки «хотят бить челом государю, чтоб их ты, государь, принел под твою государеву руку... А они-де, черкасы, хотят застать от Киева по Днепру до устья и с поляки битца». И. Копинский обещал, со своей стороны, просить царя, чтобы он принял казаков «под свою руку» 2б\

    Хорошо осведомленное об этом от «выходцев» (казаков) русское правительство рассчитывало, что, может быть, не сразу, но действия русской армии будут поддержаны выступлением запорожского казачест­ва. И эти надежды определенно подкреплялись активным взаимодейст­вием населения Северской земли с вступившими на эту территорию русскими войсками. В грамоте от 30 января 1633 г., адресованной «роз­ных городов детем боярским и северских украинных городов вольным людем, которые ныне объявились в войне на Севере», им запрещалось вести войну на территории «черкасских городов», так как «черкасы стоят за веру против еретиков... и за то у них с польскими людьми за веру бои были великие да и ныне есть» 256. Перспектива скорого воссое­динения становилась реальной, но в то время ей не суждено было осу­ществиться.

    События 1632 г. крайне напугали польско-литовское правительство: восстание запорожского казачества в условиях войны с Русским госу­дарством могло поставить Речь Посполитую в критическое положение. Вместе с тем перспектива повторения восстания 1630 г. не устраивала также социальные и имущественные верхи украинского общества.

    Устремления этих кругов ярко выразил несколько позже такой близ­кий к П. Могиле человек, как С. Коссов. Посвящая написанный им «Па­терик печерский» А. Киселю, он восхвалял этого знатного православно­го феодала за то, что тот добился «удовлетворения русского народа без затруднения дел Речи Посполитой». Они, конечно, добивались определен­ной «культурно-национальной автономии» для украинского и белорусско­го населения в Речи Посполитой, но еще больше они были заинтересо­ваны в сохранении традиционного общественного устройства этого госу­дарства. Так складывались условия для компромисса этих общественных слоев (православной шляхты, связанных с ней представителей иерархии, богатого мещанства, казацкой верхушки) и польско-литовской власти —

    компромисса, направленного против народно-освободительного движения на Украине и против Русского государства.

    Первым актом этого компромисса было подписание новым королем Владиславом в декабре 1632 г. «Пунктов» о признании Речью Посполи-той православной иерархии и о возвращении ей части церковных иму-ществ, захваченных униатами. Характерно, однако, что при этом прави­тельство отказалось утвердить старых православных епископов — выход­цев из мелкой шляхты и мещанства, связанных с братствами, казачеством, и они были заменены новыми лицами — лояльными по от­ношению к Речи Посполитой выходцами из знатной православной шлях­ты. Так, И. Копинский был заменен на киевской кафедре П. Моги­лой 2".

    О политической ориентации нового митрополита красноречиво сви­детельствует тот факт, что в его правление связи киевской кафедры с Москвой прервались на ряд лет, а в изданиях, выпускавшихся под его надзором типографией Киево-Печерской лавры, появились посвящения знатным православным феодалам, где восхвалялись их военные заслуги в Смоленской войне с Россией и при подавлении казацких восстаний258. Естественно, что новая иерархия служила интересам тех общественных сил, которые вызвали ее к жизни.

    Значение этой меры было не только в том, что православной шлях­те (прежде всего) возвращалась часть прав и вольностей, утраченных ею после Брестской унии. Эта акция, по существу, не затрагивала осно­вы господства польско-литовских феодалов над белорусскими и украин­скими землями, но могла оказать немалое воздействие на белорусское и украинское население, в первую очередь на казачество, и удержать его от перехода на сторону Русского государства269, так как она тракто­валась и изображалась как первый шаг по пути пересмотра новым «доб­рым монархом» традиционной польско-литовской политики на белорус­ских и украинских землях, шаг, за которым последуют другие. Реестр был временно вообще отменен. Рыльский воевода в мае 1633 г. сооб­щал, что на Украине «охочих людей... накликают, чтоб всякие охочие люди писались вновь в казаки, а которые-де старые казаки были от­ставлены, и тем... велено быти по прежнему и деньги и сукна тем ново прибылым и старым казаком велено ж давать» 260. Еще ранее, 18 де­кабря 1632 г., Владислав IV обратился с письмом к Запорожскому вой­ску, извещая о признании православной иерархии и призывая казаков к защите Речи Посполитой, он обещал удовлетворить все их пожелания

    по окончании войны261. Пропагандистскую кампанию Владислава IV и польско-литовских властей энергично поддерживали их новые союзники. П. Могила лично благословил войско, собранное казацкой старшиной для похода на Россию262. Правда, собранное верхушкой реестра войско явно не проявляло боевого духа263, однако благодаря совместным уси­лиям польско-литовского правительства и социальных верхов украинско­го общества до нового восстания против Речи Посполитой дело не до­шло, и этим во многом надо объяснять безрезультатный для Русского го­сударства исход Смоленской войны.

    Сразу по ее окончании выяснилась лживость королевских обещаний казачеству. Назначенные королем специальные эмиссары сначала Лу-каш Жолкевский, а затем Адам Кисель приступили к восстановлению прежнего реестра, пытаясь снова вернуть массу «неписьменных» каза­ков в зависимость от прежних господ. Они действовали в тесном кон­такте с реестровой старшиной и пытались использовать для воздействия на казаков авторитет нового киевского митрополита. У днепровских по­рогов, чтобы препятствовать бегству казаков и крестьян на Запорожье, была построена крепость Кодак264. Положение на Украине вновь обост­рилось. Зимой 1634/35 г. в Каневе состоялась казацкая рада, где гетман Тарас призывал казаков «стоять за крестьянскую веру против ляхов» 265. Поднять большое восстание в тот момент не удалось, но на Запорожье и в степных городках постепенно возникали очаги сопротивления. Одним из важных центров сбора выступивших против польско-литовской вла­сти казаков стал Дон, где нашли приют вожди восставших — Тарас Фе­дорович и Сулима266. На Дону запорожцы получили не только приют, но и помощь. Летом 1635 г. Сулима пришел с Дона на Днепр и разру­шил Кодак «з запорожскими и донскими казаками»267. Вместе с тем оживились и связи украинского населения с Русским государством. К се­редине 30-х годов XVII в. относятся первые попытки массового пересе­ления украинцев на русскую территорию. Уже зимой 1634/35 г. пол­тавский полковник Яцко Острянин хотел идти «со всеми плотавцы на государево имя»268, а летом того же года выражало желание перейти на русскую службу и просило разрешения селиться на русской террито­рии «ниже Белагорода на Чюгуеве городище» собравшееся в степных городках казачье войско во главе с Тарасом Федоровичем269. Сразу по окончании войны русское правительство не решилось взять на службу целое казацкое войско, но разрешило «черкасам» поступать на русскую

    службу в индивидуальном порядке. С этого времени переселение украин­цев на территорию Русского государства стало одной из распространен­ных форм борьбы за воссоединение и против существовавших в Речи Посполитой порядков.

    Выступление Сулимы было подавлено верными польско-литовскому правительству реестровыми казаками, но борьба против польско-литов­ской власти продолжала нарастать. Характерной чертой настроений ши­роких слоев народа в эти годы было усиление ненависти не только к польско-литовским властям, но и к поддерживавшим их реестровым ка­закам и представителям православной иерархии, которых рассматривали как изменников народному делу. Переходившие на русскую территорию казаки и крестьяне прямо говорили, что реестровые казаки «учели быть с поляки в папежской в латынской вере заодно», и киевский митропо­лит «православные крестьянские веры отступил» 270.

    Требование расправы с реестровой старшиной стало одним из главных лозунгов нового народного восстания.

    Разразившееся в 1637—1638 гг. восстание, предводителями которого были на разных этапах Павел Бут (Павлюк), Яцко Остряшш и Дмит­рий Гуня2", по охваченной им территории и движущим силам было очень близко восстанию 1630 г. Главными силами восстания были вы­шедшие из Запорожья «неписьменные» казаки, в ряды которых снова влилось большое число крестьян и мещан. К Запорожскому войску при­соединилась и часть реестровых казаков. Восстание сопровождалось раз­громами шляхетских имений, убийствами польских феодалов и католи­ческого духовенства. Наибольший размах народное движение снова при­обрело на Левобережье, где концентрировались и главные военные силы восставших. Как и в 1630 г., это в известной мере было связано с рас­четами на переход под «власть» московского царя и на получение воен­ной помощи с Дона. О наличии у восставших таких планов сообщал в самом начале восстания гетману Конецпольскому один из предводителей реестровой старшины Ильяш Караимович272. Позднее в казацком вой­ске Я. Острянина действительно сражался отряд из 500 донских каза­ков 2". Предводители восставших пытались распространить восстание на всю Украину, посылали письма и гонцов «на Подолие, Покутье и Волынь» 274, но эти планы осуществить не удалось.

    После длительной войны, продолжавшейся с перерывами с мая 1637 по август 1638 г., крестьянско-казацкое войско потерпело поражение, на

    население Восточной Украины, прежде всего Заднепровья, обрушились жестокие репрессии польско-литовских властей, выжигавших не только деревни, но и непокорные города и местечки. На неудаче восстания ска­залось не только отрицательное отношение к восставшим верхушки бо­гатого мещанства и православной иерархии, о чем свидетельствует тор­жественная встреча войск польного гетмана Н. Потоцкого в Киеве в январе 1638 г.275, но и неустойчивая позиция реестрового казачества. Часть казаков, присоединившаяся к восстанию, после первых поражений восставших отошла от него, и в дальнейшем реестровое войско участво­вало в военных действиях на стороне армии Речи Посполитой.

    В истории Украины наступило так называемое «золотое десятилетие», как был назван этот период в шляхетской дворянской историографии. Это был период не только укрепления польско-литовской власти на Ук­раине, но и резкого усиления феодальной колонизации и роста латифун­дий «кресовых» магнатов. Усиление феодальной эксплуатации, в частно­сти заведение на землях Восточной Украины отсутствовавших здесь ранее барщинных повинностей, распространение феодальной зависимости на еще остававшуюся свободной часть крестьянства и «неписьменных» казаков, все более частые нарушения всемогущими магнатами городских прав и поглощение земель мелкой православной шляхты магнатскими латифундиями, а также восстановление крепости Кодак, чтобы воспре­пятствовать бегству беглых на Запорожье,— вот главные характерные черты этого периода276. Резко ухудшилось в эти годы и положение реестрового войска. По так называемой «Ординации» 1638 г. самоуправ­ление казацкого войска было ликвидировано, а казаки подчинены власти комиссара и полковников из среды польской шляхты. Эта повая «стар­шина» принуждала рядовых казаков нести повинности в свою пользу, облагала их поборами, совместно с магнатами и державцами захватыва­ла их земли, на которые у казаков не было документов, и т. д.2" Продол­жалась также политика религиозных преследований и насильственного насаждения католицизма и унии.

    Хотя в эти годы не происходило крупных восстаний, сопротивление народа политике польско-литовской власти не прекращалось. Одной из важных форм сопротивления было массовое переселение украинцев (в меньшей степени белорусов) на территорию Русского государства. Начавшееся еще перед Смоленской войной, оно приобрело по-настояще­му широкий размах во время подавления восстания 1637—1638 гг., а за­тем в годы «золотого десятилетия». Всего на русскую территорию пере­шло в эти годы несколько десятков тысяч казаков, мещан, крестьян и представителей православного духовенства.  Предоставление со стороны

    русского правительства убежища этим поселенцам, принятие их на рус­скую службу, предоставление им льгот и материальной помощи объек­тивно было актом поддержки народно-освободительной борьбы украин­ского и белорусского народов. Возникавшие при этом контакты между русским и украинским населением в районе «засечной черты», их сов­местная оборона от Крымской Орды, их совместные выступления (уже в 40-х годах) против произвола и угнетения феодальной администрации стали важным фактором сближения русского и украинского народов в середине XVII в.278

    Одним из очагов, где шла подготовка к возобновлению народно-осво­бодительной войны, стал также Дон, куда после подавления восстания 1637—1638 гг. ушел с частью казацкого войска один из предводителей восстания, Д. Гуня. Собравшееся здесь большое запорожское войско вместе с донцами защищало отобранный у османов Азов и ходило в морские походы на Черное море279.

    Одним из важных проявлений нарастания национального подъема в 20-х годах XVII в. было, как указывалось выше, возрастание интереса к прошлому, обращение к древнерусским традициям и творческое их восприятие. Имели ли место подобные явления в период созревания пред­посылок народно-освободительной войны? Определенный ответ на этот вопрос может дать анализ разнообразной деятельности той единственной части украинского и белорусского общества, которая дает в наше распо­ряжение обширный письменный материал — группы представителей бе ■ лорусского и украинского духовенства, в 30—40-х годах XVII в. объеди­нявшейся вокруг митрополита П. Могилы.

    Выше уже приходилось отмечать, что группировка, возглавляемая П. Могилой, отражала интересы социальных верхов этого общества, опа­савшихся широкого народного движения и потому лояльных по отноше^ нию к Речи Посполитой, что и проявилось во время Смоленской войны. Однако нет оснований считать эту общественную группировку простым орудием польско-литовских властей на Украине и Белоруссии. Она име-' ла свои взгляды на будущее украинского и белорусского населения в рамках Речи Посполитой и, когда непосредственно не затрагивались ее классовые интересы, могла открыто противостоять распоряжениям поль­ско-литовского правительства. Так, например, обстояло дело с предпи­санием Владислава IV о закрытии организованных митрополитом «латин­ских школ», т. е. школ с преподаванием на латинском языке, «чтобы их не было ни в Киеве, ни в Виннице, ни в каком другом месте», так как это «наносит большой ущерб отцам-иезуитам» 280. Несмотря на появле­ние такого предписания, П. Могила сумел создать так называемую «Киево-Могилянскую Академию» — первое высшее учебное заведение украинцев и белорусов. Следует также принять во внимание, что, даже преследуя свои узкоконфессиональные ' интересы  (например, желая усилить почитание печерских отцов), они должны были учитывать чаяния и устремления народных масс. Наконец, выявление определенных пат­риотических настроений даже у этой группировки, наиболее далекой от идеи воссоединения восточнославянских народов, все равно будет пока­зательным для оценки общей ситуации на Украине.

    В центре литературной продукции круга П. Могилы стояли сочине­ния, целью которых было прославление наиболее почитаемой православ­ной обители на Украине — Киево-Печерской лавры и подвигов и по­смертных чудес похороненных там печерских подвижников. Сопоставляя созданные с этой целью в 30—40-х годах XVII в. произведения с более ранними сочинениями — редакциями Киево-Печерского патерика второй половины XV в.,— исследователи выявили в первых некоторые новые черты. Даже в таком сочинении, как «Тератургима» А. Кальнофойского 1638 г., при описании могил «печерских отцов» и их посмертных чудес встречаются эпизоды, не связанные с темой сочинения, такие, как рас­сказ о первых русских князьях (во введении) или описание древнего Киева, для составления которого производились специальные разыска­ния 281. Само издание украшено гравюрами с изображениями Владими­ра, Бориса и Глеба.

    В другом сочинении этого времени, «Патерике печерском» С. Коссова 1635 г., как указал еще В. Н. Перетц282, в традиционный текст жизне­описаний печерских монахов систематически вводятся особые экскурсы не только о крещении Руси (что имеет определенную связь с темой «Патерика»), но и о княжении Владимира, о строительстве Ярослава Мудрого в Киеве, о взаимоотношениях сыновей и внуков Ярослава. При этом сведения печатных польских хроник (прежде всего Стрыйковского) систематически сличались с текстом «Нестора» 283.

    В новой редакции Киево-Печерского патерика, составленной И. Триз­ной в конце 40-х — начале 50-х годов XVII в. (позднее она легла в ос­нову печатного издания 1661 г.), пополнение сборника житий печерских отцов общеисторическим материалом выступает как осознанная задача составителя-редактора. Во введении к сборнику он прямо заявлял, что традиционный предмет излагается здесь «ныне же мало пространнее от начала в лето Ноева по потопе, откуду корень изыде преславного словен­ского языка» 28\ Древней истории Руси до правления Ярослава Мудро­го была посвящена почти четвертая часть труда. И в дальнейшем повест­вовании можно встретить многочисленные заимствования из летописей о важнейших событиях истории Древпей Руси, часто не имевших никако­го отношения к истории монастыря (как, например, обширный рассказ о событиях в Галицкой земле после смерти Романа Мстиславича), Ин­тересно, что в сборнике помещены сообщения и о событиях, происходивших в Северо-Восточной Руси (например, рассказ об убийстве Андре Боголюбского), а в его заключительную часть вставлена статья «Роде словие пресветлых князей русских самодержец... како распространит Великую Россию» 28\ Такая эволюция печерской агиографии была воя можна лишь в условиях резкого роста в украинском обществе интереса ] своему древнерусскому прошлому, сочетавшегося с интересом к истори] братского русского народа. Не случайно к середине XVII в. относите появление украинских и белорусских списков таких прославлявших ос вободительную борьбу русского народа произведений, как «Сказание < Мамаевом побоище» и «Задонщина»28в. Необходимость идти навстреч1 общественным запросам привела к концу интересующего нас периода ] определенной смене настроений в Печерской обители, к ее сближению i теми кругами украинского общества, которые выступали за освобождена от власти польско-литовских феодалов и за воссоединение с Россией.

    Другим важным явлением, явно свидетельствующим о патриотиче ском подъеме, может служить та небывалая популярность, которую ] эти годы стал приобретать культ Владимира. В 1635 г. по инициатив» П. Могилы были предприняты раскопки развалин Десятинной церкви где была обнаружена мраморная гробница с останками этого киевской князя28?. Останки Владимира были торжественно перенесены в храп Софии, а голова положена на алтарь Успенского собора лавры288. Эй действия ясно показывают, как энергично старалась митрополичья ка федра использовать культ Владимира не только в своих общеидеологи ческих, но и чисто материальных интересах (расчеты на приток палом ников в лавру), но все эти шаги были бы бессмысленны, если бы имен но в это время культ Владимира по размерам почитания не выдвинулся на первое место среди культов других киевских святых. Кафедра охотне поддерживала культ Владимира как «крестителя Руси», но для широки? масс украинского народа имя Владимира было символом эпохи всесто роннего расцвета Древней Руси, силы и могущества Древнерусского го­сударства и справедливых общественных отношений, за которые наро,г был намерен бороться с польско-литовскими феодалами.

    О том, насколько велик был интерес к древнему наследию и какие острые переживания оно вызывало, наглядно свидетельствует целая се­рия высказываний в украинской литературе середины XVII в. о памят­никах древнерусской архитектуры в Киеве и некоторых других центрах Древней Руси.

    Уже по крайней мере в конце XVI в., как видно из «Записок» Э. Ляссоты, киевские памятники стали привлекать к себе внимание об­щества, превращаясь при этом в объект легенды, относившей их возник­новение ко времени легендарного Владимира28Э. Традиция эта получила дальнейшее развитие в первой половине XVII в., когда памятниками строительства Владимира считались, в частности, церковь Василия и церковь Спаса на Берестове 290.

    Анализируя то, что писалось и говорилось в 20—50-х годах XVII в. о древних памятниках, можно констатировать как бы сплетение двух тем. Красота и великолепие древних памятников — это наглядное свиде­тельство былого расцвета, материальное воплощение славных дел пред­ков. Вместе с тем плачевное состояние этих памятников, заброшенных и полузаброшенных, есть как бы живой символ плачевного состояния белорусского и украинского народа под иноземной властью.

    Наиболее ярко такие настроения отразились в речи, произнесенной нежинским протопопом Максимом Филимоновичем перед Алексеем Ми­хайловичем 27 сентября 1654 г.: «Кому есть тайно, в какой красоте за княжения великих князей русских преславный град Киев бяше, по пря­мому мати градов... ныне же едва что остатки толикого прежняго благо­лепия осташа. Что реку о славном граде Чернигове, идеже храмы святые каменные, предивным мастерством созданные, ныне же разоренные, то-чию на слезы и скорбь русским людем стоят!» 291 Печальный вид раз­рушавшихся памятников вызывал горькие мысли об утрате своего древ­него драгоценного наследия. «Едва сень их обретающихся зрим тяжце и неутешиме желяще, яко мы последний род сих зрети достигохом»,— писали в 1626 г. члены Киевского братства292.

    Возникал вопрос, кто виновен в создавшемся положении. Какие на него давались ответы, позволяет судить сочинение под названием «In­dicium», написанное монахом из Винницы и напечатанное в 1638 г. Значительная часть этого сочинения посвящена ответу на вопрос, из-за кого старые храмы «дошли до такого великого разрушения и опустоше­ния, так что теперь от них остались одни развалины» гэз. И автор дает определенный ответ: первым разрушил Киев польский король Болеслав Храбрый, отдавший город на разграбление своему войску, а по его сто­пам пошел другой польский правитель, Болеслав Смелый. Сделанное ими завершил Батый, а после них древние памятники разрушаются униата­ми294. Так как униаты были орудием польско-литовского правительст­ва, такой ответ был по существу обвинением польско-литовской власти в разрушении древнерусского наследия.

    Такие взгляды не были особенностью только данного памятника. Дру­гим  примером  может  служить  письмо  жителей  Киева  Запорожскому

    войску 1621 г., где выражалась сильная тревога по поводу состояния, в котором оказалась София Киевская. В 1609 г. по требованию прави­тельства знаменитый храм, построенный Ярославом Мудрым, был пере­дан униатам, но сторонников унии в Киеве не оказалось, и церковь стояла закрытой и заколоченной295. Констатировав, что новый хозяин с храма «олово обобрал и продал», киевские горожане выражали убеж­дение, что он сделал это нарочно («умысльне»), чтобы церковь обруши­лась. Поэтому они и просили Запорожское войско принудить его к тому, «абы и накрыл, хотя соломою, жебы гнити ей не давал» 296.

    Все это позволяет понять ту общественную обстановку, в которой в Киеве в 30—40-х годах XVII в. развернулись работы по укреплению и восстановлению древних храмов, построенных Владимиром и Ярославом. Начатые по инициативе П. Могилы эти работы проводились в значитель­ной части на общественные пожертвования297. Для митрополичьей ка­федры речь шла о защите своих интересов, об обновлении старых тра­диционных центров культа, но для казаков и мещан, собиравших деньги на строительство, речь шла о сохранении своего исторического наследия, о проявлении непокорства по отношению к польско-литовской власти, заинтересованной в его уничтожении. Для развития связей между Рос­сией и Украиной накануне освободительной войны, думается, имело зна­чение, что на проведение этих работ были отпущены значительные сред­ства русским правительством, а над украшением Софии Киевской рабо­тали московские мастера298.

    Мастера из Москвы были приглашены по инициативе киевской мит­рополичьей кафедры. Разорвав в начале 30-х годов контакты с Россией, в 1640 г. киевский митрополит сам направил в Россию посольство с просьбой о помощи при восстановлении киевских памятников. Он призы­вал царя «святым твоим прародителем, создателем церкви святые Софии (свято поревновати». Этот призыв сопровождался символическим же­стом — передачей царю Михаилу части обнаруженных останков Влади­мира — «прадеда всесветлого величества твоего». В другом документе — челобитной П. Могилы с предложением прислать в Москву учителей Киево-Могилянской академии, чтобы они «детей боярских и простого чину грамоте Греческой и Славянской учили»,— царь выступал как «светило всему православному роду Российскому» 2".

    Есть все основания полагать, что гораздо более радикальными были сдвиги в сознании широких слоев народных масс — казачества, мещан­ства, крестьянства. Именно годы «золотого десятилетия» были временем окончательного изживания их иллюзий о возможности добиться осу­ществления своих целей в рамках Речи Посполитой шляхетской, време­нем, когда укреплялось убеждение в необходимости полного разрыва с этим государством и воссоединения с Россией. Наблюдавшийся в эти годы рост интереса к древнерусской традиции, общему прошлому восточ­нославянских народов, несомненно, был важной п существенной частью происходивших перемен.

    Эти сдвиги в сознании широких слоев народа нашли свое яркое вы­ражение в ходе развернувшейся в 1648—1654 гг. народно-освободитель­ной войны украинского народа под руководством Богдана Хмельницко­го, которая завершилась воссоединением Украины с Россией.

    Воссоединение Украины с Россией и древнерусское наследие

    Истории народно-освободительной войны и русско-украинских дипло­матических контактов посвящен ряд фундаментальных исследований украинских историков300.

    Как убедительно показано в этих исследованиях, народно-освободи­тельная война была массовым, общенародным движением, охватившим во второй половине 1648 г. всю территорию Украины. Главной силой дви­жения было поднявшееся на борьбу против гнета польско-литовских феодалов крепостное крестьянство и городская беднота. Силой, объеди­нявшей и организовывавшей это движение, было Запорожское войско, в состав которого уже на первом этапе восстания почти полностью вли­лось реестровое казачество. В рядах восставших сражались также многие представители низшего православного духовенства и^ мелкой православ­ной шляхты. Представитель казацкой старшины, очевидец событий, опи­сывает яркую картину подлинно всенародного участия в освободительной борьбе: «Так усе, гцо живо, поднялося в казацтво, же заледво знайшол в яком ceni такого человша жебы не мш албо сам, албо син до войска ити, а ежели сам нездужал, то слугу паробка послал, а иние килко их было Bci ишли з двора, тилко одного заставали, же трудно было о най­мита» ского общества. «Самовидец» позднее с неприязнью вспоминал: «И на тот час туга великая людем всякого стану значним была и нару-ганпя от посполитых людей, а наиболше от гултяйства, то есть от бро-варников, вынников, могилников, будпиков, наймитов, пастухов, же любо бы який человш значный и не хотш привязоватися до того казацького войска, тшко мусш задля позбнтя того насм!виска и нестерпимых бвд в побоях»302. Разумеется, объединившиеся в движении социальные силы преследовали разные цели, но их сближало желание покончить с господ­ством польских феодалов на украинских землях.

    В битвах под Желтыми Водами, затем под Корсунью и Пилявцами Запорожское войско разгромило вооруженные силы Речи Посполитой303. В итоге к концу 1648 г. на всей территории Украины к востоку от Го-рыни не было ни органов польской власти, ни землевладения феодалов и католической церкви. Польские феодалы (а в их числе и полонизиро­вавшиеся украинские паны) были либо перебиты, либо бежали. На этой территории возникла новая держава — Украинское гетманство. Подобно Речи Посполитой, эта держава была также феодальным государством: в ходе освободительной войны казацкая верхушка, в состав которой влилось много представителей мелкой шляхты, постепенно превращалась в новый господствующий класс украинского общества. Между ним и ши­рокими народными массами постепенно намечались социальные противо­речия. В середине XVII в. эти противоречия, однако, отступали пока па задний план по сравнению с противоречиями между интересами украин­ского общества и господствующего класса Речи Посполитой. Ведь в гет­манстве отсутствовал национальный гнет, города не подвергались угне­тению могущественных магнатов, крестьяне стали лично свободными и поделили между собой имения бывших господ, а их эксплуатация со сторопы казацкой верхушки, землевладение которой только зарождалось, не могла идти ни в какое сравнение с тем, что ожидало бы крестьянство в случае восстановления власти Речи Посполитой304.

    События, происходившие на Украине, победы казаков над кварцяной армией и посполитым рушением Речи Посполитой оказали влияние и на положение в Белоруссии. Во второй половине 1648 г. народно-освободи­тельное движение охватило и значительную часть Белоруссии, где дейст­вия отрядов Хмельницкого сливались с выступлениями белорусских крестьян и мещан305.

    Каковы же были перспективы развернувшейся борьбы в понимании рядовых участников народно-освободительного движения и его полити­ческого руководства?

    Перспективы эти четко обрисовывались не сразу для всех слоев укра­инского общества. Часть социальных верхов, напуганная широким раз­махом народного движения, хотя и вынуждена была принять участие в освободительной войне, опасалась полного разрыва с Речью Посполитой, готова была пойти на компромисс, удовлетворившись рядом уступок сво­им требованиям. Приглушенные с размахом освободительной войны, эти стремления оживлялись в моменты известной стабилизации положения и особенно в периоды казацких неудач. Примером могут служить коле­бания богатого киевского мещанства306 и двойственное отношение к восстанию верхушки православного духовенства во главе со сменившим П. Могилу на посту митрополита С. Коссовым307. Именно этим, вероят­но, следует в значительной мере объяснить, почему яркие события осво­бодительной войны не нашли адекватного отражения в литературной продукции своего времени. Не было единства и среди старшины, где, как свидетельствуют современники, сталкивались сторонники разных по­литических линий, при этом часть старшины, связанная по происхожде­нию со шляхтой и верхушкой реестра, также обнаруживала тенденцию к компромиссу с Речью Посполитой.

    Как показал Ф. П. Шевченко, еще после Корсунской победы настрое­ния этой группировки оказывали влияние на позицию казацкой старши­ны в целом и получили отражение в первых казацких требованиях, на­правленных летом 1648 г. в Варшаву. Казацкое посольство во главе с Ф. Вешняком требовало прекращения захватов казацкого имущества старостами и державцами, подтверждения «прав и вольностей» Запорож­ского войска, расширения реестра до 12 тыс. человек. Эта программа со­ответствовала традиционным требованиям реестрового казачества308. Однако, как правильно указал И. П. Крппьякевич, уже в момент своего появления эта программа не отвечала устремлениям основной массы участников движения. Уже сразу после победы под Корсунью «мужики» называли Б. Хмельницкого «освободителем своим и своей религии»309. Для них уже в то время смысл происходившего заключался в полном свержении иноземного господства, олицетворявшегося для украинского крестьянства в господстве феодалов-«ляхов». Широкий размах народного движения, приведший к разгрому посполитого рушения под Пилявцами и победоносному походу казацких войск на западноукраинские земли, оказал воздействие на позиции всех слоев украинского общества, уско­рил сложение гетманства как фактически независимого государства.

    Эта новая ориентация нашла свое яркое выражение в торжественной встрече, устроенной Хмельницкому по возвращении из похода населением Киева. «Весь парод», вышедший в поле встречать «гетмана», именовал его «избавителем» и «великим господарем», а ученики Киевской академии приветствовали его в своих выступлениях, «как [нового] Моисея, защит­ника, спасителя и освободителя народа из польской неволи» 310. В усло­виях всеобщего стремления народа покончить с иноземным господством к началу 1649 г. приобрела окончательные очертания программа дейст­вий политического руководства восстанием. Для ее реконструкции могут быть использованы материалы двух документов: записи переговоров Б. Хмельницкого с представителями Речи Посполптой в феврале 1649 г. и записи его же бесед с русским посланцем Г. Унковским весной 1649 г.

    Польские представители прибыли на Украину с сообщением, что пра­вительство Речи Посполитой готово принять казацкие требования: рас­ширить реестр и подтвердить старые «права и вольности» Запорожского войска и православной церкви. Однако в ответ на их заявления Хмель­ницкий дал ясно понять, что он правитель независимого государст­ва, не входящего в состав Речи Посполнтой: «я — человек малый н не­знатный, но бог дал мне, что я стал едшювладцем, самодержцем рус­ским» 3il. Несколько иначе звучит этот ответ в передаче Г. Унковско-го: «... и мы за благословением божиим отныне и до скончания века под властию королей ваших и у вас в подданстве быти не хотим» 312.

    Такая декларация не была в то время чем-то обычным. Не следует забывать, что существовала традиция длительной государственной при­надлежности белорусских и украинских земель Речи Посполитой, и раз­рыв с этой традицией необходимо было мотивировать. Как показывает запись переговоров с Г. Унковским, в обосновании такого шага украин­ское правительство опиралось на памятники полемической литературы 20-х годов, из аргументации которых в обстановке военно-политпческого поражения Речи Посполитой были сделаны окончательные выводы. По­лемисты 20-х годов утверждали, что белорусские и украинские земли вошли в состав Речи Посполитой по особым соглашениям, гарантировав­шим «права и вольности» «русского народа», и требовали, чтобы прави­тельство Речи Посполитой воздержалось от их нарушения. Содержащее­ся в этой схеме положение о взаимных обязательствах сторон и было использовано украинской дипломатией в середине XVII в.: раз заклю­ченные некогда соглашения постоянно нарушались одной стороной (правительством Речи Посполитой), то другая сторона (Запорожское войско и Украина) может считать себя свободной от всяких обязательств. При этом особенно указывалось на политику насильственного насажде­ния католицизма313.

    Позднее эта аргументация была использована при составлении реше­ния Земского собора 1653 г. Поскольку правительство Речи Посполитой (в лице короля Яна-Казимнра) нарушило присяги, данные им Запорож-

    скому войску, то казаки «стали ныне присягою королевскою вольные люди» 314.

    Однако заявлением о независимости гетманства Хмельницкий не ог­раничился. Он ясно дал понять своим собеседникам, что на этом ни он, ни другие участники восстания не остановятся, что их цель — освобож­дение всего украинского народа от власти польско-литовских феодалов: «Выбью из ляцкой неволи народ весь русский» 3ij. В состав гетманства должны войти земли по Львов, Холм и Галич316 или «всей Белой Руси по тем границам, как владели благочестивые великие князи»317. Та­ким образом, обращаясь к древнерусской (и к великорусской XVI в.) политической традиции, Хмельницкий требовал восстановления в Вос­точной Европе этнографических и политических границ, существовавших здесь до начала польской феодальной экспансии на Восток. Польские «дуки и князи», если они не согласятся на это добровольно, будут силой выброшены на польскую территорию — «за Вислу». «Не постоит нога ни одного князя и шляхотки здесь на Украине» 318.

    Такая программа не только выражала в четкой политической форме стремления и чаяния широкой массы участников восстания, но и отве­чала надеждам населения еще остававшихся под польской властью за-падноукраинских земель и Белоруссии, на основной территории которой литовским феодалам к зиме 1649 г. удалось подавить крестьянско-казац-кое движение. Как сообщали в Москву в июле 1649 г. севские воеводы: «...белорусцы в литовских городех поветные люди, и те-де неволею слу­шают Литвы, а с козаки-де ссылаютца, чтоб их-де козаки от Литвы сво-бодили» 319.

    Другой важной частью этой программы было воссоединение освобож­денных от польско-литовской власти украинских (а может быть, и бело­русских) земель с Русским государством.

    Такая перспектива с самого начала восстания вызывала беспокойство польско-литовских политиков. «Как поведет себя Россия перед лицом такого восстания? — с тревогой спрашивал А. Кисель,—одна кровь, одна религия» 320. Стремление к сближению братских народов и в этих усло­виях подкреплялось обращением к древнерусской традиции, говорившей о единстве происхождения и исторических судеб восточных славян в период существования Древнерусского государства. Ее воздействие со­вершенно очевидно в известных словах Б. Хмельницкого, обращенных к русскому посланцу Г. Унковскому: «...от Владимерова святаго крещения одна наша благочестивая христианская вера с Московским государством, и имели одну власть, а отлучили нас неправдами и насилием лукавые ляхи» 321,

    Сознание общности происхождения и исторических судеб подкрепля­лось в обстановке расширявшегося восстания боевым сотрудничеством запорожских и донских казаков. Отряды донцев, появившиеся в казац­ком войске в самом начале восстания, дошли с боями до Львова322.

    Как видно из донесений русских пограничных воевод, стремление ши­роких кругов украинского населения к воссоединению проявилось уже в тот момент, когда на Левобережной Украине еще не завершилась лик­видация польско-литовской власти. Уже 7 июня 1648 г. севские воеводы сообщали в Москву: «Да и во многих, государь, польских городех в Кие­ве и в Чернигове и в ыных городех от белорусцов та молва и желание есть, чтоб им всем быть под твоею царскою высокою рукою» 323.

    Как в тот момент смотрело на перспективы взаимоотношений России с Украиной руководство восстанием, показывает письмо Хмельницкого царю Алексею Михайловичу от 8 июня324. Рассказав о борьбе Запорож­ского войска за православную веру и свои «вольности» и о поражениях польско-литовских войск, Богдан Хмельницкий писал: «Зычилы быхмо co6i самодержца господаря такого в своей земл!, яко ваша царская вел-можность». Из дальнейшего видно, что речь шла о кандидатуре Алексея Михайловича на опустевший польско-литовский трон. Хмельницкий при­зывал царя «на панство тое наступати, а ми зо bcim войском Запороз-ским услужить вашой царской вельможности готовисмо». Речь шла, однако, отнюдь не об участии Запорожского войска в выборах на поль­ско-литовский трон. Из заключительных слов грамоты («чим боржей пос-пешайся 13 своей стороны на ix наступати, а мы ix за божею помощу оттул возмем») видно, что имелось в виду совместным военным выступ­лением Запорожского войска и русской армии вынудить польско-литов­ских феодалов согласиться на избрание царя.

    Ф. П. Шевченко убедительно показал, что разные группы украинско­го общества вкладывали в это предложение различный смысл. Для той части украинской старшины, которая опасалась полного разрыва с Речью Посполитой, выбор царя на польско-литовский трон мог быть определенной гарантией сохранения их прав в этом государстве, но на­род вкладывал в него гораздо более радикальное содержание, связывая с ним идею полного разгрома польско-литовских феодалов. Об этом гово­рят рассказы захваченных поляками казаков отрядов Кривоноса, кото­рые сообщали, что будто бы Московские послы говорили: «...мы, соеди­нившись между собой, загоним поляков за Вислу и посадим на королев­стве польском царя московского»325. Устремления народных масс обгоняли политику руководства восстания и воздействовали на нее326. Поэтому  когда  выборы  на  польский  трон  закончились в конце 1648 г.

    избранием брата Владислава IV, руководство восстания (я прежде всего Богдан Хмельницкий, отражавший интересы более дальновидной части старшины, готовой бороться против польско-литовских феодалов в тес­ном союзе с «чернью»), взяло последовательный курс на отделение от Речи Посполитой и на непосредственное воссоединение с Россией. Во­прос о воссоединении стал предметом переговоров между русским прави­тельством и первым украинским посольством, прибывшим в Москву в начале 1649 г.327

    Эта ориентация в последующие годы стала главной магистральной линией украинской внешней политики. И это не удивительно, так как последующее развитие событий давало все новые доказательства того, что только воссоединение с Россией позволит украинскому народу до­биться осуществления тех целей, ради которых он поднялся на борьбу.

    В годы народно-освободительной войны даже та часть казацкой стар­шины, которая первоначально не хотела разрывать с Речью Посполитой, должна была убедиться в невозможности соглашения с польско-литовски­ми феодалами. Речь Посполитая стремилась любой ценой добиться унич­тожения украинской государственности, восстановления положения, существовавшего до 1648 г. Опыт тяжелых лет войны показывал, что Речь Посполитая откажется от притязаний на украинские земли, только если ей будет нанесено самое серьезное поражение. Однако такого ре­шающего удара украинское войско нанести не могло, не в последнюю очередь из-за двойственной позиции своего военного союзника — крым­ского хана. Если на начальном этапе восстания военный союз с ханством помог восставшим одержать первые победы в борьбе с польско-литовской армией, то в дальнейшем он все больше стал превращаться в тормоз в развитии народно-освободительной борьбы. Дело было не только в том, что «союзники» беспощадно грабили украинские земли, угоняя населе­ние. Крымская знать не была заинтересована в усилении гетманства, в его победе над Речью Посполитой, а стремилась к тому, чтобы в затя­нувшейся борьбе сохранялось равновесие сил и обе борющиеся стороны оказались бы от него в определенной зависимости. Поэтому Орда не допускала разгрома украинским войском польско-литовской армии (как в 1649 г. под Зборовом) или покидала войска восставших в наиболее важный момент войны (как в 1651 г. под Берестечком). Выступить про­тив этой политики Хмельницкий не мог, так как не имел сил для борь­бы одновременно и с Речью Посполитой, и с Крымом. Стремясь еще больше ослабить и подчинить себе гетманство, крымская знать пыталась навязать ему планы совместного похода на Россию, что должно было привести к изоляции гетманства на международной арене, к установле­нию его прямой зависимости от Крыма328.

    С развитием народно-освободительной войны стало возрастать и вни­мание к Украине со стороны Османской империи. К началу 50-х годов ее   дипломатическая   активность   заметно   усилилась   и   определилась

    цель — установление турецкого протектората над Запорожским войском. Пока борьба за эту цель велась дипломатическими средствами, путем разного рода многозначных «обещаний», но это в значительной мере объяснялось тем, что силы Османской империи были пока связаны вой­ной с Венецией за Крит. Положение, однако, могло измениться, как это и произошло позднее, когда в начале 70-х годов XVII в. на Украине появились османские войска. Вовлечение Украины в сферу политиче­ского влияния Османской империи грозило в перспективе установлением такого же жестокого режима иноземного господства, резко ограничивав­шего все возможности поступательного развития, какой уже в течение длительного периода существовал в подчиненных империи Дунайских княжествах, и украинские политики, хорошо знакомые с положением дел в Молдавии, это понимали329.

    Положить конец попыткам польско-литовских феодалов восстановить свое господство над украинскими землями, защитить их от османско-крымской феодальной агрессии можно было лишь в тесном политиче­ском сотрудничестве с Русским государством. Лишь воссоединение с Россией могло обеспечить украинскому народу возможность прогрессив­ного поступательного развития.

    Знаменитая речь Хмельницкого на Переяславской раде как раз и фор­мулировала этот вывод на языке понятий своего времени.

    Политика Б. Хмельницкого, направленная на осуществление воссоеди­нения, как показывают сообщения многочисленных русских дипломатов, побывавших на Украине в 1648—1653 гг., пользовалась постоянной под­держкой огромного большинства украинского народа.

    Стремление к воссоединению с Россией все более заметно стало про­являться и в широких слоях белорусского общества. В годы народно-освободительной войны на Украине усилилось переселение белорусов на территорию Русского государства. Важным свидетельством настроений широких кругов белорусского населения могут служить «Распросные речи» игумена Афиногена Крыжановского (начало 1651 г.). Крыжанов-ский, которого «послали ко государю ис Полоцка все белорусцы», про­сил царя, чтобы он «их, белорусцов, принял в свою государскую оборону, а ляхам их не выдал». Посланец заверял, что «как на ляхов за их мно­гие неправды велит государь послати своих государевых ратных людей, и белорусцы... сколько их есть, в те поры востанут на ляхов заодно» sso. Из сообщений Крыжановского и других представителей белорусского духовенства видно, что выступить против «ляхов» вместе с русским войском и казаками Хмельницкого были готовы не только крестьяне, но и мелкая шляхта и «купетцкие люди» (в их числе и магистрат Полоцка, пославший Крыжановского в Москву) 331.

    Воссоединение белорусских и украинских земель не только полностью-отвечало интересам Русского государства, но и было важнейшей центральной частью его внешнеполитической программы в самом широком значении этого понятия. Именно поэтому историков всегда волновал вопрос, почему русское правительство не сразу пошло навстречу устрем­лениям украинцев и белорусов, почему лишь в 1654 г. состоялось воссое­динение Украины с Россией и началась борьба за Белоруссию.

    Иа первых порах имело значение то, что события, развернувшиеся на Украине летом 1648 г., воспринимались представителями русской адми­нистрации как крестьянское восстание, направленное против феодально­го порядка, которое может переброситься на русскую территорию. Опасения эти были тем более оправданными, что явно под воздействием украинских событий летом 1648 г. вспыхнули волнения в пограничных южных городах, население которых состояло в значительной части из переселенцев с Украины. «Служилые люди», выступавшие против зло­употреблений администрации, вдохновлялись примером «черкас», кото­рые «панов больших побили и повывели» 332. Эти опасения постепенно улеглись лишь с определенным констигуированием гетманства как фео­дального государства, хотя и отличавшегося от России по своему со­циальному облику и формам политической организации.

    Следует согласиться с мнением тех исследователей, кто, как Ф. П. Шевченко, полагает, что политика русского правительства в годы народно-освободительной борьбы на Украине во многом определялась сложным внутренним положением в Русском государстве. 1648 год был годом охвативших многие центры страны городских восстаний, в ходе которых выявилось серьезное недовольство не только широких кругов городского населения, но (хотя п по разным мотивам) и крупного купе­чества, части дворянства и служилых людей внутренней политикой пра­вительства. ^649 год стал годом крупных реформ, целью которых было, удовлетворив ряд требований дворянства и части горожан, добиться ста­билизации положения в стране. Однако, несмотря на предпринятые уси­лия, в 1650 г. снова вспыхнули восстания в таких крупных центрах стра­ны, как Новгород и Псков. В этих условиях возможности проведения активной внешней политики у боярского правительства Б. Морозова были очень ограниченными. Поэтому оно могло оказывать лишь разного рода косвенную помощь гетманству. В числе форм такой помощи следует указать разрешение украинским купцам вести беспошлинную торговлю с Россией всеми нужными товарами, прежде всего хлебом (это было очень существенно для Украины, в первые годы народно-освободитель­ной войны страдавшей от неурожая), в то время как вывоз хлеба в Литву запрещался333, имели место, по-впдимому, также поставки ору­жия 334. Украинцам, в ходе войны спасавшимся от репрессий польско-литовских  войск,  после  поражения  казацкого  войска  под  Берестечком

    •была предоставлена возможность поселиться в России335. Наконец, са Хмельницкий получил официальные заверения, что в случае неудач восстания Запорожское войско получит убежище на русской территс рии336.

    Переход к более активной политике был отмечен созывом в начал

    г. Земского собора, на котором был поставлен вопрос о возможно

    сти перехода Запорожского войска под власть России. По крайней мер

    с   осени   1651   г.   начались  приготовления  к   войне   с  Речью   Посполи

    той337.  Однако  правительство  продолжало колебаться.  В  конце январ)

    г. шведский резидент Родес сообщал в Стокгольм о причинах ег<

    нерешительности:  «...мне кажется, что им нелегко было бы что-нибудз

    предпринять, что могло бы вызвать войну, и это я вывожу из того, чтс

    [здесь]  непрерывно боятся внутреннего восстания или беспорядка, боя

    рин  Илья  Данилович   [Милославский,  фактический  глава  правительст­

    ва.— Б.  Ф.], пожалуй,  имел  бы  отвагу и  охоту вступить в действие

    «ели бы он не страшился легко могущаго возникнуть здесь внутреннего

    беспокойства. При возникшем здесь 3 года тому назад мятеже боярин

    Борис Иванович Морозов  [предшественник Милославского.— Б. Ф.] на­

    ходился в величайшей опасности» 338.

    Непопулярное, боявшееся восстания боярское правительство не могло пойти на такой важный шаг, как воссоединение, означавшее войну с Речью Посполитой, а может быть, и на более крупный международный конфликт с участием ряда держав, не получив поддержки широких сло­ев русского общества. В этих условиях важнейшее значение приобре­тала деятельность созванного весной 1653 г. Земского собора339. В све­те свидетельства Родеса особое внимание привлекают сообщения такого доверительного источника, как грамота Алексея Михайловича находив­шимся в Польше русским послам. В ней говорилось, что па соборе, «многое время розговор чинили», запрашивая мнение не только «всяких чинов», присутствовавших на соборе, но и «площадных людей» 340. Эти слова делового документа (а не публичной декларации) никак нельзя считать пустой риторикой. Как видно из свидетельства Родеса, в сло­жившейся ситуации мнение «площадных людей» имело для правительст­ва не последнее значение: ведь это они, простые московские горожане, подняли в 1648 г. восстание и свергли правительство Б. Морозова.

    Правительство могло пойти на войну, лишь имея за собой не фор­мальную, а фактическую поддержку самых широких слоев русского общества, п такая поддержка была ему оказана341, о чем говорит приго­вор Земского собора, принятый 1 октября 1653 г. Вскоре вслед за этим приговором последовал созыв знаменитой рады в Переяславле, на кото­рой 18 января 1654 г. решение о воссоединении было одобрено широки­ми кругами украинского общества. Хотя оба соединившихся государства были феодальными, в конкретной ситуации середины 50-х годов XVII в. воссоединение не могло быть осуществлено по соглашению между пра­вящей верхушкой России и Украины. Оно могло осуществиться лишь при его активной поддержке с обеих сторон широкими кругами общества,, так это и было в действительности.

    Каким представлялось современникам историческое значение собы­тия, его место в многовековой уже истории восточнославянских народов? Приговор Земского собора 1653 г. не содержит сведений об этом. В немг как известно, давалось лишь обоснование юридической правомерности перехода Запорожского войска в русское подданство. Попытки раскрыть историческое значение события обнаруживаются лишь в более поздних материалах двоякого рода. Во-первых, это серия публичных речей, про­износившихся как московскими послами, так и высокопоставленными представителями украинского общества в период оформления самого ак­та воссоединения и несколько позже. Во-вторых, последовавшие вскоре после акта воссоединения письменные обращения представителей раз­личных групп украинского общества к русскому правительству. Пред­почтение при этом следует отдать материалам первой разновидности. Хотя в основном эти речи произносились представителями верхушки украинского духовенства, часть которых, как, например, С. Коссов, от­носилась враждебно к самому акту воссоедипения, они должны были го­ворить то, что соответствовало в данный момент настроениям присутст­вовавшей при этом массы людей.

    Но, прежде чем переходить к анализу этих выступлений, следует от­метить одно важное обстоятельство. Формально говоря, заключенные в 1653—1654 гг. соглашения касались только перехода «в подданство» рус­ского царя лишь свободной от власти польско-литовских феодалов части Украины (примерно к востоку от Горыни), на которую распространя­лась власть администрации Войска Запорожского342. Однако обе сторо­ны исходили из того, что результаты этого соглашения определят судьбу гораздо более широкого круга территорий. Еще до созыва Пере­яславской рады в августе 1653 г. Б. Хмельницкий говорил московскому гонцу: «...только б-де царское величество изволил их принять вскоре и послал своих ратных людей, и он, гетман, тотчас пошлет свои листы в Оршу, в Могилев и в иные городы к белорусским людем, которые живут за Литвою, что царское  величество изволил их принять и ратных людей своих послал. И те-де белорусские люди тотчас учнут с ляхи битца а будет-де их 200 000» 343.

    Вопрос о судьбе Белоруссии был снова поднят зимой 1654 г. на пе­реговорах в Переяславле, где боярин В. В. Бутурлин, заявил от имени русского правительства, что если белорусские города обратятся к царю с просьбой принять их «в подданство», то «государь наш... под свою го-сударскую высокую руку всех их примет и стоять за них станет, так же, ^ак и за них, за войско Запорожское» 344.

    В не меньшей степени заключенное в Переяславле соглашение каса­лось земель Западной Украины. В речи перед царем в сентябре 1654 г. нежинский протопоп Максим Филимонович, один из наиболее стойких сторонников воссоединения среди украинского духовенства, призывал Алексея Михайловича: «...не пощади трудов... ради освобождения толи-кого правоверного народу христианского и земли свойственной Рус­ской»,— и далее пояснил, что он говорит «о Львовской земли, Подол-ской, Покутцкой, Подгородской, Полесской, Белорусской и о их широ­ких княжествах, славных городах» 345.

    Еще ранее, в августе 1654 г., из царского лагеря под Смоленском бы­ли посланы грамоты православным етшскоиам Львова и Перемыпгля, а также к «шляхте Волынской, мещанам и всему посполству», «шляхте подолской, мещаном и всему посполству», «шляхте подгореской, мещаном и всему посполству» с призывом к совместному выступлению претив польских феодалов 346.

    Таким образом, Переяславская рада рассматривалась как важней­ший переломный пункт в истории всех восточнославянских народов.

    Как же осмысливалось это событие в указанных выше речах?

    Во-первых, Переяславская рада и происшедшее при этом «соедине­ние» «Великой и Малой России» воспринимались как акт окончательно­го свержения иноземного господства, освобождение от него. «В нынеш­нее время», говорил нежинский протопоп Максим Филимонович, бог «не попусти до конца развратитись и во истощание прийти достоянию •своему» и «нас православных сынов российских от сопостат наших сво-божает»

    Во-вторых, подчеркивалось, что этим актом благодаря совместным усилиям обеих сторон восстанавливается древнее единство восточносла­вянских народов, существовавшее некогда при Владимире. Бог, говорил русский посол В. В. Бутурлин, обращаясь к украинцам, пожелал «воз-двигнути... сию землю ... яко ж во времена благовернаго царя Владими­ра и прочих его наследников бысть, тако и ныне через ваше тщание ■соединити» гу царю, что тот «расточенных сынов русских злохитрием ляцкпм воеди­но собрал, разделенных составов во едино тело русского великого княже­ния совокупил» 349. Для людей того времени, воспитанных в понятиях средневековой феодальной идеологии, было существенно, что царь Алексей Михайлович, как «сродник» Владимира, наследник «прежних великих князей и самодержцев», был именно той фигурой, которая «законом божиим и естественным» предназначена к осуществлению этой задачи.

    Наконец, третья, наиболее заметно звучащая тема — это тема воз­рождения их былой славы и могущества с обновлением исторического единства восточнославянских народов эпохи расцвета Древнерусского государства, отождествлявшейся с легендарными временами Владимира. «Вашим пришествием,— говорил киевский митрополит, встречая русских послов у Золотых ворот,— обновитца, яко орлу, юность наследия благо­честивых великих князей русских»350. Направленная к царю летом 1654 г. грамота игумена Михайло-Златоверхого монастыря Ф. Василеви-ча открывалась словами: «Воздвигнул [бог.— Б. Ф.] в нынешнее радост­ное лето от многих лет усопшаго великого... князя российского святого Владимира», «возвел погребенную российского рода честь и славу»351. Позднее Максим Филимонович говорил, что бог побудил русского монар­ха, «дабы преславное имя русское в Малороссии уничиженно и гноищем насильствования лятцкого погребенное воскресил и в первое достояние привел» 352.

    Как частный вариант этих мотивов выступила и тема возрождения Киева — овеществленного носителя «древних великих князей русских наследия», где находится «седалище перваго благочестиваго российская великого князя Владимира»353 — града «многими обительми святыми и церквами, аще и ныне розоренными, украшенна», «многих храбрством древних великих князей и нынешних православных сынов всему миру удивительна» зы.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 7      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.