ЧАСТЬ ВТОРАЯ<img width=167 height=3 src="books/../books/o017/Пашуто%20В.Т.%20-%20Возрождение%20Великороссии%20и%20судьбы%20восточных%20славян.files/image002.gif">. А. Л. ХОРОШКЕВИЧ.Исторические судьбы белорусских и украинских земель в XIV —начале XVI в. - Возрождение Великороссии и судьбы восточных славян - В.Т. Пашуто - История Киевской Руси - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 7      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.

    ЧАСТЬ ВТОРАЯ. А. Л. ХОРОШКЕВИЧ.Исторические судьбы белорусских и украинских земель в XIV —начале XVI в.

     

    Территория, язык, население

    История отдельных районов бывшего Древнерусского государ­ства в XIII—XV вв. сложилась по-разному. Северо-Восточ­ная Русь с 1258 г. оказалась в подчинении Джучиева улуса, северо-западные земли (Новгородская, Псковская, отчасти Тверская) остались независимыми. Юго-западные земли, подвергшиеся разорению монголо-татарами, которые в 1240 г. взяли Киев, Каменец и другие города, сумели сохра­нить свою государственность в течение столетия после этого. Галицко-Во-лынское княжество, ослабленное, но не сломленное нашествием, пыталось отобрать у монголо-татар Киевщину.

    Западные и юго-западные земли вошли в состав Литовского княже­ства, что было предопределено крайне неблагоприятными внешнеполити­ческими условиями. Агрессия Тевтонского и Ливонского орденов с севера и северо-запада, ордынских ханов — с юга и юго-востока вынуждали не­которых русских князей и верхушку боярства искать защиты. Северо-Восточная Русь, как и остальные районы бывшего Древнерусского госу­дарства, переживавшая период феодальной раздробленности, с одной стороны, и разорения в результате установления монголо-татарского ига, с другой,— не могла оказать действенной помощи населению западных и юго-западных земель Древнерусского государства.

    Стремлению русского населения обезопасить себя от агрессии с севера и юго-востока отвечала политика Литовского княжества, на протяжении XIII—XIV вв. предпринимавшего активные военные усилия для инкорпо­рации русских земель1

    Серединой XIII в. датируется заключение первых соглашений русских земель с Литвой, хотя окончательное вхождение их в Литовское княже­ство произошло значительно позднее: Волынской земли — в 1340—1569 гг., Киевской — в 1363—1569 гг., Подольской — в 1363—1430 гг. (а в XV в.— ее  восточной  части),   Чернигово-Северской — в   1360—1490  гг.,  Полоцкой — в XIV в., Витебской — в конце XIV в. и др. Все эти земли при­надлежали к высокоразвитым районам Руси, не попавшим под иноземное иго2, но страдавшим (наиболее северные районы, будущая Северная Белоруссия) от агрессии Тевтонского и Ливонского орденов и (наиболее южные районы, будущая Украина) от нападений Орды и Крыма.

    Вхождение русских земель в состав Литовского княжества3 предопре­делило главную особенность этого политического образования, отныне получившего название Великого, а именно: «синтез раннефеодальных институтов незавершенного феодализма коренной Литвы с развитыми институтами феодально-раздробленного строя»4 подчиненных ей земель Западной и Юго-Западной Руси.

    В зависимости от условий перехода русских земель в Литовское кня­жество (прямого захвата отдельных районов, признания русскими князья­ми власти литовских князей или призвания местным боярством литовских князей на тех же условиях, на которых княжили русские) варьировался статус этих земель.

    Важно лишь подчеркнуть, что вышеназванные территории Древнерус­ского государства, в особенности наиболее развитые, сохранили единство даже в пределах Великого княжества Литовского. Они по-прежнему на­зывались «землями» (термин подчеркивал их внутреннее политико-геогра­фическое единство), некоторые из них по традиции сохранили даже собственных князей (в частности, Киевская земля)5. Наиболее высоко­развитые княжества сумели добиться сохранения «старины», т. е. тех же условий, на которых призывались русские князья.

    Это, в частности, относится к Полоцкой и Витебской землям. Обстоя­тельства перехода первой из них в состав Литовского княжества неиз­вестны. В середине XIII в. здесь княжил литовский князь Товтивил, за­тем Гердень, после чего временно утвердился князь Изяслав. Принято считать, что в начале XIV в. какой-то литовский князь подчинил По­лоцк  верховной  власти  рижского  архиепископа,  но  ливонские  рыцари

    перепродали верховное право на Полоцк литовцам. Тем не менее в По­лоцке XIV в. сохранились князья: Воинь, брат Витеня и Гедимина, и позднее Андрей Ольгердович, принявший титул великого князя. Лишь в конце XIV в. Полоцком стали управлять наместники литовского князя Витовта. Именно этим временем и следует датировать потерю Полоцком самостоятельности6. В это же время лишился независимости и Витебск, также ставший наместничеством. Важную роль в переходе Витебска в состав Литовского княжества сыграл брак Ольгерда с дочерью князя Ярослава Васильевича7

    Предпосылкой вхождения в Великое княжество Литовское Киевской земли было ослабление Киева в результате монголо-татарского нашествия. В 1300 г. митрополит покинул Киев и переселился во Владимир. Вслед за Максимом жители города потянулись в Брянск, Суздаль и другие города Северо-Восточной Руси8.

    Во второй половине XIV в. Киевская земля потеряла независимость. Она стала уделом сына Ольгерда Владимира. С 1395 по 1440 г. здесь сменились литовский князь Скиргайло (правил один год), наместники Иван Олгимунтович Гольшанский, Михаил Иванович. В 1440—1455 гг. «государем отчичем киевским» был князь Олелько (Александр) Влади­мирович, а с 1455 по 1470 г.— его сын Семен. В 1470 г. Киев был пре­вращен в воеводство — «и так князство Киевское в воеводство есть обер-нено»9. Тем не менее в глазах константинопольского патриарха Киев сохранил роль центра Руси. Патриарх Максим 14 июня 1481 г. называл его «богоспасаемым градом, он же наречется мати градовом Руское зем­ли, а не инако» 10.

    При вхождении Волынской и Витебской земель в состав Литовского княжества большое значение имел династический союз Любарта и дочери владимирского князя Андрея Юрьевича. В 40-е годы XIV в. Волынь пере­ходила из рук поляков в руки литовцев, власть последних утвердилась на Волыни в начале 80-х годов XIV в., но не полностью. Часть Подолья захватил Ягайло, Свидригайло уступил Польше Подолье в ходе феодаль­ной войны 30-х годов XIV в.11 Соседнее с ним Галицкое княжество находилось в составе Польши с 1349 по 1370 г., Венгрии — с 1379 по 1387 г. и снова Польши — с 1387 по 1772 г.

    Более отсталые в экономическом и политическом отношении Подвин-ские и Поднепровские земли вошли в Литовское княжество в качестве

    великокняжеских владений. Это были Черная Русь, область в бассейн левых притоков рек Немана и Свпслочи (Новгородок, Волковыйск, Сло ним, Здитов и Гродно). В этих районах было довольно значительно  литовское население, так что в актовых источниках XV в. районы Нов  городка (Новогрудка) и Гродно иногда назывались литовскими. Земли  Черной Руси со времен сыновей Гедимина, каждый из которых получи, удел, делились на Виленскую и Трокскую половины.

    Великокняжескими владениями стали и Поднепровские земли Свислочь, Любошаны, Бобруйск, Кричев, Пропойск, Чичерск, Горволь Речица, Мозырь, Бчичь. С 1358 г. они зависели от «ключей» виленского и трокского, а также великокняжеской казны — «скарба» 12. Поднепров ские волости включали и бассейны рек Сож, Березина и нижняя При пять.

    Минская земля вошла в Литовское княжество либо при Гедимине, либ вскоре после его смерти. За исключением краткого времени, когда он бы; дан Скиргайле в придачу к Трокам, Минск в качестве великокняжеского двора «тянул» к Вильнюсу.

    Подляшье, включавшее Вельск, Мельник, Дорогичин, Берестье, Коб рин и Каменец, вошло в Литовское княжество при Гедимине и испытало в конце XIV — начале XV в. процесс феодального дробления. Берестей екая земля оказалась в составе Трокского воеводства, выделились Доро гичинская земля с Мельником, Вельская и Каменец, получивший назва ние Литовского. Около 1513 г. из Вельского, Дорогичинского и Мельник ского поветов было сформировано Подляшское воеводство.

    Особое положение в Великом княжестве Литовском сохраняло Кобрин ское княжество, выделившееся в 1286 г., когда этот район составлял часть Волынской земли. Князья удержались и в некоторых районах По лесья, где в XII—XIII вв. в результате феодального дробления образова­лось несколько самостоятельных княжеств: Туровское — на Припяти Пинское — на р. Пине, Слуцкое — на р. Случи, левом притоке Припяти Клецкое — на верхней Лани. Из местных правителей наиболее известен Давыд Дмитриевич Городецкий, основатель Давыд-городка, женатый не дочери Ольгерда Марии. До 1392 г. существовало независимое Слуцкое княжество, позднее Слуцк был присоединен к Киевской земле. Слуцкое княжество сохранило ту особность, которая ранее была характерна для Киевской земли. Здесь и после установления наместничества в Киеве оставались местные князья13. Слуцк вместе с Копылем выделился после смерти Владимира Ольгердовича (1440 г.) в качестве удела его сына Олельки и его наследников (Семена, Михаила, Семена, Юрия и Семена).

    В Полесье получали земли и переезжавшие из Северо-Восточной Руси князья. Так, Иван Васильевич Ярославича, правнук Владимира Андрее­вича Серпуховского, в 1456 г. получил Городок, Клецк, Рогачев, которы­ми в конце XV — начале XVI в. владел его сын Федор Иванович Яро­славича.

    В бывших древнерусских землях сохранилось прежнее внутреннее административное деление на волости и поветы14.

    В связи с особым положением ряда древнерусских земель в полити­ческом строе Великого княжества Литовского отчетливо прослеживаются давние традиции. Их сохранение стало необходимым принципом полити­ческой деятельности литовских князей. Не в силах воздействовать на устоявшиеся порядки судопроизводства в западных и юго-западных рус­ских землях15, они провозгласили лозунг неприкосновенности традиций. В жалованной грамоте (привилее) Ивану Андреевичу Можайскому от 12 апреля 1456 г. содержится наставление князю: «... суды судить по старому, как у вас издавна пошло, а своих новых судов, а никоторых пошлин новых не уводити». Позднее говорилось: «Мы никому новины не велим уводити, а старины рухати». Великие князья постоянно провоз­глашали лозунг «Старины не рухати» 16.

    Консервации древнерусских традиций содействовал не только способ формирования этого политического образования (где отдельные княже­ства вошли в федерацию), но и его дальнейшая судьба. Кревская уния 1385 г. усилила позиции литовских феодалов, в начале XV в. на всех видных постах в Западной и Юго-Западной Руси оказались литовцы. Позднее в Полоцке наместником был Товтко (Тойто), в Витебске — Рум-•больд, подольским наместником стал Юрий Гедигольд. Укрепление пози­ций литовских феодалов в русских землях Литовского княжества в ре­зультате Городельской унии 1413 г. способствовало формированию пред­посылок феодальной войны 30-х годов XV в.

    Если в Северо-Восточной Руси феодальная война завершилась упроче­нием единодержавия, выразившегося в том, что великий князь москов­ский принял титул «государя» (по определению И. А. Голубцова, «непо­средственного хозяина, владельца17»),  то  феодальная  война  30-х годов

    XV в. в Великом княжестве Литовском привела к иным результатам. Все претенденты на великокняжеский престол в ходе этой войны предо­ставляли или подтверждали уставные грамоты русским землям, упрочи­вая тем самым положение местного боярства и князей. Она способство­вала сохранению децентрализаторских тенденций. Были подтверждены уставные грамоты отдельным землям и городам. Укрепило свои позиции городское население княжества — мещане, которые в бытность Свидри-гайлы великим князем получили подтверждение прежних прав. Чтобы сохранить в своем составе вновь присоединенные исконно русские земли, прослойке господствующего (в основном инонационального) класса Ли­товского княжества пришлось пойти на большие уступки политическим и социальным силам протобелорусского и протоукраинского общества. С этим процессом не мог не считаться и Казимир, как и его непосредст­венные предшественники, подтвердивший все права местных феодалов. Общеземский привилей 1447 г., способствуя консолидации класса феода­лов, закрепил тем не менее существование остатков внутренней само­стоятельности русских областей, предоставив феодалам-государям право суда над своими подданными, он ослабил позиции государственной вла­сти, подняв роль некоторых феодалов. Закрепление права суда за отдель­ными землевладельцами показывает, что Великое княжество Литовское б силу особенностей своего политического строя шло по пути, противо­положному Великому княжеству Московскому, но близкому к развитию Польши18. Между тем глава Литовского княжества носил титул, восхо­дящий к древнерусскому,— титул «осподаря» 19.

    ский В. И. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1956—1957 годов). М., 1963, с. 69, 71; ср.: Черепнин Л. В. Новгородские берестяные грамоты как истори­ческий источник. М., 1969, с. 138). В Киеве сохранялся и древнерусский собира­тельный термин «господа». Его встречаем в духовной Андрея Владимировича, внука Ольгерда от 16 июня 1446 г.: «...и иных господы нашее старцев много» (АЗР, т. 1, № 49, с. 59—60). Распространение термина «государь» после феодаль­ной войны постепенно сокращается. К концу XV в. он как титул применяется ис­ключительно к великим князьям. Одновременно этим же словом обозначается хо-лоповладелец. землевладелец, владелец пожни, хозяин тиуна, как об этом можно судить по Судебникам 1497 и 1550 гг. (Хорошкевич А. Л. Из истории великокня­жеской титулатуры в конце XIV — конце XV вв. (на примере Московского кня­жества и Русского государства).— В кн.: Русское централизованное государство: Образование и эволюция. М., 1980, с. 26—29; Судебники XV—XVI веков. М.; Л., 1552, с. 27, 161—163, 172, 173). О ходе и результатах феодальной войны в Северо-Восточной Руси см.: Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного го­сударства в XIV—XV веках. М., 1960, с. 743—813.

    Таким образом, национальная борьба, когда правящим классом была ничтожная по численности часть одних только литовских феодалов, спо­собствовала сохранению остатков политического самоуправления. Тради­ции стали энергично ломаться лишь тогда, когда во главе государства наряду с литовскими феодалами стали белорусские и украинские магна­ты. Это произошло на протяжении первой половины XVI в., причем под влиянием не только внутренней политической борьбы, но и напряженной борьбы Русского государства за воссоединение древнерусских земель.

    Стремясь сохранить русские земли в составе Великого княжества Ли­товского и учитывая печальный опыт «восстания Глинского», литовская великокняжеская власть стала шире привлекать белорусских и украин­ских магнатов к управлению государством. В ответ на это магнаты все­мерно укрепляли государство, стремясь удержать только что полученные привилегии. Ради этого они не только отказывались от православия, но и охотно вводили различные политические новшества.

    Неудача внешнеполитической программы Великого княжества Литов­ского при Витовте (стремление быть центром объединения русских зе­мель) к середине XV в. привела к постановке иной цели — сохранения прежних границ Литовского княжества под властью литовских князей и удержания его в составе русских земель, для которых заметным при­тягательным центром становилось Московское княжество.

    Предоставляя правящему классу право суда над тяглым населением, литовские князья пытались создать преграду на пути воссоединения рус­ских земель с Московским княжеством, а после 1478 г.— с Русским го­сударством. Эта мера оправдывала себя лишь на протяжении полувека, после чего она стала недостаточной.

    Древнерусские традиции пронизывали не только политическую жизнь западных и юго-западных русских земель. Население этих территорий бережно хранило устоявшиеся принципы материальной и духовной куль­туры. Старыми путями продолжалось развитие социально-экономических отношений. Для того чтобы выяснить их существование, попытаемся срав­нить институты, сохранившиеся в Великом княжестве Литовском, с теми же или аналогичными институтами Древней Руси, с одной стороны, и будущей Великороссии, т. е. северо-западных и северо-восточных рус­ских земель: Новгородской, Псковской, Тверской, Московской и др.,— с другой.

    Предпосылкой сохранения древнерусских традиций было и поддержа­ние экономических, политических и культурных связей отдельных земель, входивших в состав Дневнерусского государства в XIV—XV вв. В на­стоящем разделе речь пойдет о тех землях, которые позднее, в XVI— XVII вв., получат название белорусских и украинских. Процесс форми­рования последних, некоторые признаки которого можно обнаружить в XIV — начале XVI столетий, к концу XV в. приобретает более закончен­ный вид. Такие признаки народности, как общность языка, территории, некоторые элементы общности хозяйственной жизни, существуют на про­тяжении всего изучаемого времени, однако в XIV—XV вв. сохраняется общность языка и культуры, близких к древнерусскому, общерусское самосознание. Становление белорусской и украинской народностей проис-

    ходило параллельно становлению другой народности — будущей велико­русской. В центре внимания автора — те черты социального развития, которые роднят эволюцию этих земель с другими древнерусскими земля­ми, в частности Северо-Запада и Северо-Востока Руси, те древнерусские традиции, которые лежат в основе социальных отношений всего славян­ского Восточноевропейского региона.

    Население западных и юго-западных земель Древнерусского государ­ства в XIII—XV вв. унаследовало от единой древнерусской народности язык летописей, выразительный, живой и образный, язык юридических памятников, точный и краткий, сохранивший не только «канцелярские» обороты речи Древней Руси, но и ее разговорную речь. Древнерусский язык послужил основой для формирования трех восточнославянских языков — великорусского (русского), украинского и белорусского. Иссле­дователи XIX в. датировали сложение этих языков XIV веком20; в на­стоящее время принято считать, что сложение их происходило на протя­жении XIV — первой половины XV в., но об украинском и белорусском языках как сформировавшихся можно говорить лишь со второй полови­ны XV и даже конца XV в.21 Большим препятствием для уточнения хронологии формирования этих языков является отсутствие точных да­тировок памятников, на основании которых делаются столь ответствен­ные выводы22. Датированные памятники восходят преимущественно к концу XV — началу XVI в., и в это время действительно можно говорить о   формировании   независимых   украинского   и   белорусского   языков.

    На каком же языке говорило население будущих украинских и буду­щих белорусских земель в XIV — первой половине XV в.? Для XIII в. этот вопрос не встает. Ясно, что в это время население по-прежнему пользовалось древнерусским языком. Общность языка у западной и юго-западной ветви восточных славян сохранялась и в XIV — первой поло­вине XV в., однако языка уже недревнерусского.

    Характеризуя язык юридических памятников (а это основной источ­ник знаний о языке XIV — первой половины и даже второй половины XV в.), некоторые исследователи называют его белорусским деловым языком или славянским канцелярским23. Подчеркивается, что этот язык

    играл такую же роль в пределах Великого княжества Литовского, что-и латинский в таких странах, как Франция,    Польша, Англия и т. д.

    С такой характеристикой и определением функции этого языка труд­но согласиться. Неосновательно сравнение языка юридических памятни­ков земель Украины и Белоруссии XIV—XV вв. с латынью. Канцеляр­ским языком может быть назван только тот, который употреблялся ис­ключительно для написания тех или иных юридических памятников, но не использовался в быту в качестве разговорного. Таким языком по праву может быть названа латынь для ряда стран Европы, в том числе и для земель Украины и Белоруссии, когда она стала применяться там в этом качестве. Однако в западных и юго-западных районах Древнерус­ского государства один и тот же язык служил в качестве разговорного и в качестве языка юридических памятников (наиболее ясно показывают это многочисленные судные дела, сохранившие высказывания истцов, за­писанные с их голоса, а потому и наиболее выразительные и близкие к разговорной речи). Для земель будущей Украины и Белоруссии можно говорить о «канцелярском языке» в той же степени, в какой этот послед­ний термин употребим по отношению к Русской Правде, Псковской и Новгородской судным грамотам, Судебникам Русского государства и т. д.

    Вернемся к национальному определению языка населения древнерус­ских земель Великого княжества Литовского в XIV—XV вв. В нем по­явились особенности, отличавшие его от языка других районов Руси и самого древнерусского языка24, но эти особенности еще не локализова­лись между будущей Украиной и Белоруссией, они были во многом об­щими для населения всех изучаемых районов25. Пожалуй, по нацио­нальной и временной принадлежности его можно было бы назвать средне­вековым западнорусским языком или старобелорусско-украинским, имея в виду, что в недалеком будущем, т. е. в конце XV и окончательно на протяжении XVI и XVII вв., на его основе сложатся украинский и бело­русский языки. М. Н. Тихомиров в соответствии с источниками называл его «русской мовой» и для XV—XVII вв. Может быть, это и есть наибо­лее удачный термин.

    Для данной темы важна, пожалуй, не дефиниция языка, на котором

    говорило население будущих белорусских и украинских земель, а его тесная связь, не менее тесная, чем в Москве, Новгороде, Рязани, Твери, с древнерусским языком.

    Источниками, по которым можно судить о сохранении древнерусских традиций в различных сферах, служат уставные грамоты отдельным зем­лям, жалованные грамоты великих князей, русских князей и их намест­ников, судные дела, в небольшой степени летописи, памятники искусства и материальной культуры26.

    Распределение их во времени и в пространстве крайне неравномерно. Лучше изучены раннесредневековые памятники материальной культуры Южной Руси27. Новгородские, псковские и общерусские летописи содер­жат отрывочный материал относительно внутреннего развития южнорус­ских и западнорусских районов. Они, как и памятники дипломатических сношений (последние с 80-х годов XV в.), характеризуют в основном связи этих земель с северо-западными и северо-восточными. Жалованные грамоты светским владельцам сохранились по преимуществу в составе метрики Великого княжества Литовского и содержат материал середины и второй половины XV в.28 Более древнюю основу имеют жалованные грамоты церковным феодалам, большинство же датировок, содержащихся в этих грамотах, оспаривается исследователями, которые по праву счи­тают их произведениями конца XV — начала XVI в.

    Выдача сохранившихся уставных грамот тесно связана с общим по­литическим и особенно внешнеполитическим положением Великого кня­жества Литовского, той или иной земли в частности. Киевская земля по­лучила уставную грамоту в начале XVI в.— в то время, когда на Киев как столицу Древнерусского государства стал претендовать великий князь всея Руси, борясь за воссоединение в Русском государстве всех древне­русских земель29. Борьба за Киев осложнялась и тем, что попытку его захвата в 90-е годы XV в. предпринял крымский хан Менгли-Гирей, который в начале XVI в. провозгласил: «Киев пак в опришнину мой» 30. В целях удержания Киева в составе Великого княжества Литовского ли­товским властям представлялось целесообразным закрепить старые при­вилегии Киевской земли в лице ее бояр, земян и мещан.

    Выдача уставных грамот Витебской и Полоцкой землям (1503 и 1511 гг.) рассматривалась как важное идеологическое мероприятие в годы войн Русского государства за возвращение древнерусского насле­дия. Эти войны самым непосредственным образом затрагивали жителей Полоцкой и Витебской земель, почему великокняжеской литовской власти необходимо было заручиться сочувствием местных феодалов и мещан.

    Сохранившиеся до нашего времени уставные грамоты, как показал И. Якубовский31, являются памятниками не только начала XVI, но и XIV и XV вв. Он выделил в них несколько слоев, наиболее древний вос­ходит к «ряду» горожан Полоцка и Витебска, вернее боярства этих го­родов с князьями, второй — ко времени присоединения земель к Велико­му княжеству Литовскому, третий — ко временам феодальной войны, четвертый — к началу княжения Казимира, пятый — к началу княжения Александра. Таким образом, «слоеный пирог», который представляют из себя уставные земские грамоты, позволяет судить о социально-экономи­ческом и политическом строе бывших древнерусских земель начиная с XIV в. Обращает на себя внимание тот факт, что уставные грамоты име­ли самые северные и восточные территории Великого княжества Литов­ского — земли Полоцкая, Витебская, Смоленская и Киевская, а также наиболее западная окраина восточнославянской территории — Волынь. Дело не только в том, что эти земли были наиболее развитыми террито­риями Древнерусского государства, но и в особенностях их географиче­ского положения. Окраинное расположение и близость большей части их к Русскому государству создавали возможность более легкого выхода из состава Великого княжества Литовского и заставляли поэтому литовскую власть тщательнее соблюдать старые порядки и обычаи, чтобы тем самым не возбуждать недовольство местного населения.

    В силу этих особенностей прежнее политическое положение и старые порядки управления в этих наиболее восточных районах Великого княже­ства Литовского сохранились дольше.

    Бывшие окраины Древнерусского государства раньше вошли в состав Литовского княжества и на несколько иных условиях. О сохранении древнерусских традиций в этих районах можно узнать из многочислен­ных жалованных грамот, позволяющих заглянуть в глубь социального устройства этих земель. Если о социальном строе Полоцкой, Витебской, Киевской земель данных довольно мало — непосредственные задачи управления ложились на местные власти, а местные архивы частично сохранились лишь с 30-х годов XVI в.,— то эти земли управлялись ве­ликокняжескими урядниками, распоряжения которым и их отчеты отло­жились в великокняжеском архиве — так называемой Литовской метрике.

    Поэтому жалованные, указные и уставные грамоты Подвинским и Поднепровским волостям позволяют судить главным образом о сохране­нии древнерусских традиций в области социальных отношений, тогда как уставные грамоты Киевской, Полоцкой и Витебской земель — о древне­русских традициях политической жизни.

    Эту диспропорцию, обусловленную степенью сохранности источников, в свою очередь зависящую от особенностей политического положения той или иной территории в пределах Великого княжества Литовского, нужно иметь в виду при конкретном рассмотрении того или иного вопроса.

    Материальная культура

    Природные условия, в которых развертывалась деятельность трудово­го населения будущих белорусских и украинских земель, немногим от­личались от условий древнерусского времени. Пожалуй, лишь более ред­кими стали леса, уничтожавшиеся отчасти в результате войн, отчасти под напором новых поселенцев, вырубавших их для заведения пашни32, а с конца XV в.— для производства золы на экспорт. Однако в целом географические условия не изменились. По-прежнему большую часть земель Белоруссии и часть Севера Украины занимали леса 33.

    Несмотря на последствия монголо-татарского нашествия, вызвавшего застой в развитии населенных пунктов (больше всего это касается горо­дов, пострадавших в первую очередь34; застой заметен и на селищах, площадь которых в послемонгольское время резко сократилась), тради­ции материальной культуры сохранились.

    Сельское хозяйство независимо от района (хотя земли будущих Бело­руссии и Украины резко разделялись по своим географическим условиям) оставалось прежним, его ведущей отраслью было земледелие. Среди воз­делываемых культур, как и в Древней Руси, много злаковых — пшеница, овес, ячмень, пшено, просо, жито. Сеялась гречиха, горох, в более север­ных районах — лен. К середине XVI в. в сельском хозяйстве прочно утвердилась паровая система. В документах упоминается «паренина». Для яровых культур употреблялись, как и в Северо-Восточной Руси, на­звания «ярь, ярины, ярицы».

    Сельскохозяйственный инвентарь претерпел некоторые изменения сравнительно с древнерусским. Усовершенствовался плуг; хотя лемех и имел ту же величину, что и домонгольский, но конструкция его несколько изменилась. Несколько иные пропорции сравнительно с древнерусскими получили серпы и косы. Исследователь этого вопроса С. А. Беляева пи­шет, что «основные достижения древнерусских земледельцев не только не были утрачены, но и получили дальнейшее развитие» 35.

    Благодаря сохранению традиции и некоторым усовершенствованиям стало возможным преодолеть последствия монголо-татарского нашествия и обеспечить новый подъем хозяйства на юго-западных землях Руси, за­метный с 60-х годов XIV в. На протяжении второй половины XIV—XV в. площадь освоенных для сельского хозяйства земель постоянно расширя­лась. Происходила распашка лесов, пущ, «островов». Место «ловов» в Белоруссии в середине XV в. занимали села. «Приробливаются» новины, получающие, как и на северо-востоке, название «роспаши». Динамика развития сельского хозяйства как на западе, так и на северо-востоке бывшего Древнерусского государства схожа. Особенно заметный рост земледелия происходил в обоих районах в конце XV в. В жалованных грамотах этого времени постоянно встречается разрешение «расширить» предоставляемые земли, т. е. осваивать новые участки. Так, Федор Ива­нович Ярославича передал село Остров с правом «держати и ужывати, разробаючи себе пахати»36. Процесс освоения земель на Украине был остановлен запустением в результате нашествия Менгли-Гирея.

    Как и в Древней Руси, значительное место в хозяйстве занимали пчеловодство и бортничество, в конце XV в. имевшие, пожалуй, большее значение на белорусских и украинских землях, нежели на великорусских. Борти, бортные «входы», «уходы» (великорусские ухожаи) и «улей» часто называются в составе владений. О роли этих отраслей хозяйства говорит существование медовой дани37.

    Традиционный характер носили животноводство и птицеводство. В ис­точниках наиболее часто упоминаются овцы, а также гуси и утки. Важ­ную часть владений составляли сеножати. Рабочий скот, как и в Древ­ней Руси, носил название «гауядо» 38.

    Подсобными промыслами оставались охота и рыболовство. На реках, в особенности в феодальных хозяйствах,   забивались ёзы,   зимой ходили

    на реку с пешней39. Среди предметов охоты первое место занимали пуш­ные звери, которые сдавались феодалам в виде дани. Охота на кабанов, вепря, лося считалась привилегией феодалов. «По всему великому князству нигде панские мужики ловов своих не мают»,— говорилось о Любече в 1499 г.40

    Охота на мелкого зверя в имениях феодалов не запрещалась. В жа­лованной Илье Вячкевичу на земли в Луцком и Владимирском поветах (подложной конца XV в.) говорилось: «А в тых именях следу не гонити... а пана Ильиным людем следу не брати». Население переданных феода­лам земель (в Пинской волости, например) освобождалось от участия в охоте на крупного зверя: «в облаву не ходить». Часть зависимого насе­ления несла «ловецкую службу»41.

    Железоделательное производство по-прежнему было занятием сельско­го населения. Следы его (в виде горнов, криц, шлаков) обнаруживаются повсеместно. Способ получения стали был тождественным домонгольскому, равно как и техника изготовления железного инвентаря (материал из Любеча и Озаричем). Это свидетельствует об общности развития тради­ций металлообработки на всей территории Восточной Европы42.

    Основной единицей сельского поселения был двор, или «дворище». Термином «дворище» в Пинском повете обозначалась усадьба зависимого крестьянина с прилегающими к ней угодьями43.

    В западных и юго-западных районах Руси сохранилось древнее на­именование сельского поселения— «село», с течением времени смененное на северо-востоке другим — «деревня». Слово «село» в Великороссии ста­ло применяться для иного типа поселения, как это доказал С. Б. Весе-ловский44. Сами селения удержали старинные названия даже в том слу­чае, если они были перенесены на другое место. Центрами поселений феодалов были имения45.

    Для массовой застройки характерны такие же, как и в Древней Руси, наземные и несколько углубленные жилища столбовой и срубной кон­струкции. В некоторых местах (Выдубичи, Комаровка, Озаричи) были обнаружены наземные жилища с подклетом. Традиции жилищного строи­тельства хорошо прослеживаются в с. Комаровка, существовавшем непрерывно с XI но XV в.46. Из письменных источников известны названия жилищ — хоромы, дома со светлицей и сенями, усадьбы феодалов и дво­ры, огороженные тыном и расположенные в ряд. Названия отдельных частей двора и жилищ были общими, как правило общеславянскими47.

    Все славянские земли, находившиеся в XIV—XV вв. в составе Вели­кого княжества Литовского, изобиловали городами. На территории буду­щей Украины располагались центры ремесла п торговли, не только внут­ренней, по и внешней, большая часть которых существовала и в Древней Руси48 — Киев, Владимир-Волынский, Вручий, Вышгород, Житомир, Звенигород, Каменец, Канев, Кременец, Луцк, Чернигов и другие, на тер­ритории будущей Белоруссии — Полоцк, Витебск, Борисов, Друцк, Дуб-ровна, Изяславль, Клецк, Копысь, Логожск, Лукомоль, Минск, Невель, Орша, в Полесье — Высоцк, Давыд-городок, Мозырь, Пинск, Туров и, наконец, в Черной Руси — Волковыйск, Гомель, Здитов, Гродно, Слоним, Турийск, Повгородок и др. Условия их развития в Великом княжестве Литовском существенно отличались как от древних, так и от современных им на северо-западных и северо-восточных русских землях.

    В ремесле также наступили некоторые перемены. В городском гончар­стве в XIV—XV вв. в отличие от сельского, где применялся ручной круг легкого и тяжелого типов, входит в употребление высокопроизводительный ножной49. Набор ремесленных специальностей, типичный для средневе­кового города, напоминает и древнерусский. В Минске конца XVI в. упо­минаются кравцы (древнерусские — швецы), кушнеры (скорняки), кова­ли (кузнецы), чеботари (сапожники), золотари (литейщики). Как и в каждом средневековом городе, многочисленными были ковали и чеботари. Об отделении городского ремесла от занятий сельским хозяйством, даже подсобным, свидетельствует появление хлебников, пекших хлеба и калачи на городской рынок50.

    Города Западной и Юго-Западной Руси под воздействием монголо-та­тарского ига на будущих украинских землях и на Северо-Востоке Руси оказались отрезанными от путей международной торговли, что серьезно повлияло на темп их развития. Ведущей отраслью городского ремесла оставалось, как и в Древней Руси, производство потребительских това­ров. Предметы бытового назначения имели типологическую близость к древнерусским. Так, горшки настолько похожи по формам, что лишь в

    недавнее время удалось обнаружить группу керамики XIV—XV вв., кото­рую раньше постоянно относили к XI—XII вв.51

    Чаще всего в источниках упоминаются швец и кожемяк52. Развито было и производство оружия: существовали лучники и стрельники. Вооружение, состоящее из боевых топоров, копий, сабель, луков и стрел было традиционным. Как и в Северо-Восточной Руси, в Великом княже­стве Литовском в середине XV в. к этим видам оружия добавились пан­цирь, пушки, секиры (сокера, секера). Таким образом, совершенствова­ние вооружения на базе древнерусского шло приблизительно одним темпом н в том же направлении в разных частях Древнерусского госу­дарства 53. Одинаково назывались и воины-стрельцы54.

    В оборонном зодчестве, и прежде всего городском, развивались прие­мы, унаследованные от Древней Руси. Стены укрепленных городов строи­лись из одного или нескольких рядов деревянных срубов, часть их — так называемые городпн — засыпались землей, часть — клети — перво­начально оставались пустыми. Примером такого строительства может служить замок Сокилец на Южном Буге. Такими же принципами строи­тельства укреплений руководствовались и зодчие Северо-Востока Руси, воздвигавшие стены из косых «тарас» — клетей трапециевидной формы, причем наружная часть стены составлялась из основания трапецииS5. Строились на Северо-Востоке и городни56.

    Города этого региона в значительной степени, как п раньше, сохраня­ли свой сельскохозяйственный характер, то же самое можно сказать и о «местечках». Жители города занимались подсобным сельским хозяйством и владели сельскохозяйственными угодьями. Вокруг каждого города рас­полагались пожни. Уставная грамота киевским мещанам предусматрива­ла сохранение старых порядков пользования землями вокруг города: «А вольно бывало из старины мещанам на болони сено косити и островы за Днепром, чим ся место кормливало»". Мещане беспрепятственно пользовались и лесом вокруг города. Еще Свидригайло дал луцкпм ме­щанам право рубки леса для строительства, кошения сепа и пастьбы скота (Александр подтвердил это пожалование с некоторыми изменения­ми: мещане не имели права валить бортные деревья и добывать из них мед, их право пользования лесом распространялось отныне на владычные, княжеские, панские и земянские владения, которые были пожалова­ны Казимиром, и ни на какие другие). На две мили от города пользова­лись строевым лесом мещане города Владимира и Полоцка58.

    Подсобные занятия сельским хозяйством не составляли особенностей городов изучаемого района, они характерны и для других русских горо­дов, как северо-восточных, так и северо-западных59. Возможно, на зем­лях, принадлежавших горожанам, земледелие велось силами челяди.

    В торговле, основные особенности которой сложились в Древней Руси, в XIV—XV вв. существовали многие обычаи, что и раньше. Специальны­ми мытниками взимались пошлина за провоз товаров — мыто60, также «мыто мостовое»61 и промыто — штраф за неуплату62, померное63, обвестка (пошлина с новоприбылого) 64 осмничее. Последняя пошлина, согласно уставной грамоте киевским мещанам, взималась осмником еже­недельно в каждую субботу «от товару до дензе». Платили его «перекуп-ники», что «на ряду седят и хлебы продают». Таковы же были обязанно­сти осмника в Москве, Твери и Новгороде65.

    58            АрхЮЗР, Киев, 1869, ч. 5, т. 1, № 5, с. 20, 24 июля 1502 г.; № 6, с. 29, 17 июля

    1509 г.

    Из Древней Руси происходят и меры товаров: кади, коробьи, бочки для тех, которые измерялись объемами; безмены и пуды — для весовых локти п аршины — для материи, импортных сукон в первую очередь.

    Сходные социально-экономические условия порождали и сходные яв­ления в области денежного дела и денежного обращения. В XIV—XV вв. на западные и юго-западные русские земли серебро поступало тем же самым путем, что и в остальные русские земли, т. е. с запада и северо-запада. На это ясно указывает надпись на одном из так называемых новгородских слитков — «Павел рижянин». Импортное серебро в белорус­ских и украинских землях в это время, как и в XII—XIII вв., перелива­лось в слитки. При этом черниговские слитки очень близки по весу нов­городским. Черниговские слитки находят в Чернигове, Пскове, Киеве. Обращались в западных и юго-западных русских землях и новгородские слитки. В Киевской земле их находят вместе с джучидскими, ордынскими п русскими монетами Владимира Ольгердовича, в Волынской — вместе с пражскими грошами первой половины XIV в.66

    На территории украинских и белорусских земель обращались и так называемые литовские слитки, которые проникали и в собственно русские земли, как об этом свидетельствует рязанский клад слитков с очень коло­ритными надписями: «Тимошка изрой», «Тивун ми велел», «Витовто» и др.67 Одинаков был обычай их клеймения (вплоть до последней трети XV в.).

    Прекращение чеканки собственных монет, наступившее в так назы­ваемый безмонетный период (вторая половина XII — начало XV в.), за­ставляло изыскивать различные способы замены денег. В качестве одного из наиболее распространенных и долго использовавшихся эквивалентов денег выступали шубы, постоянно входившие в состав княжеских «пожа­лований» их слугам. На украинских землях шубами заменялось даже «весное серебро», как явствует из продажной грамоты Хоньки Васковой, жены Дедьковича, Каленникову монастырю в Перемышльском повете: продавщица согласилась вместо 20 гривен «серебра весного» получить шубы и шкуры лисиц: «платят серебро шубами под брунатным сукном и лисицами... А Губка дал шюбу свою куничюю дорогим сукном брунать-ным пошита за 5 гривен... и еще 12 лисици...» 68. И в судебных реше­ниях, и даже в законодательстве Литвы предусматривалась весьма часто и уплата штрафов «статками», т. е. домашним скарбом.

    По пути контактов славянских земель с Чехией (по Днепру через Юго-Восточную Польшу и Русь и через Черниговскую землю) в украин­ские и русские земли стали проникать пражские гроши (в Галицко-Во-лынской Руси они обращались с XIII в.). В конце XIV — начале XV в. (массовое поступление пражских грошей относится к 1378—1419 гг.69) они стали проникать и в более восточные земли. По путям в Тверь, Псков, Новгород и Рязань найдено 40 кладов пражских грошей на тер­ритории Великого княжества Литовского. Когда Вацлав IV стал чека­нить плохую монету, в качестве счетной единицы в Великом княжестве Литовском утвердился общерусский термин, но с характерным дополне­нием «рубль грошей» 70, соответствовавший 2 копам, или 120 грошам 71. Одна литовская гривна или новгородская приравнивались к копе, 30 пражских грошей соответствовали полтине или малой литовской грив­не. Пражские гроши вновь поступили в обращение на изучаемых терри­ториях в 1489—1495 гг.72

    Наряду с ними здесь же обращались и золотые импортные монеты — золотые угорские, английские нобели, носившие во всех районах Вос­точной Европы одно и то же название — «корабельник» 73. Возрождение чеканки монет в Киеве при князе Владимире Ольгердовиче сопровожда­лось восстановлением техники древнерусской чеканки, характеризующей­ся использованием заготовки для монет из проволоки. Не исключена и возможность приглашения в Киев денежников из Северо-Восточной Руси74.

    В одежде, наряду со старинными, известными еще в Древней Руси сермягами, овчинами, кожухами для челяди и слуг и различными типа­ми шуб (обычная «посполитая белинная», беличья с пухом, «белпнная голая», баранья, лисья, кунья, горностаевая, крытые камкой или таф­той), предназначенными для верхушки общества, получили распростра­нение, как и в Северо-Восточной Руси, торлопы  (беличьи, куньн, горностаевые), охабни, сукни, изготовлявшиеся из импортных тканей — ново-гонского (из Нев-Еглиз во Фландрии), колтришевого (на г. Колчестер в Англии), настрадамского (амстердамского) сукна. Одежда украша­лась пошвой (ср. московское — вошва) 75. Модными украшениями муж­чин были пояса (серебряные и позолоченные). О богатейших боярах Новгорода ливонские купцы в 1331 г. писали как о 300 золотых поя­сах. Из-за такого же, вероятно, пояса в Москве произошел в 1433 г. конфликт, знаменовавший начало феодальной войны76. И мужчины, и женщины из состоятельных сословий украшали свою одежду серебря­ными пуговицами. Женщины носили перстни и прилбицы (вероятно, другое название для височных колец, известных еще с VIII в.). Для ношения денег служили сумки и калиты, иногда приделанные к поя­су77. Традиционными были и столовые принадлежности — скатерти, ручники, котлы, ковши и т. д.

    Основными продуктами питания населения были различные изделия из зерна — калачи, хлебы, крупяные кушанья, обильно снабженные са­лом. Дорогой приправой служил перец, из напитков, как и прежде, наиболее любимыми были мед и привозное пиво78.

    Этот краткий обзор бытовых особенностей показывает, что даже в мелких деталях быт населения отдельных районов бывшего Древнерус­ского государства почти не различался.

    В целом в материальной культуре народов Восточной Европы на про­тяжении XIV—XV вв. было больше объединявших черт, чем разъеди­нявших. Материальная культура того времени выступает в качестве непосредственной преемницы древнерусской. Некоторые исследователи полагают даже, что единая древнерусская культура существовала по крайней мере до конца XIV в.79

    Подъем материальной культуры, оживление торговли со второй по­ловины XIV в.80 способствовали не только упрочению достижений мате­риальной культуры Древней Руси, но и ее совершенствованию и форми­рованию предпосылок для создания национальных культур — белорус­ской и украинской. Более медленная эволюция сельскохозяйственных орудий сравнительно с развитием торговли была, тем не менее, органи­ческим следствием таких особенностей отдельных регионов, к которым приспосабливалось развитие производительных сил. Значительные сдви­ги произошли в области денежного обращения (были приняты к обра­щению иностранные монеты, в частности чешские), их, вероятно, можно косвенно  связать с результатами  тяжкого  ордынского  ига,  на  краткое

    время разорвавшего полностью п на более продолжительное — ослабив­шего экономические контакты юго-западных и западных земель с севе­ро-восточными. Предпосылки формирования украинской и белорусской народностей складывались не только в тесной связи с древнерусской куль­турой и культурой русских северо-восточных и северо-западных земель, по и в известной связи с культурой стран Центральной Европы81.

    Сословия и повинности

    Северо-западные и юго-западные древнерусские земли вступили в эпоху феодализма еще накануне монголо-татарского нашествия. Основ­ные классы и сословия общества после перехода этих районов в состав Литовского княжества не изменились, поскольку славяно-балтийский синтез происходил в основном в государственно-договорной форме82. Положение некоторых прослоек феодалов (в частности, церковных и князей) изменилось к худшему. Исчезли многие князья Рюриковичи. Лишь немногие из оставшихся в XV в. князей в отличие от князей Северо-Восточной Руси могли возвести свое происхождение к легендар­ному Рюрику. Это были Друцкие (сторонники Свидригайлы — Михаил Семенович Болобан, Дмитрий и Василий Семеновичи, Иван Семенович Баба, Иван Семенович Путята), Чернигово-Северские (Михаил Иванович Хотетовский, Патрикий и Александр Звенигородские), Пинские и Волын­ские (Константин Курч и его сын Михаил Ольшанский, Иван Александ­рович Четвертинский, Дмитрий Павлович Городецкий, Федор Козека, Федор Несвижский, Александр Нос, Павел и Андрей Федорович Острож-ские и др.) 83. Наряду с ними большим влиянием пользовались князья Гедиминовичи. В вассальной зависимости от князей находились бояре, получавшие от них земельные пожалования.

    Процесс возвышения в привилегированное сословие носил название «бояриться», а земли, перешедшие в руки бояр, именовались «боярски­ми». Этот процесс был успешным в Галицко-Волынской Руси уже в XIII в. К боярам принадлежали и так называемые «болоховские князья» 84.

    Вслед  за владимирскими князьями Андреем Боголюбским и Всево-

    лодом, галицкими — Романом Мстиславичем и его сыном Даниилом практику наделения населенными землями частных владельцев, полу­чавших права сеньора за службу, князья проводили в XV в. Так, кня­гиня Марья, вдова Семена Александровича Олельковича, со своим сыном Василием Семеновичем пожаловала боярину Даниле Русановичу двори­ще Каплино, "мает (он.— А. X.) службу земьскую с иншыми боярами нашыми пинскими конем служити»85. Великокняжеский боярин Карп Карпович, получивший от Федора Ивановича Ярославича землю Остров под Пинском, обязан был служить ему «как иншие бояре пинские», т. е. «винен... на войну з нами и с потомками нашыми он сам и дети его ездити»86. Ему же, согласно привилею Жигимонта I, должен был служить пинский боярин Прон Оксентьевич Ноздрин, владевший с. Плот-ницы и двумя дворищами в с. Морозовичи. Не случайно все вышепри­веденные примеры относятся к Пинску. Можно указать еще один пример. 13 мая 1507 г. Жигимонт I Старый дал подтвердительную грамоту пин­ским боярам Григорию Прасоловичу и Василию Сачковичу в соответст­вии с жалованной Казимира на их право служить «службою боярскою» вопреки попыткам кн. Юрия Семеновича Пинского вернуть их «в тяг-лы»87. Благодаря особенностям политического и, вероятно, социально­го развития этой земли здесь дольше всего, как и в Слуцке, сохранялась княжеская власть, поэтому и оказался наиболее развитым институт вассалитета князьям.

    Большая же часть бояр обязана была службой самому великому князю. Это были многочисленные русские боярские роды — Глебовичи, Ильиничи, Немировичи, Олехновичи, Митковичи, Володковичи в Витеб­ске; Шиловичи и Гулевичи — на Волыни; Корсаковичи и Радковичи — в Полоцке; Полозовичи — в Киеве88.

    Владения крупных феодалов (дворы или села «со всем с тым, што к тым селам тягпет») характеризовались тем же самым глаголом «тянет», что и в Северо-Восточной Руси89.

    Условия пожалования владений были различными, они даровались либо в отчину, либо в именье, «до живота», т. е. до смерти держателя. В конце XV в. наибольшая часть пожалований была предоставлена «навечно», в связи с чем фонд великокняжеских земель быстро таял. С таким же явлением хорошо были знакомы и феодалы Русского госу­дарства. Земельный голод дал отчетливо себя знать в центре государства уже в конце XV в.90

    Весьма близкими по положению к боярам были земяне. Они были обязаны ходить на войну наравне с боярами (в частности, «землене Волынское и Володимерское земли»), владели «отчинными» землями и «делышцей», являлись возможными свидетелями на суде (как это было на суде Луцкого старосты кн. Семена Юрьевича с луцким мещанином Манцой в 1498 г. или свидетелями княжеских пожалований (киевский земянип Берендей Пименович — свидетель пожалований Б. Ф. Глинским земли Николо-Пустынскому монастырю), получали земли путных людей (так, дорогицкий земянин Андрей Розвей получил земли путных слуг Репок, которые ранее даны были Антонию Греку), сажали на своей земле людей (так, берестейский земянин взял «отбегщину» с вольного человека, жившего у пего и ушедшего «не отповедившеся» 91).

    Сопоставление земян с псковскими и новгородскими земцами и свое­земцами, как бы ни отличались эти термины, заставляет предполагать, что эта низшая прослойка феодального класса существовала значитель­но раньше конца XV в. и была унаследована от времен если не Древ­нерусского государства, то феодальной раздробленности, когда процесс дифференциации в обществе зашел достаточно далеко92.

    Следующая категория населения — мещане, жители городов, которые имели земли вне города и подобно земяиам должны были нести военную службу93. Земельная собственность мещан дополнялась общегородской на леса, выпасы и рыбные ловли вокруг города94.

    Мещане вплоть до введения магдебургского права обычно были осво­бождены от тех повинностей, которые выполняли волостные люди. Их основная обязанность состояла в «доспешной службе». Уставная грамо­та киевским мещанам специально оговаривала: «А города им не руби-ти». Такой же порядок существовал и в Новгороде. Строительство и поддержание городских укреплений в XIII в. вменялось в обязанности князя, затем бояр и земяп. Жители с. Городло на Западном Буге, со­гласно завещанию Владимира Васильковича, были освобождены от этой

    повинности: «... аже будет князю город рубити, а ни к городу» 15 жа­лованной грамоте Александра Кориатовича Смотрицкому монастырю от 17 марта 1375 г. оговаривалось: «... коли бояре и земяпе будут город твердити». В Житомире сооружение городен возлагалось на земли. В Черкасах городовую повинность исполняли жители с. Довмоитова и Ирновы Мошны95. Относительно сооружения киевских укреплений име­ем сообщения киевских послов Жигимонту I Старому. При наместнике Иване Ходкевиче (1480—1482) городничий96 Иван Шепель с помощью населения по днепровских волостей построил стены, разрушенные впо­следствии Менгли-Гиреем. Как правило, строительством киевских оборо­нительных сооружений занимались сельские жители Поднепровских во­лостей (1492—1502 гг., 1508—1510 гг. и т. д.). Лишь в 80-е годы (1484—1485 гг.) при Богдане Андреевиче па «роботу киевскую с топо­ром» было согнано около 20 тыс. человек из поднепровских, подвии-ских, торопецких, великолуцких волостей97. Зато городские жители обязаны были принимать участие в городском блаюустройстве: «А мо­сты им городскии мостити». Мещане Витебска «мост мощивали перед своим двором каждый пяти топорищ» 98. Сходный порядок существовал и в Новгороде, где каждая из городских улиц по разверстке была ответ­ственна за мощение не только своей улицы, по и прилегающих райо­нов — торговых и центра. В городах Западной и Юго-Западной Руси существовала должность мостовничего, под руководством которого и осуществлялись работы по мощению улиц. В Пскове работами по моще­нию городского центра руководил посадник99. В конце XV — начале XVI в. вместо повинности, исполняемой самими мещанами, был введен денежный сбор. Так, борисовский мещанин Сопроп должен был запла­тить 80 коп мостовничего 100.

    Источники, свидетельствующие об обязанностях мещан, показывают, что наряду с волостными людьми они иногда привлекались к таким тру­доемким делам, как строительство городских укреплений («городовая работа») и поставка подвод. Когда Мартин Гаштольд купил дом у меща­нина Рога в Киеве, он получил право не платить конные пепязи с од­ной корчмы, клеточные — с одной клетки, «а и подвод и инших всих поплатков местских и разметов не надобе ему давати и послов не поднимати»101.  Мещане  г.  Слонима  ездили  с  неким  Копачем  в   «ловы»   и «хмели... дирали к Деречицу» 102.

    Пинским мещанам при княгине Марии, жене Семена Александрови­ча, приходилось давать «коляды» и «ральцы», поставлять ей подводы (верховые и возовые), а пинским наместникам предоставлять по 12 греб­цов, платить «до обмены» в Кнутове и Нобле, платить за аренду корчем по 150 коп грошей вместо существовавшей ранее цены — 2 копы и 2 гроша. Лишь 24 марта 1501 г. были восстановлены старые порядки, впрочем ненадолго. Согласно судной грамоте пинских мещан с кн. Фе­дором Ярославичем, выданной Александром 10 июня 1501 г., последний получил право продавать корчмы по своей цене. В случае несогласия он мог отдавать их другому103.

    В конце XV в. весьма часты были конфликты мещан с волостными людьми и с городскими властями по поводу исполнения мещанами этих повинностей. В конце XV в. по требованию луцких мещан Александр освободил их от «даванья подвод», что было введено Иваном Ходкеви-чем, и от устройства прудов («сыпанья став»), дорожных работ (гати на Стыре), что было нововведением Олизара Шиловича104. Казимир в свое время освобождал луцких мещан от обязанности предоставлять под­воды с возами луцкому старосте в том случае, если он выступал в воен-ныи поход , однако в конце века мещане снова оказались вынужден­ными временно исполнять эту обязанность.

    Борьбу за освобождение от подводной повинности вели мещане мно­гих городов. Витебские мещане пытались переложить большую часть этой повинности на кожемяк. Одними из наименее удачливых оказались мещане г. Борисова. Если при Витовте Борисовская волость была полно­стью освобождена от подводной повинности, то при Казимире она долж­на была исполнять ее в течение 10 недель, а город — только 3. Александр в 1494 г. по жалобе волости уменьшил ее повинности до 10 недель, а по­винности города увеличил до 6. В 1541 г. волощанам удалось добиться возвращения старого положения начала XV в.106.

    В 1525 г. мещане Берестья были освобождены от всех повинностей на 10 лет, т. е. от городской работы, уплаты «серебщины, ордынщины, капщизны и воловщизны», от предоставления подвод на 2 года, за ис­ключением послов 107.

    Несомненно, тяжелые натуральные повинности, лежавшие на меща­нах (мещане г. Чуднова под Киевом должны были «жита жати и сена косити», а Киева — косить сено  «под борком», сыпать  «став» — запру-

    ду) 108, препятствовали их торгово-ремесленноп деятельности, создавая одну из предпосылок упрочения позиций феодалов в области торговли. Переход городских владений в руки феодалов в конце XV в. сопровож­дался освобождением последних ото всех повинностей, которые исполня­ли мещане. Так, Мартин Гаштольд, купив в Киеве дом у мещанина Рога, получил право держать корчмы и лавку («клетку») без уплаты соответствующих налогов («капных» или «клеточных пенязей»). «А и подвод и инших всих поплатков местских и разметов не надобе ему давати и послов не поднимати» 109. Создание привилегированного город­ского землевладения с правом суда над живущим в городе населени­ем — аналогия беломестцам городов будущей Великороссии. Минские мещане пытались переложить часть своих повинностей на минский Вознесенский монастырь. Однако его архимандрит добился запрещения брать подводы с монастыря, а его инокам и подданным исполнять сто­рожевую службу110.

    Для обозначения зависимого населения в Великом княжестве Литов­ском сохранялся многозначный термин «люди» с определением «данные», «пригонные», «тяглые» и т. д., а иногда и без уточнения. Большая часть названий категорий зависимого населения также восходит ко временам Киевской Руси. В Древнерусском государстве сложились и формы обя­занностей, весьма разнообразных по отношению к собственникам земли.

    Наряду с термином «люди» употреблялся и другой—«мужи», по мнению М. К. Любавского, все сельские жители, волостные люди (т. е. данные, тяглые и т. д.) обозначались этим термином. В пользу предпо­ложения М. К. Любавского говорит факт обращения в суд «мужей»— могилевцев, которые в числе девяти человек в 1498 г. вчинили иск своей братье,   данникам   могилевским,   о   краже   великокняжеского   воска111.

    Возможно и иное толкование. То население волостей, которое обо­значалось термином «муж», обязано было «доспешной службой», т. е. личной военной службой. «Мужи» Могилевской, Свислоцкой и других волостей, вероятно, по своему положению приближались к новгородским своеземцам, южным земянам и т. д., т. е. самому низшему свободному населению.

    «Мужи» Могилевской волости обязаны были служить «доспехом» Так, во всяком случае, можно судить по жалованной людям Ильиничам получившим Семенчинскую землю дополнительно к своей «отчине». Чаще всего этот термин выступает в каком-либо официальном значении: «мужи» являлись представителями волости или общины вместе со «стар­цами». Жители волостей Ратно, Ветлы, Ложице назывались «мужами» в послании королевича Казимира князю Сангушке от 23 марта 1443 г.112

    Повинности   крестьян   в   основном   сложились   в   последний   период.

    существования Древнерусского государства113. Основной обязанностью тяглого населения была уплата дани. Она взималась в натуральной фор­ме (медом, мехами) и в денежной. Медовая дань — пережиток давнего прошлого 114 — исчислялась различными мерами: в Пинске, Житомире, Луцке — колодами, в Клецке — кадью, в Берестье — ручками, в Горо-денской волости — ушатками, в Полоцке — пудами, в Рославле — пудов-ней, в Киеве, Кременце, Слуцке, Житомире — ведрами, в Дрогичине и Остринской волости — уставами, в Слониме и Здитове — четырехпядным лукном, в Волковыйске и Острине — пятипядным лукном 115.

    Дань уплачивалась пушниной лишь в некоторых районах. В 1496 г. дроковцы и олучпчане должны были платить дань «куницами шерстью». Жаховичи в Мозырском повете помимо денег и меда должны были да­вать 5 бобров и 2 куницы. В состав дани Тулеговичей в том же Мо­зырском повете входили бобры и куницы116. На Северо-Востоке и Се­веро-Западе Руси к концу XV в. медовая и куиичная дань сохранились лишь в отдельных районах. Дольше всего следы использования пушнины в качестве средства платежа крестьянских повинностей оставались в названии свадебной пошлины, сложившейся за несколько веков до это­го,— «куница   выводная»,   «куница   новоженая»,   «куница   свадебная»117.

    Тяглое население, как и в других районах Руси, несло расходы по сбору дани. Оно оплачивало деятельность данщиков с помощью специ­альной пошлины — данничего 118 — натурой.

    Единицей обложения в северо-западных районах была соха119, а в ряде южных районов — дым. Дань в Киевской н Подольской землях взималась в виде подымщины с великокняжеских (господарских) и вла­дельческих крестьян. Подымщину платил Лазарь Мошкевич в Овруч-ском повете, земяне в Браславском повете, «непохожие» люди имения Шепелич платили ее в размере 12 грошей120. М. К. Любавский введе­ние    подымщины    связывает    с    монголо-татарским    господством.    Не

    исключено иное: подымщина может восходить и ко временам Киевской Руси121.

    Большое место среди повинностей тяглового населения составляли различные поступления в пользу «администрации». Одной из наиболее архаичных повинностей было полюдье. Несколько трансформировав­шись, оно сохранялось в различных районах будущей Белоруссии и Украины. Полюдье собиралось и в Кобрине, и в Кричевской волости122. Так, Феодора, вдова кобринского князя Ивана Семеновича, передала церкви Спаса с. Корчичи со всеми данями, а также полюдьем. Свисло-чане сами отвозили полюдье123. Семену Романовичу как владельцу («господарю») половины имения Шепелич на р. Припяти шло полюдье и дар, а его слугам — 10 грошей. Передавая эти земли Николо-Пустын-скому монастырю, Семен Романович предусматривал: «...а если игумен, а любо братя которое осени не пойдут к ним полюдовати, ино им за тое привезти к монастырю кораман меду и тые подарки и што на слуги идеть» 124. Сохранялось полюдье, превратившееся еще в Древней Руси «в более или менее регулярную подать»125, и в Киевской земле (двор Грежаны126), и на землях кн. Долгодата Долгодатовича127. В Могилевской волости в начале XVI в. «полюдованье» в том случае, если могилевский наместник «у волость не поедет», переводилось на деньги — 50 коп грошей с волости128. Таким образом, даже в этом райо­не полюдье в начале XVI в. исчезало. В Северо-Восточной Руси древне­русский термин «полюдье» в XIV—XV вв. не употреблялся. Сохраня­лось полюдье в это время только в Новгородской земле, да и то только в наименее развитом в экономическом отношении районе — Обо-нежье 128а.

    Более распространена была так называемая тивунщина129. Жите­ли Бчицкой и Мозырской волостей платили «великую и малую» тивунщину наместникам Янушу Юрьевичу Дубровицкому и Григорию Алек­сандровичу Ходкевичу. Сохранились уставные грамоты Могилевской волости (80-х годов XV в., 1514 г. и перечень доходов, составленный до 1548 г.), которая с 80-х годов XV в. платила 80 коп грошей. Размеры ее установил великокняжеский писарь Федор. В 1514 г. половина тивун-щины шла могилевскому наместникуi30. Кроме того, наместник получал и «въезд» («уеждшого побора») 131 — пошлину, которая, вероятно, была сродни «объезжему» в Северо-Восточной Руси и полностью соответство­вала «въездному», по определению И. А. Голубцова,— корму при вступ­лении в должность132. Объезды волости наместниками сопровождались взиманием еще одного побора — дара133, хорошо известного в Новгород­ской земле134. Отдельные поборы взимались на слуг. Со времен Древ­ней Руси согласно уставной грамоте галицко-волынского князя Мсти­слава Даниловича строго регламентировались размеры ловчего (повин­ность населения снабжать ловчего продовольствием во время его пребывания в определенной местности) с берестьян — жителей округи г. Бреста. С каждого «ста» должно было взиматься 2 лукна меда, 2 овцы, 15 десятков льна, 100 хлебов, по 5 мер («цебров») овса и ржи и 20 кур, с горожанина — по 4 гривны135.

    Жители имения Шепелич на Припяти обязаны были давать ловчему и бобровнику по кунице и корчаге меда. В конце XV в. ловчее было переведено на деньги136. Доводчики, судебно-полицейские помощники тиунов в расследовании преступлений, по И. А. Голубцову137, хорошо известные и в Северо-Восточной Руси, получали доводничее 138.

    Судебные доходы поступали либо великому князю, либо его намест­никам. В уставной грамоте Могилевской волости было сказано, что все «вины малый и великий выймует на нас, на господаря, кроме повинно­го и выметного»139. Эти две пошлины должен был получать могилев-ский наместник—«державца», «выметное» в том случае, если «хто ся на него, врадника нашого, чим выкинеть» 140. Были установлены  и   размеры судебных пошлин, шедших в пользу «державны»: «А повинного ему от одного рубля 10 грошей, пересуда ему от одного рубля 4 гро­ши» 141. Повинное в грамотах Северо-Запада и Северо-Востока не из­вестно. Можно предполагать, что это пошлина с ответчика либо сторо­ны, признавшей себя виновной, не доводя дела до суда. Такая пошлина как пересуд, т. е. плата за разбирательство дела142, взималась и в Московском княжестве. В начале XV в. треть пересуда, получаемого в московских судах, завещал своей жене Елене Ольгердовне Владимир Андреевич Серпуховской. В 1435 г. треть пересуда получал в Москве тиун великого князя141. Пересуд с церковных людей шел в пользу мо­настырских властей (игумену Кирилло-Белозерского монастыря, Спаса Преображения у Медвежьих озер, Савво-Сторожевского, Звенигород­ского и т. д."4). В случае суда церковных людей Спасо-Ярославского монастыря с людьми ярославского князя пересуд шел пополам намест­нику князя и игумену145. Пересуд известен и в смоленско-русском до­говоре 1229 г. Число примеров, которое легко можно умножить, показы­вает, что пересуд был одной из наиболее распространенных судебных пошлин в Северо-Восточной и Северо-Западной Руси. Можно предпола­гать, что возникновение этой пошлины восходит к древнерусским време­нам. Я. Н. Щапов в устном сообщении отнес его к периоду феодальной раздробленности, ссылаясь на то, что отсутствуют упоминания о пере­суде в уставе Владимира и имеются таковые в договоре 1229 г. Смолен­ска с Ригой146. Думается, его упоминание в уставе Владимира не было обязательным.

    Акты Северо-Восточной Руси не позволяют определить размеров этой пошлины. «Устав о пересудах» 1509 г., уточняющий порядок взимания этой пошлины в Великом княжестве Литовском, указывает точные раз­меры ее. В начале XVI в. пересуд взимался и с истца, и с ответчика в размере 10%, после 1508—1509 гг. было введено правило, что эту сумму платит только истец, выигравший свое дело. Ответчик, «хто ся чего оттяжет», или истец, проигравший дело, не должен платить ни­чего 147.

    Весьма обременительной на будущих белорусских и украинских зем­лях, как и в Северо-Восточной Руси, была натуральная повинность поставлять подводы148 и возить «повоз», отрывавшая крестьян от сельско­хозяйственного труда в любую пору, в том числе и страдную. Частно­владельческие крестьяне часто освобождались от нее149, равно как и мещане. Последние внимательно следили за тем, чтобы волостные люди неукоснительно выполняли подводную повинность. В конце 1499 г. но-вогрудский войт и мещане жаловались великому князю на сорочника церинского Семена и «мужей»-церинцев в связи с тем, что те перестали «стеречь» в Новгородке по неделе. Великий князь указал «сорочнику церинскому и всим мужом недели стеречи с подводами в Новегородку по давному» 150.

    Волостные люди, в свою очередь, настаивали, чтобы все члены воло­сти, даже перешедшие из великокняжеского в частное владение, продол­жали выполнять подводную повинность. Так, старосты Кузьма Вошка и Губарь Виленской половины Бобруйской волости жаловались на зуба-ревичей и колчичан, земли которых были переданы соответственно Яну Миколаевичу Радивилу и Вацлаву Костевичу в связи с тем, что волостные люди отказывались выполнять повинности, в том числе хо­дить с подводами, строить город и мостить мосты151.

    В такой же роли выступили в конце XV в. люди Свислоцкой воло­сти, потребовавшие от Горан, Бродчан и Максимовичей, людей бояр Котовичей, чтобы они по-прежнему «з волостью нашою Свислоцкою го-роды рубливали и ордыныцину давали, и дубащыну плачивали, и педе­ли стерегивали с подводами у Свислочы на городищы, и на реце па Березыне на броду п мосты мосчывали, и сено в Будникох кошывали, и жытщину до городов вожывали» 152. Однако борьба жителей волости за возвращение своих прав была обречена на провал. К концу XV в. на украинских и белорусских землях ясно давал себя знать процесс, также активно протекавший в Северо-Восточной Руси, на территории Русского государства,— процесс раздачи великокняжеской земли в ча­стное владение феодалам.

    Работы по сооружению городских укреплений и поддержанию в по­рядке мостов также ложились на волостных людей 153. Эти повинности,

    реализация которых требовала большого количества рабочей силы, вы­полнялись так называемым «пригоном». М. К. Любавский полагал, что пригонные люди это то же самое, что тяглые154. Об их соотношении, разумеется приблизительном, рассказывают новгородские летописи под 1430 г., когда «пригон был крестьяном в Новгород города ставить, а по-кручал 4-й пятого»155. Об обременительности этой повинности можно судить по этому факту. Пятая часть работоспособного сельского населе­ния участвовала в строительстве Новгородского кремля.

    Ко второй половине XV в. можно отнести начало возникновения бар­щины, в особенности на западнорусских землях. Жители имения Шепе-лич должны были давать на монастырскую работу одного человека от снега до снега и косить 7'/г стогов сена156. Вопрос о развитии барщи­ны выходит за пределы поставленной в этом разделе задачи, а именно выяснения древнерусских традиций в жизни населения Юго-Западной и Западной Руси в XIV—XV вв. Однако факт одновременных и весьма существенных сдвигов в хозяйстве свидетельствует об их близости неза­висимо от политических условий, в которых протекала жизнь будущих великороссов, украинцев и белорусов.

    Крупным земельным собственником еще во времена Древнерусского государства стала церковь, которой в отличие от церкви в Северо-Во­сточной Руси не удалось столь значительно умножить своих владений в XIV-XV вв.

    Церковные феодалы на украинских и белорусских землях пользова­лись теми же источниками доходов, что и в Древней Руси. Наиболее древним способом обеспечения церкви была десятина, т. е. взимание церковью десятой части урожая'". Десятину с «княжения и с перево­зов и иних», «дани медовые» получала церковь Спаса в Крылосе во главе с галицким митрополитом. В архетипе устава князя Владимира значились и доходы (десятина) от вир и продаж (от суда «десятую векшу»). Судебные доходы на западных и юго-западных русских землях конца XV в. имели очень скромные размеры. Обычно указывалось пре­доставление доходов от дел по разводам владыке.

    Церковные владения подтверждались с правом получения платы за развод («роспусты»). На таких условиях княгиней Ульяной и Иваном Семеновичем Кобринским были подтверждены владения церкви Петра и Павла в Кобрине158. В некоторых же случаях даже этот наиболее традиционный круг дел изымался из владычной юрисдикции. Так было, например, в Луцком и Владимирском поветах. Население, пожалованное

    некоему Илье Вячкевичу по документу, паппсанному в конце XV в., но датированному 20 мая 1407 г., освобождалось от уплаты владыке «роспусток»: «А и роспусток владыце не давати» 159.

    При сохранении десятины как традиционной формы материального обеспечения церкви ее содержание сужалось. Литовские князья уже не отчисляли в пользу церкви десятой части всех своих поступлений. В уставной записи «О десятине Туровской епиского» понятие десяти­ны раскрывается как небольшая доля пошлин от торговли в Турове и Пинске ('До), от использования эталонов весов и мер (7гв) 160. В иных случаях десятина сохраняла свое прежнее значение. Так, луцкий староста, маршалк Волынской земли Олизар Кирдеевич в 80-е годы передал Красносельские села Спасскому монастырю и десятину из сво­их владений, а киевский кпязь Александр (Олелько) Владимирович с женой, «московской» княгиней Анастасией — церкви св. Богородицы в Лаврашеве десятину из Турца, равно как и князь А[ндрей] Борисович и пан Гринько Микулович в XVI в.161

    Княгиня Феодора, вдова Ивана Семеновича Кобринского, по его за­вещанию передала монастырю Спаса в Кобрине десятину изо всех своих владений: десятую мерку с млына, десятую копу от жита и всяких ярин. 9 февраля 1463 г. княгиня Ульяна с Романом Семеновичем пере­дала церкви Петра и Павла десятину. Десятую часть урожая со своей земли должны были платить жители с. Семятичи Дорогицкого повета церкви св. Троицы с приделами Петра и Павла и Параскевы-Пяток162. Сбором ее ведал специальный десятник, исполнявший обязанности сбор­щика дани в светских владениях 163.

    Жители дворища в с. Воятичах по жалованной Елены, дочери Семе­на Олельковича, вдовы Федора Ивановича Ярославича, обязаны были поставлять Успенской церкви в с. Лещинском 3 ведра меда, 40 тотпей, 20 грошей «побору», барана, стог сена, 5 уток, 15 яиц, с сохи по колоде овса. Церкви Иоакима и Анны, поставленной Федором Ивановичем Яро­славича и его женой Еленой при их дворе «у ставку», было передано дворище Кичаловцьт и оз. Мереченское. Церковь должна была получать десятину с нового двора, «з жыта и с каждого ярива», «десятый день с мыта», две меры хлеба с мельницы (млына) Ставицкого и Новодвор-

    ского, а еще одну — мельнику, млынару. Кроме того, священник дол­жен был получать копу грошей на однорядку, 20 гривен на ладан и на проскуры. Эти 80 грошей следовало получать с Ося, который раньше давал эти деньги князю со своего дворища Андруховщина164.

    Землевладение православных церквей в Великом княжестве Литов­ском увеличивалось, хотя и незначительно.

    Наиболее распространенной формой уплаты дани была медовая, из­редка дополнявшаяся деньгами и хлебом. Дорогицкая церковь св. Троицы получала шесть ручек меду. Данковичи платили церкви Спаса в Кобрино два ведра меда, с бортной земли в Щерчеве этой же церкви также шла дань медом. Дань грошовую и медовую получала церковь Петра и Павла в Кобрино. Жители Глушской волости по рас­поряжению Ивана Ольгимонтовича Голынанского были обязаны Киево-Печерскому монастырю уплатой дани — меры меда и одного рубля гро­шей литовских, а с. Поречья — 72 меры меда и полтины. Крестьяне с. Киселевка в Бобруйской волости сами должны были привозить свою дань   (лукно  меда  и  100  грошей)   в  Киево-Печерский монастырь165.

    Данью облагались не только сельские жители, но и мещане. Так, по распоряжению Ивана Семеновича Сапеги мещане г. Кодына должны были отчислять  в  пользу церкви копу  жита  с  каждой  волоки  земли166.

    Вторым древнейшим способом материального обеспечения церкви были судебные доходы, вернее, доходы от церковных судов. Установле­ние юрисдикции православного духовенства над населением их владе­ний восходит ко временам Древней Руси167. Жалованная Любарта Ге-диминовича передавала права «радити и советовати» население сел, по­жалованных соборной церкви Иоанна Богослова, луцкому и острожскому епископу: «своим тивуном приказуем судов церковьных не судити» 168.

    Вопрос о компетенции церковных судов приобрел особую остроту в конце XV в. В связи с этим в уставной грамоте Любарта Гедиминовича цитируемый устав кн. Владимира существенно изменен: вместо слов: «церковного суда не обидити, не судити без владычия наместника» — внесена фраза: «Судов церковных не судити, ибо мирским не просчено от закона божыя доступатися в тые рады» 169.

    В хозяйстве как Западной, так и Юго-Западной Руси чрезвычайно велика была роль челяди, на долю которой приходилось исполнение различных земледельческих работ, прядение льна, тканье и т. д. В каж­дом  хозяйстве,  и  в  особенности  великокняжеском,  челядь   (паробки170

    и жонки) вплоть до начала XVI в. оставалась важной рабочей си­лой 171. Именно поэтому в жалованных грамотах она упоминается преж­де всех остальных категорий населения. Челядь была во дворе Дубне Городенского повета, пожалованном кн. Константину Кроншнскому, в Кременце (в городском великокняжеском дворе было три паробка, четыре «жонки» и две «девки», в загородном дворе — «жонка» и трое детей) 172. Подтверждая пану Копачу село Деречин, уже находившееся в его владении, литовский князь Михаил Сигизмундович требовал у сло-нимского наместника, чтобы дети, вновь родившиеся от великокняжеской челяди, были возвращены великому князю («а што там у том дворе ста­ром челяди, а што как будет на его челяди прибавлено, и ты бы то на нас повернул» 173). Число примеров можно было бы умножать до бесконеч­ности. Важно подчеркнуть иное, что на протяжении XIV—XV вв. челядь в Великом княжестве Литовском174, как и в Северо-Восточной Руси175, была одной из основных категорий зависимого населения. По-видимому, в пределах Великого княжества Литовского роль челяди была тем выше, чем более отсталым в социально-экономическом отношении был тот или иной район176.

    Наиболее часто источники называют «закупов» и «закупок» и самый факт закупа невольных людей 177 так напоминающий закуп холопов в Древней Руси178. По мнению М. Н. Ясинского, «закупы» — это долж­ники, обеспечивавшие долг залогом своей личности кредитору и пога­шавшие   этот   долг   работой   или   службой   в   пользу   заимодавца179.

    Юридическое положение челяди в Великом княжестве Литовском было таким же бесправным, как и в Древнерусском государстве. В слу­чае бегства невольных людей они становились объектом поиска, как и пропавшая вещь. Челядь, найденная «лицом», возвращалась своему гос­подину. За убийство челядина его господин получал вознаграждение—

    головщину 180. От времен Русской Правды сохранилась традиционная статья уставных грамот и международных докончаний XIV—XV вв.: «А холопу и робе веры не няти» (в уставной грамоте Полоцку), «А хо­лопу и робе не верити» (в уставной грамоте киевским мещанам), «А холоп или роба почнеть вадити на господу, тому ти веры не яти» (рядная грамота новгородцев с князем181). Первый статут Великого княжества Литовского 1529 г. в формулировке статей, регулировавших положение холопов, следовал Русской Правде и судебной практике, ис­пользовавшей ее 182.

    К XV в. почти полностью исчезла такая категория крестьянства, как смерд, весьма заметная на Руси XI—XIII вв.183 В XVI в. смерды по­стоянно противопоставлялись земянам (землянам). В 1511 г. некий Юхно объявил перед судьями, что «они с предков своих простыи люди, смерды, а не земяне»184. В 1495 г. в подтвердительной грамоте Алек­сандра Василью Хребтовичу на имения Конюхи, Защитов и Белое поле во Владимирском повете значилось, что Василий Хребтович купил эти земли «в земян владимирских, а не в смердов» 185. Как и в Северо-Во­сточной и Северо-Западной Руси, на западных и юго-западных землях термин смерд постепенно приобретал уничижительно-бранный оттенок. В 1516 г. слонимский боярин Станислав Юрьевич обратился в суд по поводу оскорбления, нанесенного ему Мариной, супругой Яцки Миневи-ча, назвавшей его «смердом»

    Таким образом, эта значительная некогда группа сельского населе­ния исчезла. Данный процесс показывает, что отдельные районы быв­шего Древнерусского государства эволюционировали в том же направ­лении.

    Долго сохранялся общественный институт, сложившийся нескольки­ми веками раньше,— община.

    Купчие и подтвердительные купчих позволяют заглянуть во внут­реннюю организацию сельского населения. Население сел Северной Бе­лоруссии состояло в основном из родственников. Так, на Менице в нача­ле XVI в. жили Борис, Сергей, Гридка, Мокей Ромболтовича, их «бра-танич» Зеновка и невестка Зеновкова Нелюба, на Горках — Селивестр с тремя сыновьями и пятью братьями, на Мочажы — три сына Ханковых, два сына Хотеевых, три человека Охремовых (Петр, Белка, Иван), семь

    братьев, не названных по фамилии, и два человека, не являвшихся род­ственниками никому из предшествующих т.

    Больше всего сведений об общине «путных» людей. Они жили от­цовскими семьями с не выделившимися сыновьями и имели право сов­местной продажи земли. Сенько Григорьевич купил земли на Усваи у «слуг путных», более чем у 18 человек (братья одного из них не на­званы) . Среди этих лиц было несколько групп несомненных родствен­ников (двое, трое, трое, двое, двое, один или еще несколько братьев). Можно предполагать, что родственники жили на своих дворах188, од­нако все вместе они представляли нечто целое. Как совладельцы, они продали землю Сеньке Григорьевичу, т. е. речь шла об одной покупке, а не о нескольких 189.

    Чаще всего документы сообщают о совместном владении землей братьями. Занько в 1496—1501 гг. купил землю у «путных» черсвят-ских людей — двух братьев Зенова и Степана Дегтяревых. Четыре семьи «путных» слуг, состоявшие три— из трех и одна — из двоих братьев, продали с. Митковичи Андрею, сыну епископа Луки; 10 человек вместе владели одним «путным» селом—с. Митковичи Студеницкие. При этом для каждого из них это село было «отчиной» и «дединой». Характер владения этим селом сложился задолго до конца XV в. «Путные» люди Ловожского стана, переданные великим князем Александром И. Ф. По-лубенскому, включали пять семей (двое братьев Благулиничей, пятеро — Веревчиных, четверо — Исаевичей, трое — Ходосовичей и Орловича), с которых шло шесть «служеб путных». В с. Дубровках Бездедовсчого стана жили люди «путные» Андрей Александрович и четыре брата Па-нышевичи. Дворянин Стефан получил «путных» людей Шоловиничей — Гридку и его братьев 190.

    В грамотах, оформлявших куплю или пожалование земли «путных» людей, не всегда ясно, исчерпывается ли перечисленными лицами все население указанной земли. Три семьи слуг «путных» в Тоболчиничах (пять человек Репчиничей, трое — Воронича, двое — Тимоновичей) про­дали свою землю Федору Ловейко. Эти три семьи были совладельцами одного села в Тоболчиничахт. В данном случае можно быть уверен­ным, что наряду с «путными» в Тоболчиничах жили и другие лица, в частности мещане.

    Соседские общины «путных» людей складывались из нескольких братских семей. Путные дорогицкие люди Пурятичи вместе со  своими

     «потужннкавди» продали свои земли некоему Андрею Греку. Пожалован­ные Жигимонтом И. Ф. Полубенскому «путные» люди Апонасковичи в Черсвятской волости включали семь семей «путных» людей (по два брата Киселевых, Тюхоловых, Озикиевых, двух братьев Морщиловых с сыновьями, двое и трое братьев, фамилии которых не названы, Ивана Савича с сыновьями и т. д.). В общей сложпости семь семей составляли одно село. Население одного из «путных» сел под названием Камень (Черсвятской волости) состояло из 12 человек и четырех семей (один, двое, трое и шестеро человек), население другой — из семи семей (один, двое, пятеро и не указано сколько человек). В селе Ладосна, судя по жалованной Жигимонта 1508 г., жило три семьи, в Величковичах — шесть семей, а также 16 одиночек, в Дернцах — четыре семьи. На Ко-хановской земле располагались три семьи «путных» людей — Василий Демидович, три брата Ходосовичи, два брата Сидоровичи, в Кубличах — две семьи «путных» людей (семь Матвеевых и четверо Ермоловичей) несли две службы. Исключение составляли, по-видимому, люди «путные»-могпльняие: из 22 человек, переданных Яцке Сенковичу, только пятеро были родственниками192. Таким образом, «путные» люди или «путные» слуги были объединены в соседские общины, включавшие по нескольку отцовских и братских семей193. В этих общинах можно от­метить элементы складничества, подобные тем, которые существовали в Центральной Русит. Вероятно, большая часть их вела хозяйство сов­местно, другая же — раздельно.

    Соседскими общинами жили и земяне: «Данило, з братом своим з Микитою, Олексеевы дети, Костык и с Моисеевым сыном и Ыгнатом и братаничы нашими Сухиничи, с Павлом и з Васком и з Филипом и з Ываном Емычком». Три семьи — владельцы земли на Отулове — входи­ли в соседскую общину. У земян родственные связи дают себя знать также сильно, как и у «путных» людей. Земля на Осеене принадлежала трем братьям Осташковичам (Давыду, Симону и Семену) и их «дядько-вичам» — пятерым Васковым детям. Здесь же рядом жили пятеро сыновей Ивана Максимовича 195.

    Общей землей пользовались и тяглые люди, состоявшие в родстве. В с. Горках жили тяглые люди, родственники Селивестра. Великий князь Александр дал Ивану Зиновьевичу, одному из богатейпшх полоц­ких бояр, Селивестра «с тремя сынми и с пятьма братаничы». В 1507 г. здесь жили потомки Селивестра «Шчетина и з братьею своею и з бра-таничи и з дядьковичи своими».  Тяглые люди  Даниловичи, владевшие

    землями «звечными» и купленными, обрабатывали ее совместно с не­сколькими семьями: двумя Василевичами, пятью Адамовичами и не­сколькими Филипповичами19в. Вероятно, и они входили в соседскую общину.

    Слабые следы общинной организации сохраняет и мещанское земле­владение вплоть до начала XVI в. Мещанские земли были разделены на жеребьи. Манке, жене Ивана Ляскова, и сыну Андрею принадлежал «один жеребий на Оболи, на имя Кохоновский». Эту землю они продали боярину Ивану Зиновьевичу вместе с Дмитром Максимовичем и его братаничем Денисом 197.

    Наибольшее число документов, характеризующих общину, сохрани­лось от Поднепровских и Подвинских волостей, находившихся в собст­венности великого князя, и от Галицких земель1S8. Центрами волости-общипы часто выступали старинные города, основанные в Древней Руси. Земли общины складывались из двух частей: 1) земледельчески освоен­ных террргторий сел и владений отдельных лиц, пустых земель, пригод­ных для освоения, на которые член общины мог распространить заимки, и 2) общинных территорий — угодий, рыбных и бортных лесов, ло-вов 199.

    Каким образом была организована эксплуатация земельных угодий, можно представить по купчей Василия Семеновича Редки, который в конце XV в. продал свою «отчинную» землю в Рылковичах Богдану Бардовскому. Эта «отчинная» земля включала «пагдную землю и борть и сеножати и хоромы и где есми сам жил» — «десятый жеребей», по-видимому, всего села Рылковичи 200. Был ли этот «жеребей» посто­янным или периодически производился передел, неизвестно. Судя по купчей, можно предполагать, что «жеребей» был закреплен за В. С. Ред­кой.

    Земли «путных» людей были разделены на части —• «делницы». Иван Зиновьевич Корсак у четырех семей Балейковичей и Шиниловичей ку­пил «третину их земли у Соховицкой земли пашное и бортное и сеножа­ти и реки и озера и звериные ловы». В Захарьиничах он купил «поло­вину следу Мартиновщину, а половину следу Васковщипы», в районе Горок он купил «в Екима Есиповича... дельницы отчины его Пилипов-щины путную землю» 201.

    Долевое землевладение было характерно для общин «путных» людей в Белоруссии, как и для общин «черных» людей на Руси202.

    Члены волостной общины в источниках конца XV — начала XVI в. выступают под названием «люди» и «мужи». Они в Литовском княже­стве, как и в Северо-Восточной Руси, были свидетелями при разборе различных спорных дел, в особенности земельных; на северо-востоке был даже глагол «мужевать» 203.

    Они наряду со старцами, избранными волостью ее главами, призна­вались великокняжеской властью ее полномочными представителями204, недаром все послания в волость были адресованы наряду со «старцами» и «мужам» 205.

    Институт общины, в XIV—XV вв. пользовавшейся некоторыми из тех прав, что и в Киевской Руси, был сродни общине Северо-Восточной Руси. Как и в Великом княжестве Литовском, здесь сохранилось больше всего данных относительно общин черносошных — великокняжеских крестьян. Это не исключает возможности существования общин и на других землях — частновладельческих, церковных и т. д.206

    Организация волостных людей, упоминаемая в начале XVI в., была подчинена интересам великокняжеского фиска. Так, волостные люди Дрисецкого пригона выделили из своей среды десятника замшанского — Бакуна и дрисецкого десятника — Рожко. Они отвечали за выполнение тяглыми людьми их повинностей — охраны Ситненской дороги и снаб­жения продовольствием («стациею поднимали») королевских слуг207. По-видимому, волостная администрация была великокняжеской надстрой­кой над зданием, сложенным соседскими общинами тяглых людей.

    В изучаемое время формы классовой борьбы сельского населения были очень близки в различных древнерусских землях. Холопы убегали, унося с собой документы, оформлявшие их неволю, люди «забивали» своих господ208, присоединяясь к «лихим крамольным» людям, извест­ным по всей Руси под названием  «збродней»209, бежали в южные степи, отстаивали свое право пользования землей в  воеводских и велико-

    княжеском судах 200.

    Городское население упорно боролось против всевласшя местных князей и великокняжеских (господарских) наместников. Так, пинские мещане в начале XVI в. требовали уничтожения повинностей, возложен­ных на них княгиней Марьей, вдовой Семена Александровича, а именно предоставления подвод и коней (верховых и возовых), сбора «коледы» и «ральцЫ'>, уплаты «продаж» с «корчем» в сумме 150 коп и выше вме­сто 2 коп и 2 грошей. Сначала пинским мещанам удалось добиться воз­вращения к повинностям и нормам времен Битовта и Жигашонта. Они получили льготную грамоту 24 марта 1501 г., однако уже 10 июня 1501 г. Федор Иванович Ярославича получил Пинск «у вотчину», «мает его держати, так как то отчич, прибавляючи и розшириваючи... как то господарь отчинный» свое именье. Особо оговаривалось право «продажи», т. е. сдачи в аренду корчем по любой установленной князем цене даже не шшчанам211.

    Движение городского населения городов Черкас и Канева в 1536 г. за освобождение от повинностей в пользу воеводы этих городов Остафия Дашкевича212 очень напоминал городское движение в Пскове в 1483— 1486 гг.

    Социальные отношения на украинских и белорусских землях нашли отражение в памятниках, терминология которых схожа с терминологией юридических памятников, происходивших из других территорий Древне­русского государства213. На территории Украины и Белоруссии дейст­вующим оставалось право Древнерусского государства214. Это в особен­ности относится к церковному праву, зафиксированному уставом Владимира, известным на всей территории Великого княжества Литовского н в других русских землях в XIV—XV вв., и уставом Ярослава, получив­шим распространение в Литовском княжестве с начала XV в.215

    Законодательство западных и юго-западных районов Руси повторяло Русскую Правду в установлении источников холопства, опустив в соот­ветствии со сложившейся в Великом княжестве Литовском практикой лишь один из них, а именно холопство «по ключу». Исходя из норм Русской Правды, законодательство относительно холопства во всех частях бывшего Древнерусского государства шло по одному и тому же пути, предусматривая строгую процедуру сыска беглых холопов (обязательной частью которой была «заповедь» на торгу), ответственность господина в случае приема беглого и возврат его прежнему хозяину, смертную казнь в случае кражи (в Великом княжестве Литовском) или убийства (в Русском государстве) холопа216.

    Законодательство по уголовным вопросам также исходило из норм Русской Правды. Повторением термина Русской Правды была «годовщи­на» (в Русской Правде Пространной редакции «головник» — убийца), т. е. убийство и штраф за убийство. В Слониме, например, «годовщина за шляхотскую голову» составляла 100 коп грошей. Берестейская мещан­ка Натько требовала «годовщину» с убийцы своей дочери Михеля Ребич-ковича — берестейского соляничего и восковничего217. По мнению К. Яблонскиса, к началу XVI в. «годовщина» за убийство шляхтича была общей нормой на всей территории Великого княжества Литовского218.

    Термин «годовщина» или «поголовщина» в Великом княжестве Ли­товском как название штрафа за убийство известен и памятникам Севе­ро-Восточной и Северо-Западной Руси, в том числе записи о душегубстве 1435 г., Новгородской (ст. 36) и Псковской судным грамотам (ст. 96 и 98) 219. Таким же общеславянским термином был «сок». Сходными были термины, обозначавшие наследственность владения — «отчина» — «отчизна», «дедина» — «дедизна»; правда, к ним в западных землях до­бавлялся термин, указывавший на наследственность земли от женщин — «бабизна» 220.

    Совпадение новообразований на базе древнерусского юридического наследия свидетельствует, на наш взгляд, о том, что культурные связи между отдельными районами Древнерусского государства были очень крепкими, как и традиции, унаследованные от X—XII вв.

    Впрочем, наблюдаются и некоторые расхождения в понимании и при­менении терминов Русской Правды. Это касается, например, термина «обель». Если в Русской Правде он применялся по преимуществу для обозначения полного холопства, то на русских землях, вошедших в пре­делы Великого княжества Литовского, этот термин использовался для обозначения окончательной продажи, будь то земли, будь то людей, т. е., вероятно, в своем первоначальном значении. Василий Иванович Соломе-рецкий, сын писаря Ивана Яцковича, купившего имение Прилепы на р. Всяжи у Семена Чарторыйского, в свою очередь, продал его «обель» митрополиту Иосифу. Иногда говорится о продаже «обель» земли и даже «у вотчину». В связи с этим представляется неточным утверждение Е. И. Колычевой, будто этот термин обозначал полное холопство 221.

    Носителями древнерусской правовой мысли были практики, дьяки и лисарн господарские (великокняжеские), княжеские, митрополичьи, го­родские и др. Все они или почти все носили русские имена. В 40— 60-е годы XV в. это были Миколай (Николай), Пузырь, Логвин, Куш-лейко, Сапега, Копец, Якуб, Никита. И позднее среди великокняжеских писарей преобладали выходцы из белорусов — Ивашка Владыка, Громыка Исаевич, владелец «отчинного» имения Онцыпоровское около Минска и др. К ним можно добавить дьяков и писарей в отдельных районах Украины и Белоруссии: дьяк Белый имел «отчину» у Жославля, дьяк Соколовский и Олешко — в Любуцке, Горбач — в Гродне, Иванко — в Кременце 222.

    Дьяками князей в Кобрине тоже были белорусы: Ивашка Петрович — писарь княгини Феодоры, дочки Рогатинского, жены Ивана Семенови­ча Кобринского, а Сенько Серегович — писарь матери последнего —• Ульяны223.

    Корреспонденцию по вопросам международных отношений в Великом княжестве Литовском вели по преимуществу писари-белорусы — Богуш Боговитинович, Иван Горностай, Михаил Васильевич Свинюско и другие, а также татары. Меньше данных о городских писцах224.

    Уставные грамоты различным белорусским и украинским землям име­ли в своей основе старинные памятники — «ряд» (договор) городов с князем. В наиболее чистом виде, без тех наслоений, которые в уставных грамотах украинским и белорусским городам восходят к концу XIV в., 30—40-м годам, 90-м годам XV в. и даже первому десятилетию XVI в.2?5, образец такой грамоты сохранился в «рядных» Новгорода с князьями середины XIII в. Отдельные полные совпадения были отмечены выше. Укажем некоторые другие. Запрещение пересматривать старые, уже ре­шенные дела, несомненно, восходит к древности. В Полоцкой уставной грамоте читаем: «А старых судов нам не посуживати, а ни своих судов, судивыпи, не посуживати»; в новгородской рядной: «Грамот ти, княже, не посужати»; в Псковской судной грамоте: «А князю и посаднику грамо! правых не посужати, а лживых грамот и доски, обыскавши правда, судом посудить» 226. Последняя допускает возможность пересмотра дела в слу­чае уточнения его обстоятельств.

    При всем различии положения церкви в Новгороде и Великом княже­стве Литовском рядные 1рамоты в соответствии с древнерусской тради­цией исходят из мысли о неприкосновенности церковных земель: «В церк­ви божьи и в ыменья церковные нам не вступатися». Нарушение этого порядка, специально пе оговоренного в более ранних новгородских «ряд­ных», вызвало появлсР1йе в новгородской «рядной» с кн. Ярославом Ярославичем 1270 г. новою требования: «А село святой Софии исправи к святой Софии» 227.

    «Рядные» Новгорода и западпорусских городов, охраняя интересы го­родского населения, освобождали от предоставления средств передвиже­ния. В Новгороде это было сделано только для купцов («А дворяном твоим по селом у купцов повозов не имати, кроме ратной вести»), в Полоцке •— вообще для всех жителей, в том числе и городских сябров («А в подводы нам коней в полочан не брать, ни в посельских путников, ни в сябров городских» 228).

    Одинаковым было отношение во всех «рядных» к клеветникам: «А хто кого обвадит явно, а любо тайно, ино нам его не казнити ни одною ви­ною... оли ж поставити его очи на очи на явном суду хрестиянском» (Полоцк), «А кто почнет вадити к тобе, тому ти веры не яти» (Новгород, Москва и т. д.229). Полоцкая  «рядная» лишь уточняла порядок разбирательства   дела   в   случае   клеветы.   В   общеземских   привилеях   1434 и   1447 гг.   содержится   установление   о   наказании   шляхтичей   только

    по суду.

    Таким образом, «рядные» грамоты зафиксировали практику многове­ковых отношений князя и города, сложившихся в древнерусских городах с феодально-республиканским или, точнее, с феодально-клерикально-рес­публиканским строем.

    Меньше сохранилось сведений о внутрифеодальных отношениях, в том числе вассалов и сюзерена. Однако и эти немногие документы, в частно­сти присяга луцкого наместника Федора Данильевича и его брата Ми-хайла Ягайле, данная после 22 мая 1386 г., обнаруживают черты несом­ненного сходства с великорусскими договорными грамотами. Вассалы обещали сообщать Ягайле обо всех случаях возможной измены: «А што кол от кого услышю на господаря нашего, лихо или добро, того ми не утаити господаря нашего великого короля». Вассалы соглашались и на кару: «Не исправива, судит нам бог и честный крест и осподарева честь и гроза» 230. Последняя формула вполне соответствует обычному обороту в договорных грамотах Северо-Восточной Руси: «... держати княжение честно и грозно» 231.

    На территории Украины и Белоруссии оставалось действующим и церковное право Древнерусского государства. Вхождение Турово-Пин-ской земли в состав Литовского княжества232 сопровождалось кодифи­кацией церковного права. Именно к этому княжеству середины XIV в. Я. Н. Щапов относит, составление так называемой Печерской редакции устава Владимира, имеющей общие черты с туровскими уставами XIV в. о десятине 233. Устав Владимира лежал в основе и других уставных гра­мотна именно галичских (1292 и 1301 гг.), приписанных Льву Данило­вичу 234, и луцкой уставной грамоты Любарта Гедиминовича, имеющей дату 1321 г., но в действительности восходящей отчасти (ее начало) к концу XIV в., отчасти (вторая ее половина) — к еще более позднему времени, скорее всего к концу XV в.235

    С возникновением Галицкой митрополии в начале XIV в. Я. Н. Ща­пов связывает возникновение еще одной редакции устава кн. Владимира, так называемой Волынской.

    В Полоцке начала XV в., вероятно, был написан Архангельский вид устава. С деятельностью владыки Феодосия, получившего в это время титул архиепископа, скорее всего с православным церковным центром в Новгородке можно связать архивный извод устава, который был распро­странен в Западной Руси2J6.

    О сохранении древнерусских традиции в области церковного права свидетельствует создание группы редакций кормчих книг XIV—XV вв.— Лукашевичской, Тарновской, Киево-Академической, Люблинской,— быто­вавших в Западной Руси. Сборники византийского, югославянского п рус­ского права необходимы были в практической деятельности церковной власти. Этим объясняется тот факт, что Киев и в 60—70-е годы XIII в. оставался центром кодификационной деятельности в области церковного права. Старейший вид русской кормчей составлялся местными книжника­ми-юристами, использовавшими библиотеку Киево-Печерской Лавры.

    Волынский извод русской кормчей в 1286 г. был переписан «повеле­нием» князя Владимира Васильковича237. В течение XIV—XV вв. Во­лынский извод, судя по Харьковскому списку, дополнялся, в том числе и уставом Владимира. Этот извод кормчей был распространен на Украине и в Белоруссии в XVI—XVII вв. Харьковский список в качестве вклада попал в полоцкий Иоанно-Богословский монастырь; Погодинский, по-ви­димому, был также связан с Полоцком, Румяпцевский —■ происходит с территории Белоруссии.

    В XIV—XV вв. на украинских землях была создана еще одна редак­ция, так называемая Лукашевичская, в основе которой лежат протолу-кашевичская и протоволынская редакции. Я. Н. Щапов предположительно относит создание протографа Лукашевичской редакции к Киеву, где она была или могла быть результатом деятельности митрополита Максима (1283—1305). Сама же Лукашевичская редакция, широко распространен­ная во второй половине XVI в. (до нашего времени сохранилось 15—16 ее списков), включала ряд поздних статей из русских кормчих XIV в., таких, как правила Ильи Новгородского 1166 г., митрополита Максима (1283—1305), Кирилла (1274—1275), послания Иакова-черноризца к ростовскому князю Дмитрию Борисовичу 1281 г.238

    Наряду с кормчими Русской редакции на южнобелорусских землях (Туров, Пинск) в XV в. была распространена и кормчая Сербской редак­ции, поскольку здесь в качестве глав церкви было много выходцев из южнославянских земель — Кпприан, Григорий Цамблак, Григорий Болга­рин (поставлен в 1467 г.). Список XIII в., изготовленный Драгославом, из этих районов проник и на северо-восток вместе с епископом Евфи-мием, занимавшим брянскую и черниговскую кафедры и в 1460 г. бежав­шим из Великого княжества Литовского.

    В XVI—XVII вв. кормчие книги стали использоваться монастырями для защиты своих привилегий и земельной собственности против ерети­ческих учений и покушений государственной власти. В составе кормчих книг сохранилось и значительное количество списков уставов князей Владимира и Ярослава239.

    Политический строй

    Главой государства, в котором оказались западные и южнорусские земли, был великий князь240. Дабы упрочить свою власть над этими землями, литовские князья по русскому образцу присвоили себе еще один титул — «отчич и дедич» Ui и даже титул «самодержца», который постоянно употребляли великие киевские князья242. Древнерусским был и термин «господарь», или «осподарь», восходящий к «осподо» (полный хозяин, непосредственный господин).

    Парадокс развития великокняжеской власти в Великом княжестве Литовском заключается в том, что литовский князь, носивший титул «господарь», никогда не имел той власти, которую подразумевал этот титул. Его полномочия постоянно были ограничены в большей степени, чем на северо-востоке, «радой», или боярским советом, в состав которой в отдельные периоды, в частности во время феодальной войны 30-х годов XV в., входило большое число русских князей и бояр243. Власть велико­княжеских наместников на местах также была ограничена в тех районах, которые вошли в Великое княжество Литовское на основе «ряда».

    В течение XIII и даже XIV—XV вв. во главе отдельных земель стояли князья, имена некоторых из них известны (кн. Олелько Владимирович, его сыновья Семен и Михаил и др.).

    С потерей землями самостоятельности власть лишь частично сохрани­лась у князей, частично перешла в руки наместников. О положении кня­зей XIV в. в литературе была полемика. Некоторые историки отрицали у них право самостоятельного управления землями, в особенности ссы-

    лаясь на многочисленные случаи перемещения сыновей с удела на удел, общую нестабильность их положения (так, Кориатовичи не унаследовали своего удела). Другие настаивали на том, что литовские князья были полными преемниками князей времени независимости и феодальной раз­дробленности. Более обоснованным представляется мнение П. Г. Клепат-ского, который указал на такие признаки самостоятельности киевских князей, как чеканка монет Владимиром Ольгердовичем, право не только раздачи земель, но и их передачи. Характерно, что Казимир, оставляя за собой верховные права «господаря» в Киевской земле (так, он предо­ставил некоему Ивану Юршииу село под Киевом), называл кн. Олелька Владимировича своим «братом», подчеркивая равенство с ним на иерар­хической лестнице244. Сходны были и права Любарта Гедиминовича на Волыни245.

    Наследниками удельных князей выступили великокняжеские намест­ники, управлявшие землей или городом от имени великого князя и поль­зовавшиеся правом суда по уголовным делам246. Они творили суд и расправу по делам о поджоге, разбое на проезжей дороге, насилии над женщинами2". Некоторые наместники носили название воевод.

    Наместники располагали значительным аппаратом помощников. Глав­ным из них был тиун, преемник древнерусского тиуна, сидевший в на­местничьем дворе или в центре волости248. Он наблюдал за великокня­жеским хозяйством, сбором дани, участвовал в суде над сельским насе­лением и9. Тиуны, в Литовском княжестве, в особенности в частных владениях, в отличие от Северо-Восточной Руси назначались не из холо­пов 250, а по преимуществу из лично свободных людей — лучших («леп-ших») крестьян, дворян и бояр251. В крупных городах Северо-Восточной Руси также были тиуны из детей боярских. Эта должность и ее назва­ние восходят ко временам Русской Правды, которой был известен тиун

     «огнищный»252. Эта должность (тивунщина), подобно наместничеству в Северо-Восточной Руси253, на Волыни давалась на год254.

    Положение и доход наместников, определявшиеся уставными грамота­ми, различались. Как правило, это был «корм» («полюдье» п «въезд» либо в натуральной форме, либо в денежной) 255 и судебные доходы (в кормленых грамотах на Северо-Востоке это называлось «правдой», в уставных — городов Великого княжества Литовского — «вины большие и малые», иногда «тивунщина большая и малая») 256. В Великом княже­стве Литовском наместники, как правило, лишены были права сбора мыта, с 80-х годов XV в. отдававшегося в аренду. На Северо-Востоке Руси существовала и передача мыта наместнику, и сдача его в аренду2".

    Вплоть до начала XVI в. наместники и тиуны были привычным обо­значением местной власти. В привилее Александра православному духо­венству от 30 марта 1499 г. говорилось: «Некоторые князи, Панове, воево­ды, старосты, наместники и тивунове наши, державны городов, мест и волостей наших церкви божьей и митрополиту и епископом кривду чи-нивали, в доходы их церковные ,и суды духовные вступывалися» 258.

    Наряду с тиунами великокняжеским хозяйством (продовольственными запасами погребов, кладовых, ледников) 259 на местах ведали ключники и подключники. Эти должности также сохранились со времен Киевской Руси. Обычно ключники не совмещались в одном лице с другими пред­ставителями великокняжеской администрации. Право назначения их предоставлялось иногда наместнику. Так, Иван Львович Глинский при Александре держал Киев, а при Жигимонте получил Новгородок «с клю­чом и городничим» 260.

    Специальные посланцы господаря и наместника — детские — выпол­няли их отдельные «поручения». Эта должность соответствует «отрокам» и «децким» Русской Правды. За «децкованье» слуги получали мзду в зависимости от расстояния261.

    В Киеве вплоть до конца XV в. существовала должность осмника, осменника, известная еще по Русской Правде, а в Новгороде — знакомая по уставу Ярослава о мостах, который В. Л. Янин датирует 1265— 1267 гг. Судя по последнему документу, осменники получали деньги на мощение основных магистралей, ведущих к новгородскому торгу262. Осменники взимали пошлину с действительного оборота, как явствует из договора тверского князя Бориса Александровича с Василием Темным 1466 г., «побережную татьбу» (на Днепре и вдоль него на расстоянии брошенной палицы) и судили некоторые дела согласно уставной грамоты киевским мещанам 1499 г.263 Они взимали плату с новых торговцев-«перекушшков», торгующих хлебом и зерном, судили купцов, казаков и мещан за «непочестные речи», за мелкие кражи и ссоры «жонок». Они же устанавливали размеры мыта с улова рыбы, обычно десятую часть.

    Не только структура местного управления земель и волостей Литов­ского княжества повторяла древнерусскую и соответствовала русской в других областях Древнерусского государства, но и содержание власти каждого из представителей этой власти было сходным с общерусским. Впрочем, не совсем полно порядки, установленные в Полоцке и Витеб­ске, приближались к новгородским и псковским, киевским и московским. Историография XVII—XVIII вв. строго разделяла формы правления в Полоцке и Киеве. Если в первом, по мнению позднейших летописцев, существовало «республиканское управление», то в Киеве была «монархия або единовластие». «Самоуправление» независимого Полоцка, в котором участвовали город и волость, мещане и бояре, в историографии XVII— XVIII вв. идеализировалось и изображалось близким к новгородскому, псковскому, античному полису и венецианской синьории264.

    Полоцкая и Витебская земли, вошедшие в Великое княжество Литов­ское на условиях «ряда» боярства этих земель с князьями265, сохранили

    некоторые права. Уставные грамхпы Витовта, Свидригайлы, Казимира, Александра подтверждали право жителей этих земель иметь наместника или воеводу «по их воли». Уставная грамота Полоцку предусматривала смену наместника: «А который будеть воевода наш нелюб им, ино нам им воеводу иншого дати по их воли» 2еб. Великий литовский князь по­добно князьям Полоцка, Витебска, средневекового Новгорода времен их независимости не имел права «посуживати» «старые суды». Великий князь обязывался обеспечить местному населению (имелось в виду при­вилегированное население) право «жити... добровольно»267. Литовский князь не имел нрава «вывода», т. е. насильственного переселения жите­лей Полоцка и Витебска. Вспомним, какое значение придавали этому требованию новгородцы на последнем этапе существования Новгородской республики268 и какое значение имели «выводы» из вновь присоединяе­мых к Московскому княжеству и Русскому государству земель в форми­ровании единого Русского государства2И. Пожалуй, в отсутствии этого права и заключалось одно из существенных отличий власти государя в Русском государстве и господаря в Великом княжестве Литовском. От­сутствие у литовского великого князя права «вывода» способствовало сохранению обособленности входивших в него земель, сохранению старых прав, обычаев и порядков в каждой из них270.

    Власть наместника, как, впрочем и в Киеве, была ограниченна. На наместничьем суде в Полоцке присутствовали старшие бояре и ме­щане 2П. Киевский воевода, «седши с князи и бояры», судил князей, панов и бояр «о грабежи безправные». Доход от суда («пересуда») делил­ся наместниками пополам с князьями и боярами272. Присутствие пред­ставителей местных феодалов на суде наместника или воеводы можно рассматривать как наследие древнерусского боярского совета при князе. Крупное боярство в Галицко-Волынской Руси уже в XIII в. ограничивало

    княжескую власть273. Традиции эти сохранились и позднее. Члены бояр­ского совета участвовали в выдаче жалованных грамот. Так, грамота Любарта Гедиминовича соборной церкви Иоанна Богослова в Луцке была дана «при советах Князев и бояр нашых» 27\ Жалованная княгини Ана­стасии Васильевны Киевской, жены Александра Владимировича и дво­юродной сестры Василия II, Троице-Сергиеву монастырю обсуждалась большим кругом лиц. «...Подумавши есмо с нашими детми, с князем Семеном Александровичем и с князем Михаилом Александровичем и с нашим отцем анхимапдритом печерьским Николою и с нашею верною радою, со князми и с паны»,— писала княгиня о своем решении275.

    В ведении судопроизводства и местного управления в Полоцке и Ви­тебске можно действительно усматривать некоторое сходство с республи­канскими порядками в феодальном Новгороде, где власть князя была ограничена сходными условиями («А без посадника ти, княже, суда не судити, ни волостей раздавати, ни грамот давати»), и в Пскове, где князья целовали крест «на вече к Пскову на суду и на пошлинных гра­мотах и на всех старинах псковских» "б. Впрочем, в западнорусских городах республиканские порядки приобрели более стертые черты, чем в Древнерусском государстве. Хотя в Полоцке даже во второй половине XV в. собиралось вече, на котором решались вопросы, касавшиеся внут­реннего управления городом, и «всему поспольству» принадлежало право внешних сношений города с Ригой и другими городами, орган, который осуществлял их, был очень аморфным. Речь шла то о боярах, то о боярах и мещанах, то о старших боярах и старших мещанах, то еще более неопределенно обо всем «поспольстве», собиравшемся па «суйм». Даже в первой трети XVI в. по-прежнему существовало понятие «все бояре земли Полоцкое». Ф. И. Леонтович подчеркивал, что в Великом княже­стве Литовском подобные «сеймы» имели «шляхетский» сословный харак­тер и потому были чужды древнерусскому быту. Думается, в этом отно­шении Ф. И. Леонтович ошибается. Он сам указывает, что в них долгое время участвовали мещане. Однако в будущих белорусских и украинских землях лишь боярам принадлежало право управления («держания») во­лостями. Такую же систему встречаем и в Новгороде. В 1442 г. новго­родский посадпик Иван Васильевич «держал русское посадничество» в г. Русса. Обращает на себя внимание общий термин «держать», несомнен-

    На будущих украинских и белорусских землях XIV — начала XVI в. роль церковных властей существенно отличалась от их роли в Древне­русском государстве. С потерей отдельными землями самостоятельности значение епископов и даже архиепископов резко упало. Можно,предпо­лагать, что в управлении городом-землей даже в тех случаях, если они сохраняли свои особенности, крупные церковные иерархи не участвовали. В Полоцке место епископа с начала XV в. занял архиепископ. Это, не­сомненно, было связано с далеко идущими внешнеполитическими плана­ми Витовта, стремившегося, возвысив часть епископий до архиепископий, добиться установления собственной митрополии. Выполнение этого плана, для подготовки которого должен был служить собор 1415 г., было облег­чено обстановкой агрессии Литовского княжества на русские северо-за­падные земли, с одной стороны, и установлением брачных связей литов­ского и московского великокняжеских домов — с другой. Тем не менее полоцкий архиепископ не участвовал ни во внутриполитической жизни, ни во внешних сношениях города. Некоторое повышение роли полоцкого владыки отмечается лишь в середине XV в., когда к управлению городом па некоторое время пришли мещане.

    Церковная организация в Литовском княжестве, по справедливому наблюдению Я. Н. Щапова, повторяла киевскую. Деление на архиеписко­пий и епископий было таким же, как в организации древнерусской церк­ви. Подчиненное положение православной церкви в Великом княжестве Литовском не способствовало развитию церковной структуры, расшире­нию церковной юрисдикции, участию церковных иерархов в политической жизни278.

    Древнерусские традиции прослеживаются и в порядках местного управления. Независимо от того, кем именно осуществлялось местное представительство при наместнике или воеводе (по-видимому, в Великом княжестве Литовском в нем участвовали и горожане, и крестьяне), важ­но подчеркнуть самый факт такого представительства, более полномочно­го в Литовском княжестве, нежели в Северо-Восточной Руси. Остатки той же традиции можно усмотреть в постановлении Судебника 1497 г. относительно провинциальных судов: «...а на суде у них (бояр и детей боярских.— А. X.) быти дворьскому и старосте и лутчимь людемь»,— и в некоторых уставных грамотах (белозерской 1488 г., переяславским рыболовам 1506 г., бобровникам, Каменского стана 1509 г.), которые предусматривали присутствие сотского и «добрых» людей, старосты и «лучших» людей, дворского и «лучших» людей на суде наместника, во­лостеля, ловчего и их тиунов279. Две последние уставные грамоты, однако, можно сопоставить не с уставными грамотами западным и юго-

    тто-видимому. термин «сейм» вытеснил древнерусское «вече»; Леонтович Ф. //. Сословный тип территориально-административного состава Литовского государства и его причины. СПб.. 1895. с. 25—26; западным русским землям, а с уставными грамотами отдельным волостям, по которым деятельность крестьянской самоуправляющейся организации может быть изучена в различных аспектах. Вплоть до начала XVI в. поднепровские и подвинские волости сохранили право самостоятельной раскладки дани. В 1511 г. данники Кричевской, Пропойской, Чичерской, Горвольской, Речицкой, Свислочской, Любошанской, Усвятской и Озерищ-ской волостей потребовали возвращения старых обычаев времен Витовта, согласно которой они сами доставляли свои дани в казну («скарб»), а мед — ключнику великого князя. Жигимонт подтвердил их права. Ве­ликокняжеские тиуны отныне не должны были больше въезжать в эти волости. В несколько отличном положении находились тиуны в общинах волошского права в Галицкой земле280.

    Большая часть волостей не имела наместников. Могилевская, Свис-лочская волости управлялись «старцами». Могилевская имела двух — «медового» и «серебряного», которым и адресовались великокняжеские послания281. Представителями волости были «старцы» и в других воло­стях282. Руководители общины—«старцы» — избирались, как и во вре­мена Русской Правды, общинным вече. Однако за право выбирать «стар­ца» волость должна была платить (плата за «старченье» зависела от раз­меров волости) 283.

    Некоторые волости наряду со «старцами» имели и наместника. Однако общины продолжали вести борьбу за самоуправление. Бчицкая волость в 1509 г. потребовала, чтобы мозырский наместник впредь не держал своего наместника, и добилась этого: только сам мозырский наместник мог раз в год приезжать в волость на полюдье, волощане обязывались его кормить и дарить284.

    В остальное же время волость управлялась собственными старцами285, что свидетельствует о широких правах самоуправления. Волости — общи­не принадлежало и право суда по делам о нарушениях границ и владе­нии бортными деревьями: «А хто дел выкинется о дерево бортное и о бчолы, мають ся они сами межу собою судити; а хто деи винен останет, ино вина старая десять грошей на замок,  а им пересуду три гроши;

    а о межу деи потому ж суд»28S. В церковных имениях, где «старцы», например крылошане собора св. Софьи в Полоцке, участвовали в волост­ном суде, штраф шел в пользу феодала — в данном случае коллективного: «...а судити мают их (жителей волости.— А. X.) крылошане п старцы тых волостей, а вина на крылошан же маеть быти подавъному»28Т. «Старец» судил даже в некоторых частновладельческих имениях288.

    Особой формой пожалования земли было хлебокормление, известное еще во времена Киевской Руси289. В памятниках Северо-Западной Руси этот термин обозначал источники существования приезжавших из Ли­товского княжества служебных князей. Так, в 1413 г. при выезде из Нов­города Семен (Лугвень) Ольгердович объявил: «... держале мя есте хлебокормьлением». По приезде из Москвы в Новгород в 1455 г. его сына Юрия Лугвеньевича «новгородци даша ему кормление, по волости хлеб, а пригородов не даша» 29°. Л. В. Черепнин определяет корм как «хлебное довольствие, поставляемое крестьянами слугам феодала, его хозяйственным и судебным агентам и пр., а также обязанность кормить их коней»291. В Великом княжестве Литовском этот термин впервые стал применяться в восточных районах. В 70-е годы Казимир дал" кн. Дмитрию Всеволодовичу («отчину» которого составляли Мещеск и Колковичи) Демены на р. Демены, притоке р. Угры, и Иное292. В кон­це века феодалы, терявшие свои земли в ходе воссоединительных войн Русского государства, получали новые «в хлебокормление» «до очищенья отчин» 2Э3. Семен Шемячич и его сын Василий Шемячич получили во­лость Обольцы в «хлебокормление» 29\ т. е. во временное держание. В начале XVI в. термин приобрел более широкое значение. Староста городенскии Александр Гольшанский в 1503 г. вместо двора Побоева Вол-ковыйского повета, данного ему «в хлебокормление», получил на тех же условиях другой — Дубну в Городенском повете 295. Таким образом, этот термин, обозначавший в Древней Руси условия передачи феодалу той или иной земли, в Великом княжестве Литовском не исчез вплоть до на­чала XVI в.

    Местное боярство имело исключительное право «держания», т. е. управления и суда в волостях. Киевская уставная грамота пред­усматривала: «...а волости киевские кияном держати, а иному никому». Полоцкие бояре держали «по годом» волости Себежскую и Дрисецкую. Возможно, местного происхождения были лица, названные только по име­нам и получившие речицкое, велижское и зарецкое наместничества в 1481 г.— Квач, Ходор и Гриша296. Из местных бояр назначались город­ской тиун и ключник (например, Сенька Полоз в Киеве2"), городни­чий 29S, бобровничий, мостовничий и др.2"

    Наряду с боярством в управлении отдельными землями принимали участие мещане. Так было в Полоцке и Витебске, в особенности в сере­дине XV в. По-видимому, во время феодальной войны, когда мещанство получило подтверждение своих старых прав, его позиции в политической жизни страны укрепились 30°. Традиция активного участия в политиче­ской жизни горожан, сохранившаяся и на Северо-Западе Руси, несомнен­но, восходит к Древнерусскому государству. Это не позволяет согласиться с мнением М. Чубатого, что мещанство в XIV в. не играло никакой роли в социальной и политической жизни южнорусских земель. Возвышение мещанства особенно заметно при Свидригайле. Его договор с Немецким орденом от 15 мая 1432 г. наряду с князьями и панами подписывали и мещане киевские, черниговские, владимирские, витебские, новгородские, полоцкие, браславские, брестские, дорогицкие301. Мещанство еще не вы­делилось полностью из так называемой «городской общины»302. В По­лоцке последней в лице представителей бояр и мещан — «старших бояр» и «старших мещан» — принадлежало право ведать городскими финанса­ми. Несмотря на распоряжение Казимира о передаче прав на городскую казну наряду с боярами и мещанами дворянству и черным людям, и по­сле 1486 г. казной ведали лишь первые две группы городского населения. Об этом ясно свидетельствует факт поруки Тихона Колчижинича перед боярином Юрием Зиновьевичем за всех мещан в начале 1499 г. В Новго­роде наряду с общегородской казной существовали и кончанские казны. В 1342 г. новгородцы отправились в поход только после того, как опеча­тали  «объчины вси»303.  Одновременно с упрочением положения мещан

    на время произошло и возвышение полоцкого владыкп, получившего до­ступ к политической деятельности.

    Результатом феодальной войны в Великом княжестве Литовском ста­ло временное усиление роли местных феодалов и мещанства в управле­нии отдельными землями, временное возрождение властп церковного гла­вы города — земли. То же произошло в конце XV — начале XVI в. на Волыни. Луцкий владыка Кирилл упоминается в челобитье этой земли на первом месте перед «всими князьями и панами и земянами». По прось­бе владыки и местного боярства земля получила освобождение от волов-щины на такой же срок, как н в первый раз   (в 1491 г.) — на 12 лет304.

    Временное возвышение полоцкого и луцкого епископов связано с укреплением экономических позиций феодалов и мещан той или иной земли, а вместе с тем и с возрождением идей феодального сепаратизма. Роль епископов этих земель в краткие моменты их участия в политиче­ской жизни несколько напоминает роль новгородского владыки, главы феодальной республики. В целом, однако, православная церковь в Вели­ком княжестве Литовском не участвовала ни в местном, ни в централь­ном управлении. В течение XIV—XV вв. произошло выпадение целых звеньев церковной организации, значительно сузилась церковная юрис­дикция, о чем убедительно свидетельствует сокращение числа дел, подле­жащих церковному суду. Несмотря на ясное осознание православной церковью Великого княжества Литовского своей преемственности от древнерусских времеи, на стремление к возрождению традиций, на внимание к уставам Владимира и Ярослава, особенно заметно в кон­це XV в., ей не удалось восстановить своих позиций в условиях бурного натиска католицизма305, поддерживаемого великокняжеской властью.

    Принадлежность светских феодалов к православию ограничивала их политические возможности306, в особенности, как это показал О. П. Бакус, в конце XV — самых первых годах XVI в. Исключением явилась первая треть XVI в., когда в попытках противопоставить Рус­скому государству объединенную мощь Литовского княжества великие князья вынуждены были привлекать православных князей и бояр к управлению государством.

    Духовная культура

    Традиции древнерусской культуры прочно укоренились в различных областях быта, духовной и материальной культуры.

    На протяжении изучаемого времени, как и позднее, прочно сохраня­лись древнерусские термины родства и свойства: тесть, теща, свекр, свекровь, свояк, своякиня (свесть), падчерица, пасынок, сестра и сестре-нец (сын сестры), сестричич и сестрична. Для обозначения приданого невесты по-прежнему употреблялось древнерусское слово «вено» как в Киеве, так и в Полоцке, как в Минске, так и в Слониме307.

    В области народной культуры традиции были необычайно крепки. Язычество, против которого так ополчались ортодоксы XI—XII вв., мед­ленно уступало свои позиции христианству. Продолжалось почитание матери-земли, ее культ нашел выражение в сохранении вплоть до XIX в. обычая подкреплять прочность клятв землей, которую держали во рту или в руке. По-прежнему почитались озера, колодцы и источники.

    Языческие боги не были забыты на протяжении XIV — начала XVI вв. Весной отмечался праздник бога Ярилы, совпадающий с масленицей308. Продолжали существовать посвященные этому богу деревья. Так, в гра­моте Льва Даниловича Галицкого среди межевых знаков указан Пе­рунов дуб. Языческим характером отмечен был у всех восточных славян праздник Ивана Купала, сопровождавшийся поисками цветущего папоротника и разрыв-травы. Травы, собранные накануне Ивана Купалы, в окрестностях Минска закладывались в основание жилищ. Атрибуты скотьего бога Волоса (Власия) на Украине были перенесены на св. Юрия (Георгия), высоко почитавшегося у всех восточных славян. Древняя тризна преобразовалась в Радуницу, в оплакивание мертвых на троицкие и другие «дзяды». Символом солнца продолжали служить караваи, пече­нию которых придавалось сакральное значение в свадебных обрядах309.

    Языческие моменты заметны были и в праздновании рождества. Древ­ние мотивы чувствуются в песнях календарно-сельскохозяйственного и семейно-обрядового циклов, в особенности свадебных310. Заключение браков без соблюдения христианской обрядности было обычным на Ук-раипе и Белоруссии. Даже в начале XVI в. митрополит киевский и всея

    Руси Иосиф жаловался, что «многий люди Руси... незаконне мешкають, жены поймуючи не венчаються, и детей крестити не хотят, и на исповедь не ходят»3il, лишая тем самым православное духовенство источников дохода. Несмотря на требование митрополита, чтобы все светские власти выдавали нарушителей церковных установлений «подле прав духовных их закону греческого, штобы в их законе блуд не был», через три года, в 1512 г., митрополит снова обратился к «князем, паном, бояром, двора-нам нашим, мещанам греческого закона» с жалобой на тех, что «неслуш-ны» «в делех духовных» «и з жонами... своими незаконне» живут312. Эти меры киевского митрополита не привели к изживанию языческих обычаев при заключении свадеб, сохранявшихся и значительно позд­нее 313. В свадебных обычаях, бытовавших на территории Белоруссии до XIX в., легко прослеживаются воспоминания о языческих обычаях умыкания невесты (так, ее обычно запирали дома, жених с «дружиной» — весьма характерный термин, ведущий также к древнерусским време­нам,— вторгались и насильственно увозили ее). Бытовали и воспомина­ния о продаже невесты: в свадебных песнях сват назывался купцом, невеста — товаром, родители жениха и невесты, договорившиеся о свадь­бе, били по рукам. В приготовлении к свадьбе большое место занимало печение каравая, который в древности приносили идолам3'4. При сход­стве белорусских и украинских свадебных песен с великорусскими пер­вые сохранили больше остатков языческой старины, чем великорус­ские 315. Это легко объяснимо различным положением церкви в Великом княжестве Литовском и Русском государстве. В Русском государстве церковь пользовалась постоянной поддержкой светской власти, сама ока­зывала ей помощь в распространении господства над различными наро­дами и народностями. В Великом княжестве Литовском с конца XV в. подобный союз сложился между католической церковью и великокняже­ской властью. Православная же церковь имела гораздо более слабые по­зиции, что и способствовало сохранению языческих традиций, в частно­сти, в области обрядовой поэзии316. Впрочем, и в народной культуре Великороссии следы язычества были очень сильныs".

    В Белоруссии и на Украине, как и в Древней Руси, были распростра­нены такие духовые, струнные и ударные инструменты, как бубны, сур­ны, свирели, гудки, сопели, рога и т. д.318 Скоморохи — общеславянское

     (медвежатники,  дудники,  скрипники) — пользовались также медными духовыми трубами 32°.

    Какие-то элементы инонациональных культур, несомненно, вошли в народную культуру юго-западных районов Руси. Об этом можно судить по тому, что название одного из южных кочевых народов в конце XV — начале XVI в. употреблялось как имя собственное. Один из киев­ских мещан носил имя Берендея, напоминая о контактах Древней Руси с берендеями. Впрочем, и в других районах Руси этнонимы часто упо­треблялись в роли антропонимов. Благодаря слабости церкви в Южной и Западной Руси дольше удерживались общеславянские имена. О былин­ном Чюриле Пленковиче напоминает Чюрило Бродовский, о языческом Дажбоге — Данило Дажбогович321. Впрочем, сохранялись они и в Великороссии322.

    Принятие христианской культуры и ее распространение среди наро­дов Западной и Юго-Западной Руси отличались некоторыми особенностя­ми, свойственными и другим восточнославянским народам. Среди хри­стианских святых во всей Восточной Европе были особенно почитаемыми св. Юрий — покровитель земледельцев и, говоря современным языком, животноводов323, св. Параскева-Пятница («нарицаемая Пяток»)324 — покровительница торговли в древней и в Северо-Восточной средневековой Руси, особенно в XI—XIV вв., наконец, покровители кузнецов Кузьма и Демьян325.

    Возможно, и в будущие украинские и белорусские земли Великого княжества Литовского проникло то «еретическое» направление христиан­ства, которое было связано с Еленой Стефановной Волошанкой и москов­ским еретическим кружком, к которому оказался причастен и Иван III. К сожалению, об этом направлении можно судить лишь на основе клятвы, которую давал Иван III в 1488 г.: «Князь... великий кляся небом и зем­лею и богом сильным, творцем всея твари». Радул, угро-влахийскпй воево­да, в своей жалованной русскому монастырю на Афоне в 1502 г. упо­треблял такое инвокацио   (посвящение богу):  «Во имя троицы и бога,

    создавшего все мысльнии чини и землю»,— в котором, очевидно, противо­полагались бог и троица, что шло вразрез с христианским учением о неразрывности троицы и троичности божества326.

    Не случайно московский кружок еретиков группировался вокруг Фе­дора Курицына, совершившего в 1481—1486 гг. длительное путешествие-по Юго-Востоку Европы, и дочери молдавского воеводы Стефана.

    Система летосчисления (от сотворения мира) 327 и система счета и мер328 были унаследованы украинцами и белорусами от Древней Руси. Различные достижения в области культуры Древней Руси продолжали-сохраняться и развиваться в будущих украинских и белорусских землях. Распространение грамотности, о чем свидетельствует находка витебской берестяной грамоты и многочисленных «писал» в Полоцке, Волковыйске,. Минске, Новгородке, Браславе, Копыси, Слуцке, Друцке329, делало до­ступным те произведения, которые создавались во времена Древнерус­ского государства.

    Из этих последних непререкаемым авторитетом пользовались русские летописи. Обосновывая созыв собора ради избрания митрополита, отдель­ного от митрополии всея Руси, центром пребывания которой стала Москва, Витовт осенью 1415 г. писал, что сообщение о первом таком соборе при Изяславе Киевском было найдено в древних летописцах — Киевском и Владимирском330.

    Древнерусские традиции летописания долго жили на русских землях Великого княжества Литовского. На русском языке была написана и «ли­товская» летопись XIII в., помещенная в древневолынский свод того же столетия331. Ранние памятники белорусского летописания не сохрани­лись, хотя есть предположение, что летописи велись в Полоцке, Слуцке, Пинске, Новгородке и др.332 Возможно, исчезновение этих памятников связано с общей судьбой белорусского литературного наследия333. В   1429—1430  гг.   был составлен летописец великих князей литовских,

    в середине XV в. присоединенный к своду, обработанному в Смоленск! при дворе епископа Герасима. В 1495 г. была написана летопись Авраам ки, в основу которой были положены свод 1448 г. и хронограф. В 20-< годы XVI в. была составлена первая Пространная редакция летопиа Великого княжества Литовского334. Согласно «Летописцу Великого кня жества Литовского и Жомоитского» литовская династия, подобно москов ской, по версии «Сказания о князьях Владимирских» восходит к антич ным временам. Если в Москве род великих князей возводили к Августу то литовские великие князья ограничились лишь Нероном, родич которогс Палемон и положил начало этой династии335. Супрасльская летопись содержащая Киевскую летопись, имеет оригинальные известия за XIV— XV вв., записанные, по мнению некоторых исследователей, очевидцамигз6

    Позднейшие летописи Быховца, Рачинских, Красинских имели своим источником не только записи современников и древнерусские своды, но в хроникальные памятники XV в. И в XV в. русские летописи оставались образцом для летописания в пределах Великого княжества Литовского. Панегирик в честь Витовта, помещенный в западнорусских летописях, был написан по образцу похвалы Дмитрию Донскому337. О бытовании в западнорусских землях особой версии «Повести временных лет», восхо­дящей к новгородскому материалу, свидетельствует редакция ее, зане­сенная в Устюжский летописный свод338, составленный в начале XVI в. при участии военнопленных, попавших на русский Север в результате поражения на р. Ведроши в 1500 г. Это, разумеется, не дает оснований для противопоставления украинских, т. е. киевских, галицко-волын-скихззэ, и белорусских (Супрасльской, Хроники Быховца и др.) лето­писей великорусским, новгородским и псковским. Несомненно, что тради­ции древнерусского летописания дали гораздо более сильный толчок для развития исторической мысли на Северо-Западе и Северо-Востоке Руси, нежели на Западе или Юго-Западе. Причины этого лежат, по-видимому, в особенностях политического строя Великого княжества Литовского и в особенностях положения в нем церкви.

    В идеологическом отношении позиции православной церкви в Литов­ском княжестве были значительно слабее, нежели в будущей Великороссии. Об этом свидетельствует отсутствие на Западе и Юго-Западе собст­венных святых, за исключением кн. Федора Острожского 3l4°, канонизи­рованного во второй половине XV в., литовских князей-мучеников, принявших православие,— Иоанна, Евстафия, высоко почитавшихся, но не канонизированных официально киевских великих князей — Мсти­слава и его сына Ростислава, и общевосточнославянских князей — Бориса и Глеба, кн. Михаила Черниговского341. Между тем в землях Северо-Западной и Северо-Восточной Руси процесс канонизации местных святых протекал очень бурно. Даже в Пинском удельном княжестве, переживав­шем в XV в. «золотой век православия» 342, укрепление материальных позиций церкви не сопровождалось усилением ее воздействия в идеологи­ческой жизни.

    В светской литературе того времени, более распространенной в Ли­товском княжестве, нежели в Северо-Восточной и Северо-Западной Руси, популярностью пользовались ie же произведения, что и в будущем Рус­ском государстве — «Повесть о Трое» («Троянская история»), «Алек­сандрия», «Повесть о Варлааме и Иосафе» 343 и такие «научные» сочи­нения средневековья, как «Шестокрыл» и др.

    Испытывая в условиях распространения католичества воздействия за­падного искусства, особенно заметные в архитектуре, военной и граждан­ской, искусство будущих белорусских и украинских земель тем не менее продолжало сохранять некоторые древнерусские традиции344. Перестрой­ки сооружений в XV—XVI вв. делались в соответствии со старыми тра­дициями (например, замок в Хотине345). С использованием местных образцов были сооружены замки в Новогрудке и Гродно, а также Белго­родская крепость, построенная Федоркой-галичаниным в 1438—1454 гг. (крепость была лишена нижнего и среднего боя346). Клети-городни, обычные для строительства Киевской Руси, имели и замок в с. Невицкое XIV—XV вв., и принадлежавший роду Ильиничей замок в Мире (1506— 1510 гг.) 347. В конце XV — начале XVI в. мотивы крепостного зодчества проникли и в строительство церквей в Белоруссии. Стали сооружаться

    церкви с выдвинутыми башнями и бойницами (церкви в Сынковичах и Маломожейкове348), в которых древние традиции уже почти не заметны.

    Поскольку значительная часть церквей была построена из дереваМ9, они не сохранились. О развитии церковной архитектуры можно судить лишь по каменным сооружениям. Традиции строительства крестово-ку-польных храмов, восходящие к Киевской Руси, переосмыслялись на Ук­раине. Здесь, как и в Белоруссии, в течение конца XV—XVI в. склады­вались местные архитектурные школы и традиции 35°, использовавшие, несомненно, опыт прежнего строительства. Некоторые местные архитек­турные детали применялись даже при сооружении готических зданий (костел в Ишкольди 1472 г.) 351.

    То же самое можно сказать и о развитии изобразительного искусства. Сюжеты живописи общи для всего православного искусства. Наиболее популярны, как и в станковом искусстве Северо-Запада и Северо-Востока Руси, были святые Николай (иконы из Радружа конца XV в. и из Ма-кушева первой половины XVI в.), Параскева-Пятница из с. Корчина, Кузьма и Демьян из с. Тилича около Коросна, св. Юрий (Георгий)-змееборец (икона из с. Станыли и с. Крылоса XIII—XV вв.), образы Богоматери (из сохранившихся на территории Белоруссии лучшая ико­на — Умиление из Никольской церкви в Брестской области352. Их ико­нография и стиль на протяжении XIV—XV вв. ясно обнаруживают мест­ные особенности. Так, на иконах с будущих украинских земель Юрий-змееборец изображается в виде воина-мученика, как правило, в рост, на иконах с будущих великорусских земель — это воин, восседающий на коне и поражающий копьем змея, распростертого у ног коня.

    Памятники монументального искусства, крайне редкие, обнаруживают живучесть древнерусских традиций и в этой сфере искусства. Росписи Супрасльского монастыря, сооруженного в начале XVI в., были созданы сербским художником Нектарием в середине XVI в. с учетом восточно­славянских традиций353.

    Светская «портретная» (скорее «парсунная») живопись XV — начала XVI в. на первом этапе своего существования сохраняла традиции иконо­писи (это парсуны А. В. Олельковича, тверской княгини и великой ли­товской княгини Ульяны, Ольгерда и др.) 354.

    Прикладное искусство, более подвижное в своем развитии, тем не ме­нее удержало отдельные традиционные черты. Некоторые образцы шитья, в частности оплечье фелони из с. Золочева, близ Львова, XV в., выпол­ненное распространенной тогда золотошвейной техникой, имеют сходство с русскими работами того же времени. В мелкой пластике оживали об­разы мозаик Киевской Софии (см. каменную иконку Оранты около 1470 г.—времени восстановления Семеном Олельковичем Успенского со­бора в Киеве355). Для миниатюр всех восточных славян характерен орна­мент плетенкой, часто встречающийся и в украинских рукописях, таких, как Поучения Ефрема Сирина 1492 г., Галицкое евангелие XIV в., Лав-ришевское и Жировицкое евангелия356.

    В области искусства, как и в других сферах культуры, древнерусские традиции были тем источником, из которых черпали украинцы и белорусы опыт, перерабатываемый в процессе создания новых, украинской и бело­русской, культур.

    Связи великорусских, украинских и белорусских земель

    На протяжении XIII—XV вв. происходит тесное взаимодействие (эко­номическое, политическое и культурное) славянских земель Великого княжества Литовского. В свою очередь они поддерживают контакты со всеми северо-западными и северо-восточными русскими землями.

    По мере того как возрождалось хозяйство на юго-западе и развива­лось — на западе, внутренние экономические связи между этими района­ми становились все прочнее. Основаны они были на развитии отчасти внутренней, отчасти транзитной торговли. К сожалению, история торгов­ли внутри Великого княжества Литовского не привлекала еще достаточ­ного внимания исследователей, как советская, так и зарубежная наука больший интерес проявляют к развитию транзитной торговли. Поэтому в настоящее время трудно определить относительную роль каждой из них.

    Лучше изучено единство древнерусских земель, входивших в состав Великого княжества Литовского, в области политической, единство, обна­руживавшееся в кульминационные моменты его внутренней истории: в княжение Андрея Ольгердовича в Полоцке в 80-е годы XIV в., в ходе феодальной войны 30-х годов XV в., наконец, во время заговора князей 1481 г. Обратимся к первому из этих моментов. Андрей Ольгердович, принявший титул великого князя полоцкого как символ независимости от литовского великого князя, объединился с князем смоленским Свято­славом  и  предпринял  совместный  поход:  Андрей со  своим  войском —

    на Литву, Святослав — на Оршу. Поход окончился неудачей. Скиргайло объединившийся, в свою очередь, с Витовтом, сумел захватить Полоцк и арестовать Андрея. По-видимому, как об этом свидетельствует поздняя традиция, в этом выступлении участвовали князья соседних земель357. Идея политического единства русских земель нашла воплощение в ряде ■событий, в том числе в женитьбе кн. Свидригайлы на двоюродной сестре великого князя тверского Бориса Александровича 35\ В 1408 г. Свидри-гайло со многими представителями феодальной светской и духовной зна­ти покинул Литовское княжество и бежал в Москву. В его окружении находились владыка брянский, князья Патрикий и Александр Звениго­родские, Федор Александрович Путивльский, Семен Перемышльский, кн. Урустай Менский и другие князья черниговские, брянские, любут--ские, рославльские359. Хотя сам Свидригайло вскоре покинул Москов­ское княжество, где он имел города «в кормлении», часть его спутников, недовольная своим положением в Великом княжестве Литовском, оста­лась там, основав новые династии московской боярской аристократии.

    Более существенны были события 30-х годов XV в. В это время под стягами великого князя литовского Свидригайлы собрались полоцкие, витебские, киевские, луцкие феодалы. Население Волыни и Подольска надеялось на защиту их от польского магнатства и шляхтичей, намере­вавшихся отторгнуть южные земли Великого княжества Литовского. В связи с этим Свидригайло стал одним из самых популярных героев летописей, современных и позднейших, не только в Великом княжестве Литовском, но и в Северо-Восточной Руси. С большим сочувствием к нему излагала Новгородская Четвертая летопись обстоятельства освобож­дения Евстафием Федоровичем Острожским Свидригайлы из тюрьмы, в ко­торой он провел восемь с половиной лет. Современные псковские лето­писи подчеркивали факт поддержки Свидригайлы в 1434 и 1435 гг «смольнянами», «кыянами, видблянами, полочанами». «Летописец Вели­кого княжества Литовского и Жомоитского» вторил современникам собы­тий. В 1432 г., по сообщению Тверского сборника, Свидригайлу поддер­живала «сила тверская» и «сила городецкая» (последняя, по-видимому, под руководством кн. Ярослава). Поражение объединенных войск Свидри­гайлы, вероятно, не способствовало продолжению союза тверичей с ним. По более поздним данным, во время похода Свидригайлы на Вильнюс в 1435 г. в его войсках было много «руси московской»S60. Возможно, речь шла о сторонниках галицкого князя Юрия Дмитриевича — вождя движения, вылившегося в феодальную войну в Северо-Восточной Руси. Начало этой войны препятствовало более существенной поддержке жите­лями Северо-Восточной Руси попытки украинских, белорусских и неко-

    торых русских земель Великого княжества Литовского отделиться от него и Польской Короны, что и обусловило одну из причин неудачи этого движения. Поражение войск Свидригайлы при Швентойе 1 сентября 1435 г.  с большим  сочувствием описывалось псковскими летописцами.

    Таким образом, феодальная война 30-х годов XV в. обнаружила ые только единство русских земель, входивших в состав Великого княжества Литовского, но и симпатии городов Северо-Запада Руси, в частности Пскова и Твери, к Свидригайле.

    Последнюю в это время попытку отделения западных русских земель сделал Юрий Семенович (Лугвеньевич) в 1440 г. Получив по возвраще­нии из Новгорода, куда он прибыл в 1432 г. и с некоторыми перерывами пробыл до 1440 г., в «отчину» Мстиславль и Кричев, он попытался овла­деть Смоленском, Полоцком и Витебском. «И бяше ему не полезно и лю-дем на мятеж велик и на брань» 3". Восстание в Смоленске, вероятно, всколыхнуло и другие земли Великого княжества Литовского. В связи с этим, кажется, произошел и пожар в Полоцке, который отметили все новгородские и псковские летописи. Неудачливому претенденту на власть в Западной Руси был оказан гостеприимный прием в Москве, где он про­был до 1443 г., а после несостоявшейся попытки выехать в «Немци» (Ливонию) в поисках союзников Юрий Семенович вернулся в Москву, а затем и в Новгород до 1445 г.362

    В начале 80-х годов XV в. был составлен заговор с целью разрыва личной унии литовского князя и польского короля, чтобы отделить Ве­ликое княжество Литовское. Претендентом на литовский престол заговор­щики выдвинули князя Михаила Олельковича, женатого на дочери одного из могущественнейших православных государей Европы — Стефана Мол­давского, двоюродного брата великого князя всея Руси Ивана III и1 род­ственника невестки последнего. Во главе заговора стали крупнейшие фео­далы русского происхождения и православного вероисповедания, в част­ности Федор Иванович Вельский, двоюродный (со стороны отца) брат Михаила Олельковича, сын Ивана Владимировича. Мать и жена Ф. И. Вельского принадлежали к роду Голынанских, как и участник за­говора кн. Ю. Голынанский. К числу заговорщиков хроника XVII в. от­носит Семена Олельковича, Юрия Острожского, полоцкого наместника Александра Судимонтовича, воеводу виленского Яна Гаштольда, тестя СеменаS63. Рассматривая состав заговорщиков, М. Грушевский приходит к выводу, что фронт антиягеллоновских противников включал православ­ных князей русского и литовского происхождения не только Великого княжества Литовского, но и Руси и Молдавии364. Заговор был раскрыт, и многие его участники бежали в Русское государство.

    Попытки политического объединения во всех трех вышеуказанных событиях неравноценны. В первом случае речь шла о князьях белорусских и западнорусских городов, пользовавшихся поддержкой местных феодалов, во втором выступлении — о широком фронте русского населе­ния, включавшем князей, бояр, мелких феодалов, наконец, мещан, участие которых в начинаниях Свидригайлы обеспечило им в дальнейшем получе­ние некоторых привилегий; наконец, третья попытка — заговор крупных феодалов, поддержанных, по-видимому, и частью духовных феодалов365. Как бы различны ни были эти выступления, за ними, пусть в разной степени, кроются неугасшие идеи единства населения Русских земель в противовес Литве. Правда, политическое разделение восточных славян наложило отпечаток на историко-географические представления русских, живших в Литовском княжестве. Вся Русь, по их понятиям, объединя­лась именно в Великом княжестве Литовском, русские жители Северо-Запада и Северо-Востока получали наименование по столице соответст­вующих земель — новгородцы, псковичи, тверичи, москвичи. С ростом Московского княжества наименование «москвичи» в Великом княжестве Литовском и Короне Польской, а вслед затем и в Ватикане было пере­несено на всех жителей Русского государства. В период войн Русского государства с Великим княжеством Литовским в начале XVI в. утверди­лось наименование Русского государства Московией. После Смутного времени, со второго десятилетия XVII в., сами жители этого государства наряду с Россией, Русью и Русским государством стали называть свою родину Московским государством.

    На протяжении XIV—XV вв. вопрос о воссоединении русских земель ставился совершенно по-разному. Литовские князья, присвоив себе титул князей русских, претендовали на власть надо всеми русскими землями, как уже находившимися в составе Литовского княжества, так и оставав­шимися независимыми политическими образованиями. Литовские князья неоднократно делали попытки вооруженным путем добиться подчинения себе Новгорода и Пскова (особенно этим отличался Витовт) 366, а ди­пломатическим путем — Московского и Тверского княжеств.

    Вплоть до середины XV в. в Великом княжестве Литовском не остав­ляли идеи объединения всех русских земель в его составе. В поручной Федора Львовича Воротынского по князю Ивану Андреевичу Можайскому значилось условие: если государь (имелся в виду Казимир) посадит Ивана Андреевича Можайского на Великом княженип Московском, тот должен будет называться «младшим братом» литовского князя и ходить с ним вместе на войну. Ржева п Медынь должны были бы перейти в состав Великого княжества Литовского367. В середине XV в. Москов­ское княжество стало центром объединения русских земель. Титул вели­кого князя всея Руси носпл Калита, в 1375 г. его принял Дмитрий Иванович, будущий Донской368. Василий I подобно киевским князьям, и прежде всего Владимиру, принял титул «самодержца», «стол русскыя хоругви дръжаща», объявляя в выражениях, сходных со «Сказанием о князьях Владимирских» (восходящим к тверскому памятнику середины XV в.), о своей программе освобождения Руси от иноземного ига и ее объединения. В это же время (1399—1409 гг.) он претендовал на титул князя всея Руси, о чем свидетельствуют монеты, по определению Г. А. Федорова-Давыдова, второго периода его чеканки369.

    Будущее объединения земель Древнерусского государства в третьей четверти XV в. взял в свои руки его преемник — Русское государство со столицей в Москве. Это изменило и весь характер русско-литовских отношений, а также русско-украинских и русско-белорусских.

    В силу того что земли Западной и Юго-Западной Руси оказались в составе Великого княжества Литовского, их население волей-неволей должно было участвовать в войнах Великого княжества Литовского про­тив русских земель и Русского государства. Однако на протяжении XV в. можно отметить проявление протеста против участия в них. Отъезд группы светских и духовных феодалов в Москву в 1408 г. можно рассматривать, как их протест против агрессивной политики Витовта на востоке. В ходе войны 1487—1494 гг. многочисленные феодалы покидали Великое княжество Литовское.

    Русские земли Северо-Запада и Северо-Востока на протяжении XIV— XV вв. были прибежищем для всех, кто по тем или иным причинам был не удовлетворен своим положением в Великом княжестве Литовском. В Москве это были представители литовского правящего дома Евнутий, в 1345 г. крестившийся здесь под именем Иоанна370, потомки Нари-монта — дочь, вышедшая замуж за Андрея Дмитриевича, сына Дмитрия Донского, и сын Патрикий37\ а также удельный киевский князь Вла­димир Ольгердович, в 1393 г. приезжавший за помощью против Витовта. Хотя Владимир и не получил желаемого, в Великом княжестве Литов­ском его поездка не была забыта в течение 75 лет. В 1454 г. Казимир

    говорил его внукам: «Дед ... князь Володимер бегал на Москву и тем пробегал отчину свою Киев» 372.

    Сыновья Патрпкпя заняли высокое положение при московском велико­княжеском дворе. Федор в 1420 г. был великокняжеским наместником в Новгороде, в 1426 г. ездил в Псков, где и умер в том же году. Юрий в 1434 г. участвовал в походе на Кострому против Василия Косого и Дмитрия Шемяки, а в 1437 г. ездил в Новгород в качестве великокняже­ского посла с миссией «чернаго бору прошати». Юрий был женат на Анне — сестре Ивана III. Если потомки'Патрикия в конце XV в. стали видными деятелями в Русском государстве (Р1ван Юрьевич Патрикеев был московским воеводой и фактическим руководителем внешней полити­ки страны, в проведении которой активно участвовал его сын Василий), то их троюродные родственники — потомки кн. Александра Патрикеевича Наримонтовича — крупнейшими землевладельцами Волынской земли. При дворе Василия в Москве провел свое детство Семен Олелькович, бу­дущий киевский п слуцкий князь. Вместе с обрусевшими князьями литов­ского происхождения в Москву стремились и западнорусские князья. Так, в 1435—1436 гг. через Псков в Москву выехал Иван Баба Друцкий, ставший активным сторонником Василия II в борьбе против Василия Косого373.

    В середине XV в. претендент на великое княжение литовское Михаил Сигизмундович искал поддержки в Москве. В 1442—1443 гг. он через Брянск бежал в Москву, а затем вместе с московским отрядом двинулся на Киев. Киев принял наместников Михаила и охотно открыл ворота его войскам. В это время в Киеве находился Александр (Олелько) Владими­рович с сыновьями Семеном и Михаилом374. В июне 1445 г. в Нижнем Новгороде в качестве московского наместника находился Юшка (Юрий) Драница, выходец из Великого княжества Литовского, сын боярский мос­ковского князя Василия, поддержавший Дмитрия Шемяку. Он участвовал в битве под Суздалем 7 июля 1446 г. и погиб под Угличем в  1447 г.375

    Большое число тверичей, новгородцев и псковичей оказалось в Бело­руссии и на Украине в конце XV — начале XVI в. Василий Михайлович Верейский бежал в Великое княжество Литовское, опасаясь последствий опалы Ивана III378. В конце XV — первые десятилетия XVI в. началось

    обратное движение — русские князья вместе со своими многочисленными-слугами потянулись в Русское государство. В 1482 г. бежал Ф. И. Вель­ский3". В 1487—1494 гг. на сторону русского государя перешло большое число русских феодалов Великого княжества Литовского. Среди них был Семен Федорович Воротынский378. В 1500 г. приехали «по опасу» внуки Дмитрия Шемяки, сыновья Ивана Дмитриевича — Дмитрий и Василий Ивановичи, вернулся и внук можайского князя Семен Васильевич37Э. Одновременно прибыл на Русь Семен Иванович Вельский, некогда член рады Казимира и Александра38С, потомок Владимира Ольгердовича Киевского. Князья Вельские в своих претензиях на дедовское наследие в XVI в. не ограничивались одним Киевом, но считали, что их «отчи­на» — все Великое княжество Литовское381.

    Длительное время (с 1389 по 1392, с 1407 по 1412 г.) в качеств© служебного князя в Новгороде находился Семен (Лугвень) Ольгердович, в 1394 г. женившийся на московской княжне Марии Дмитриевне. В 1410 г. он возглавил поход на «Свею». Впрочем, пребывание в Новго­роде не изменило характера его деятельности в Литовском княжестве,, где он верно служил Витовту, в 1401 г. участвуя в походе на Рязань,. во время которого пленил Ростислава Ивановича Рязанского, а в 1403 г.— на Смоленск и Вязьму382.

    Служебным князем временно был и сын Семена. Осенью 1432 г. ок вместе со своей княгиней явился в Новгород и «приаша п новогородцы». Как долго он пробыл в Новгороде в качестве служебного князя, неизвест­но, но в 1438 г. он снова оказался там. В 1440 г. ездил на свою родину — в Мстиславль, а затем в Москву. В третий раз он приехал в Новгород в 1445 г., уже из Москвы, получил «кормление, по волости хлеб» (при­городов новгородцы ему не дали), участвовал в еъезде с немецкими послами.

    В 1447 г. его сменил Александр Васильевич Чарторыйский, поехавший: в Новгород наместником великого князя. В 1448 г. он вместе с новгород­цами совершил поход на Ливонский орден и Швецию383.

    Выходцы из Западной Руси и Литвы оказывали помощь Пскову в его <борьбе против Ливонского ордена. Так, кн. Любко, сын полоцкого князя Воиня, был убит в борьбе с немцами в 1341 г. во время пребывания в Пскове воеводы Ольгерда кн. Юрга Витовтовича (1341 —1348). В этой ■борьбе на стороне псковичей участвовали и жители Витебска с «литов-никами»—■ кп. Ольгердом и Кейстутом384. Таким образом, в середине XIV в. против крестоносной агрессии единым фронтом выступали северо­западные и западные русские города независимо от того, в состав какого политического образования они входили. Сам Юрга Витовтович в 1341 г. находился в осажденном немцами Изборске, а в 1348 г. был убит там же на пути к Изборску, куда он, вероятно принявший православие, отпра­вился святить церкви. Участие литовских войск в борьбе псковичей про­тив ливонских феодалов недешево обошлось псковичам. В 1341 г. на об­ратном пути из похода на Ливонию Ольгерд и Кейстут вместе с витебски­ми воинами «потрына хлеб около святыа Троици во Псковской области, такоже и сена и пожни потрына» г8\

    В 1357 г. в Пскове стал княжить Василий Будучолна386. 8 мая 1395 г. сюда же приехал освободившийся из заточения великий князь •полоцкий Андрей Ольгердович, хорошо знакомый псковичам по своему первому пребыванию в Пскове в 40-е годы в качестве наместника витеб­ского князя Ольгерда (в 1341 г.). После него в Пскове какое-то время княжил его сын Иван Андреевич, сложивший «целование» Пскову и, вероятно, поспешивший на битву на Ворскле, где погибли его отец и дядя Михаил Евнутьевич387.

    Во время феодальной войны в Великом княжестве Литовском в 1437 г. ~в Псков «в своем безвременьи» снова приехал Иван Андреевич. «Приаша •его псковичи и всем сполу... хлебом и вологою и медом и поминком поч-тиша»: дали по 10 зобниц ржи и овса и 10 руб. «на кормлю»388. А еще через два года, в 1439 г., на княжение в Псков из Твери приехал внук Андрея Александр Иванович, правнук Ольгердов. Ради него псковичи выгнали его предшественника — князя Владимира Данильевича, зятя Александра Федоровича, пробывшего с 1424 по 1434 г. в Литве, а в 1434 г. получившего псковское княжение38Э.

    Дольше всего (с 1443 по 1447 и с 1456 по 1461 г.) княжил в Пскове кн. Александр Васильевич Чарторыйский, сын кн. Василия, одного из наиболее последовательных сторонников Свидригайлы, организатор, как и его брат Иван, убийства литовского князя Жигимонта — соперника Свидригайлы. Чарторыйскпй, женатый на дочери Дмитрия Шемяки, кня­жил в Пскове не от собственного имени, но в качестве наместника велп-кого князя московского Василия II, послы которого 25 августа 1443 г. «поручиша» ему княжение. Второй раз он приехал по «псковскому чело-

    битью». В Пскове кн. Александр участвовал в нескольких походах н» Ливонию (в 1444 г.— на Новгородок, в 1459 г.— на Озолицу и Желачку, в 1460 г.— на Озолицу, в 1461 г.— на Ливонию). Его деятельностью кон­чается практика приглашения князей из Великого княжества Литовского в русские северо-западные города. Кончается весьма примечательным эпизодом — отказом псковского кн. Чарторыйского целовать крест Васи­лию II как господарю390.

    Меньше всего сведений о литовских выходцах в Твери. Андрей, сын Герденя, в 1289 г. стал тверским епископом по предложению вдовы Ярослава Аксиньи и ее сына Михаила391. Дочь Гедимина Мария стала женой тверского князя Михаила в 1320 г., а дочь Кейстута — супругой Ивана Михайловича392. Василий Михайлович Тверской в 1385 г. женил­ся на дочери киевского князя Владимира Ольгердовича393.

    Идея воссоединения древнерусской «отчины» в Русском государстве возникла не на пустом месте. Традиция совместной борьбы против ино­земных захватчиков питала идею объединения страны. Тверские полки участвовали в походах против Ордена394. В особенности заметный след в памяти русского народа оставило участие сил из Западной и Юго-За­падной Руси в битве на Куликовом поле. Здесь проявил свое военное дарование Дмитрий Волынец, которому памятники конца XV в., в част­ности «Сказание о Мамаевом побоище», приписывали честь предложения перейти за Дон на ордынскую землю и расстановки («уряжения») полков перед боем. Здесь же мужественно сражался Андрей Ольгердович «со всеми полочаны» 395.

    Иная ситуация складывалась в борьбе с Крымским ханством. Неспо­собность войска Великого княжества Литовского противостоять набегам крымцев подрывала веру в целесообразность пребывания крупнейших феодалов в этом политическом образовании. Во время нашествия Менгли-Гирея под Киевом собрались со своими войсками князья Одоевский, Вя­земский, Можайский, Трубецкой, Воротынский, Козельский, «вся зямля» Смоленская, Витебская, Полоцкая, Волынская, Подольская, Бресткая и т. д.396 Однако им не удалось противостоять этому нашествию. По­жалуй, 1484 г. можно датировать перелом в сознании крупных феодалов. Несколькими годами позднее большая часть перечисленных выше князей оказалась на стороне князя всея Руси Ивана III и Василия III'97.

    Наряду с централизаторскими и объединительными тенденциями сре­ди славянских феодалов Литовского княжества существовали, постепенно угасая, децентрализаторские. Особенно заметны они были в 50-е годы XV в. на исходе феодальной войны, когда противники Василия II потеря­ли свои позиции в Московском княжестве. В 1454 г. бежал в Литовское княжество Иван Андреевич Можайский, зять Федора Львовича Воротын­ского, получивший в держание Брянск. Его сын Семен Иванович Можай­ский владел Черниговом, Стародубом, Гомелем, волостями Карачаев и Хотимль398. Где располагались земли другого сына Василия Ивановича, неизвестно.

    В Литве провел последние годы и Дмитрий Шемяка, потомки которого жили в Великом княжестве Литовском до конца XV в. В начале XVI в. Василий Шемячич перешел па сторону Москвы вместе со своим княжест­вом, а вслед за ним покинул свои владения в Рошском повете его слуга Борис Граборуков3". Прибежище в Литве нашли и потомки Владимира Андреевича Серпуховского, потомки его внука Василия Ярославича. Era сын Иван и жена бежали в 1456 г.400 О деятельности Федора Яросла­вича упоминалось выше.

    В 1483 г. от гнева Ивана III скрылся в Великом княжестве Литов­ском Василий Михайлович Верейский, получивший Любеч с дворами и волостями — Койдановом, Рубежевичами, Усой, Старинкой, Ислочью, Воложином и Радошковичами401. Через два года туда же устремился последний тверской князь Михаил. На службе в Литовском княжестве оказались некоторые новгородцы, тверичи, псковичи, смольняне после присоединения их родных городов к Русскому государству. Те, кто долго-не получал земельных пожалований в Литовском княжестве, готовы были «всесть на коня» в войнах против Русского государства. Выходцы и» вновь присоединенных к Руси земель составляли тот «горючий элемент», который подогревал пыл литовских князей в войнах против Русского государства.

    Однако беглецы из Великого княжества Литовского и Русского госу­дарства делали, пусть невольно, и другое дело — дело сближения бело­русского и украинского народов с великорусским. Они приносили с со­бой книги, рассказывали о своей родине, знакомя с культурой русского, украинского или белорусского народов. Следы этого можно обнаружить и в сочинении Матвея Меховского, в основу которого был положен рас­сказ какого-то тверича402, и в Устюжском летописном своде, написан­ном по живым воспоминаниям пленных на Ведроши403. Им же, вероятно, русский Север обязан проникновением большого количества книг краковского издателя Швайпольта Фиоля (1491 г.) 404. Возможно, не без участия выходца из Русского государства была составлена лето­пись Авраамки, в основе которой лежит памятник новгородского летопи­сания, не сохранившийся в Новгороде. Живое общение, обмен литерату­рой, светской и духовной, продолжается в течение XIII—XV вв. Благо­даря этому не терялось представление об общности восточнославянских народов Великого княжества Литовского в тот период, когда форми­рование украинской и белорусской народностей привело к первым успехам.

    Связи Великороссии с изучаемыми районами развивались неравномер­но. Пожалуй, наиболее устойчив, несмотря на превратности политических отношений, был рост экономических связей, который до конца XV — начала XVI вв. поддается статистическому учету. В это время экспорт из Русского государства достигал 7з—'/г всего товарооборота Великого княжества Литовского, причем в основном в нем участвовали древнерус­ские земли, вошедшие в Литовское княжество. О том, какую роль играли связи с Русским государством, например, для Минска, можно судить по размерам таможенной пошлины, а также по величине платы за аренду мыта в Минске. Едва только торговля с Русским государством сокраща­лась, величина аренды мыта падала более чем вдвое405. Такую же роль играли связи с украинскими землями в торговле Вязьмы. В 1494 г. смо­ленские купцы продали в Вязьме 400 мехов галицкой, по ошибочному мнению И. П. Крипьякевича, соли. Белорусские и украинские земли в конце XV — начале XVI в. стали обычной ареной торговой деятельности купечества из самых различных городов Русского государства — Москвы и Можайска, Коломны, Дмитрова, а также Твери, Новгорода, Пскова и др. Сходство экономической структуры белорусских и украинских земель с русскими ограничивало возможности обмена товарами, но создавало пред­посылки для упрочения посреднической торговли406.

    К началу XVI в. между русским и белорусским купечеством устано­вились постоянные кредитные отношения, свидетельствующие о прочно­сти экономических связей. Даже вопреки войнам Литовского княжества и Русского государства культурные отношения между русскими, украин­скими и белорусскими землями развивались. Постоянным фактором, спо­собствующим этому, было единство вероисповедания407.

    Если православная церковь в Великом княжестве Литовском потеряла свои политические позиции, то тем не менее она осталась основной хра­нительницей древнерусских традиций в области культуры — летописания, церковного права. Киевская митрополия считала себя центром всея Руси, как об этом недвусмысленно объявили «епископы русских стран»кЫ. Признание единого церковного центра, до 1458 г. общего с Северо-Восто­ком и Северо-Западом, способствовало росту влияния Киева как столицы митрополита. Сюда стремились церковные иерархи из Московского кня­жества. Так, в 1382 г. в Киев вместе с Киприаном уехал игумен серпу­ховского Высоковского монастыря Афанасий. О событиях церковной жизни в Киеве хорошо знали и в северо-западных и северо-восточных русских землях. Смерть киево-печерского «старца» Павла Высокого, «книжного, грамотного», судя по Рогожскому летописцу, оплакивалась и далеко за пределами Киевской земли. Роль Киева, «богоспасаемого града, он же наречется мати градовом Руское земли, а не инако», подчеркивал в 1481 г. константинопольский патриарх Максим409. Поддержка констан­тинопольским патриархом киевской митрополии в тот момент, когда церковь Русского государства прервала всякие сношения с патриархией, способствовала росту влияния Киева, в особенности его церкви, ми­трополита и Кпево-Печерской лавры, бывшей ставропигиальной, не только в Великом княжестве Литовском, но и во всей Восточной Европе.

    Монастыри Киева считались общерусскими святынями, они притяги­вали к себе многочисленных выходцев из Северо-Восточной и Северо-Западной Руси. Среди бояр печерского архимандрита в начале XVI в. значились Василий Псковитин и некий Волынец, в последней четверти XV в. игуменом Никольского Пустынского монастыря был Матвей Малый, «прийшов молод з Новагорода Великого, еще до Микулы архимандри­та» 410. Высоко почитался и Супрасльский монастырь. В его «поминник» был занесен псковитии дьяк Павел, выходцы из Рязани, а на листке XVII в. записано: «Род з Торопца места с Москвы благородного Матфея Иоанновпча, написавшего и надавшего в монастыр Супрасльский книгу великую, рекомую Десятоглав 1507 года»4И. Книга, о которой упоми­нает запись, включала в себя часть Библии по геннадиевскому перево­ду конца XV в.412 Родственники Матвея Ивановича постриглись в То-ропце, Новгороде, Полоцке и Супрасле. Таким образом, и этим постриженникам разных монастырей, выходцам из далеких друг от друга русских городов, принадлежит некоторая роль в укреплении связей, в первую очередь культурных, между народностями, формировавшимися на базе древнерусской. Вероятно, благодаря им в Белоруссию рано про­никли жития московских святых, в частности Сергия Радонежского, Печерский патерик*13, в библиотеку полоцкого Софийского собора — хождение Даниила XII в. и т. д. Обмен рукописными книгами и даже заказ их были, по-видимому, обычными в то время, насколько можно су­дить по «Посланию от друга к другу» Василия Дмитриевича Ермолина к писарю Якубу4U.

    Меньше известно о связях купечества и мещанства, хотя и они явля­лись вкладчиками рукописей в монастыри Западной Руси. На прологе начала XVI в., хранившемся в Виленской публичной библиотеке (ныне Центральная государственная публичная б-ка ЛитССР), имеется запись: «Пожалована от псковских посацких людей» "5. В Киеве в конце XV в. действовал дьяк Митя Москвитин416.

    Идею единства всех русских земель и городов развивал «Список рус­ских городов дальних и ближних», составленный, весьма возможно, в Смоленске в 90-е годы XIV в.417

    Красноречивым памятником культурных связей служит синодик Киево-Печерского монастыря418, составленный в 90-е годыXVв. Ведение его продолжалось всю первую треть XVI в. Здесь в основном записаны выходцы из городов Украины и Белоруссии — Турова, Веницы, Мозыря, Слуцка, Минска, Канева, Острога, Чернигова, Пинска (Вельские, Друц-кие, Крошинские, Кобринские, Острожские), выезжие из Русского госу­дарства в Великое княжество Литовское (Василий Семенович Можайский, Федор Ярославич, Михаил Дмитриевич Вяземский). В Киево-Печерский синодик занесены имена «москвичей» (среди них родители Ивана III и его первая жена Мария Тверская, Иван Иванович Молодой, игумен спас-ский из Заяузья, Михаил Васильевич, сын Дурного, Федор Васильевич Созонов, Григорий Дмитриевич, Михаил Васильевич, Василий Семенович

    Ромодановские, Семен Ряполовский, Василий Дмитриевич Ермолин), новгородцы (предки некоего Ермака, старца Киприана, Петра Калинина с Черничины улицы) и много выходцев из разных городов Русского го­сударства (Калуги, Костромы и др.)- Указаны предки «новых москви­чей»— Ивана Юрьевича Патрикеева419 и Василия Львовича Мамая. Род Михаила Андреевича Плещеева, потомка выходца из Черниговщины Федора Бяконта420, был занесен «уставником». Если первые записи си­нодика, в том числе рода Ивана III, были сделаны вскоре после 1490 г., то последующие, в частности детей Патрикеева,— уже в 30-е годы XVI в. Князья, бояре и мещане, светские и духовные лица ехали в Киев поклониться основателям лавры, великим князьям421. Синодики свидетельствуют о постоянных связях жителей Русского государства с Киевом.

    Среди великих князей, именами которых и открывается синодик, встречаем киевского князя Владимира, литовского Ольгерда и целый ряд московских — Дмитрия (по-видимому, Донского), Данилу, Ивана (Кали­ту), Семена (Гордого). Как бы ни объяснять возникновение такого уди­вительного сочетания (среди имен великих князей был еще и Витовт, имя которого оказалось позднее выскобленным), тем ли, что эта часть восходила к прежнему синодику, который сгорел, или была написана заново в 90-е годы XV в., оно свидетельствует о несомненных симпатиях ее составителя к основателям и защитникам Московского княжества, сви­детельствует о признании Русского государства центром объединения всех русских земель. Судя по синодику, в 90-е годы такая роль не отво­дилась ни киевским, ни тем более литовским князьям.

    Этот факт представляется тем более поразительным, что синодик со­ставлен по живым следам разгрома Киева крымским ханом Менгли-Гиреем в 1484 г., выполнявшим свои союзнические обязательства по отношению к Ивану III, по его «слову» «за неисправление королевское, что привел царя Ахмата Большие Орды на великого князя»*22. Даже пожар Киева и опустошение Киевской земли в результате этого похода не смогли подорвать идею единства русских земель и главенства в них Русского государства.

    На Северо-Востоке и Северо-Западе Руси внимательно следили за судьбами  Киева423.   В  новгородских и псковских летописях  оказались

    отмеченными  сожжение  Киево-Печерской лавры в  1416 г.  и Киева в 1484   г.424,   деятельность   Семена   Олельковича   по   обороне   родины 42\

    Стремление к сохранению «старины», «пошлины» во всех сферах жизни— в материальной и духовной культуре, социальных отношениях и политическом устройстве— характерная черта, присущая всей феодаль­ной эпохе. Медленно развивавшееся в этот период общество хранило вер­ность традиции, возводимой в силу особенностей социальной психологии того времени на уровень идеального образца. Новые отношения с трудом пробивали себе дорогу. Особенно это заметно в восточноевропейском, славянском мире, где из-за иноземного нашествия весь темп развития был заторможен.

    Вплоть до конца XIV в. черты древнерусской культуры в Литовском княжестве прослеживаются наиболее отчетливо. В начале XV в. или, вернее, в конце XIV в., когда большая часть изучаемых земель вошла в Великое княжество Литовское, начинают формироваться украинская и белорусская народности.

    На протяжении всего XV в. черты древнерусских традиций замет­ны во всех сферах жизни. Особенно интенсивно процесс становления украинской и белорусской народностей протекал с конца XV в. Он за­нял все XVI столетие. На базе древнерусских традиций складываются новые этнические общности с присущими им особенностями материаль­ной и духовной культуры.

    Подводя итоги, можно наметить три пути развития северо-восточных, северо-западных и, наконец, западных и юго-западных древнерусских земель. Все они прямо или косвенно испытали воздействие монголо-та­тарского нашествия. Наиболее замедленный в XIII—XIV вв. путь раз­вития проделала Северо-Восточная Русь. Эти земли подверглись наибо­лее жестокому опустошению, их последующее развитие происходило под непосредственным деформирующим воздействием сперва Джучиева улу­са, позднее Орды, получившей в XVI в. название Золотой, а с середины XV в.— различных орд, сформировавшихся на ее базе. В результате этого в северо-восточных русских землях было нарушено равновесие, пусть относительное, между княжеской властью и городом, которое су­ществовало в период Древнерусского государства. Вследствие слабости города в этих районах и особенностей политических отношений и по­ложения Руси необычайную силу приобрела княжеская власть, взявшая на себя тяжкие обязанности представлять политические образования перед  лицом  иноземных  властителей.   Подъем  города происходил в то

    время, когда княжеская власть настолько прочно утвердилась, что го­родам уже не удалось вернуть прежние политические позиции.

    Второй путь — это развитие независимых феодальных республик Нов­города и Пскова. Экономическая и политическая жизнь городских рес­публик протекала под воздействием угрозы со стороны Джучиева улуса и Орд, Золотой и Крымской, Ливонского ордена и Великого княжества Литовского. Обстановка, сложившаяся па Востоке Европы в результате монголо-татарского нашествия, не благоприятствовала гармоничному раз­витию этих городов. Прежние связи с северо-восточными районами были если не прерваны, то сокращены до минимума. Однако во внутреннем политическом положении Новгорода и Пскова наиболее отчетливо про­слеживаются архаические черты, сложившиеся еще в Древней Руси. Взаимоотношения князя и города, регулировавшиеся договором — «ря­дом», здесь просуществовали вплоть до 1471 г.

    Наконец, по третьему пути проходило развитие западных и юго-западных земель Древнерусского государства, оказавшихся под властью Литовского княжества и Короны Польской. Здесь в полном отличии от северо-восточных земель равновесие, казалось, было нарушено в пользу города. Однако только на первый взгляд. И здесь, как и на Северо-Во­стоке, оно было нарушено в пользу верховной власти князя, на этот раз не местного, но общего для ряда литовских, русских и жемайтских зе­мель — великого князя литовского.

    Впрочем, в этих районах диспропорция была не столь велика, как на Северо-Востоке. Отношения литовского князя и города, вернее, крупней­ших городов — Полоцка, Витебска, Киева — строились на основе догово­ра, согласно которому положение великокняжеского наместника формаль­но, подчеркиваем, формально низводилось до положения служебного князя в Новгороде. Литовской великокняжеской власти не удалось сло­мить силы города, с одной стороны, силы традиции, представляемой этим городом,— с другой. Поэтому структура социальной организации Новгоро­да, Пскова и Полоцка, Витебска, Киева обнаруживает много общего, восходящего к древнерусским временам.

    Общность духовной культуры поддерживалась не столько единством византийского и «поствизантийского мира», сколько сохранением связей отдельных частей Древнерусского государства между собой и в тот пе­риод, когда на время было утрачено политическое единство восточных славян.

    Таким образом, на протяжении XIV — начала XVI столетия сущест­вовали и крепли разносторонние связи между отдельными регионами, занятыми восточными славянами. В них участвовали представители фео­дальных кругов, служившие то князьям московским, то тверским, то ли­товским, то Великому Новгороду, а в конце XV в. устремившиеся в Рус­ское государство. По мере упрочения экономических отношений в эти связи во все большем масштабе втягивалось купечество Русского госу­дарства и Великого княжества Литовского, перевозившее не только то­вары, изготовленные в этих государствах или добытые там, по п иностран­ные — восточные и европейские (шелка, краски, сукна п т. д.). Паломники к общерусским святыням в Киеве — выходцы из самых разных слоев общества и разных краев Руси — приносили в Киев и уносили из него книги не только чисто церковного содержания, но и различные исторические повествования. В поддержании связей невольно участвовали и пленники, как знатные (типа кпязя Константина Острожского и других литовских военачальников, попавших в плен в результате битвы при Ведроше), так и бессчетные «полоняники», похолопляемые во время войн на восточных границах Великого княжества Литовского. Связи между отдельными регионами восточного славянства упрочивали и беглые, искавшие лучшей доли за пределами своих государств, где на протяжении XV — начала XVI в. стали формироваться крепостнические отношения. Вольно или не­вольно беглые и «полоняники» — безымянные холопы, смерды и закупы, бесчисленные «жонки» и «паробки» — приносили с собой навыки земле­дельческого и ремесленного труда, полученные от предков, на новую ро­дину. Именно им принадлежала честь не только пассивного хранения, но и творческого развития опыта предшествующих поколений в сфере ма­териальной культуры. В их среде хранилось и другое драгоценное нас­ледие Древней Руси — ее фольклор: праздничные, свадебные, заунывные похоронные песни. Передаваемые от поколения к поколению эти произве­дения донесли почти до нашего времени думы и чаяния простого люда средневековья.

     

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 7      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.