<img width=3 height=74 src="books/../books/o017/Пашуто%20В.Т.%20-%20Возрождение%20Великороссии%20и%20судьбы%20восточных%20славян.files/image001.gif">ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. В.Т. ПАШУТО. Возрождение Великороссии и судьбы восточных славян - Возрождение Великороссии и судьбы восточных славян - В.Т. Пашуто - История Киевской Руси - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 7      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. В.Т. ПАШУТО. Возрождение Великороссии и судьбы восточных славян

     Монголо-татарское нашествие и его последствия для восточнославянских земель

    В летописи истории человечества немало мрачных страниц, к ним относятся и те, что посвящены монголо-татарскому нашествию на страны Азии и Европы, когда ордами Чингисхана и его преемников целые государства и народы были стерты с лица земли, «как стирают письмена с листа бумаги». Это произошло в начале XIII в. Возникло Древнемонгольское государство, и возглавлявшие его кочевые феодалы обрушили свои рати на более передовые, оседлые земледельческие страны. К тому времени они переживали период феодальной раздробленности и взаимного политиче­ского, экономического и религиозного разобщения империй, королевств, ханств и княжеств: междоусобные распри правителей лишили народы, по­павшие под удар завоевателей, возможности оказать им организованный отпор.

    В течение столетия были захвачены и разорены цветущие земли и государства — Сибирь, Китай, Корея, Центральная и Средняя Азия, Кав­каз, Крым, Поволжье, Русь, Польша, Венгрия, Хорватия, Болгария, Иран, Ирак. Повсеместно растущее сопротивление завоевателям вынудило их наконец остановиться у границ Индии, Индокитая, Сирии и Египта, по­кинуть пределы католической Европы, а также Болгарии (1300 г.), отка­заться от высадки на побережья Японии и Индонезии. И тем не менее возникла огромная империя со столицей в Каракоруме. Китайские и рус­ские, польские, венгерские и персидские, арабские, армянские и грузин­ские летописцы с ужасом повествуют о полном разорении некогда про­цветавших городов — Чжунду и Чхольчжу, Бухары и Самарканда, Вла­димира, Киева и Галича, Кракова и Пешта, Тебриза и Багдада. Они сообщают, что тысячи горожан угонялись в глубь новой империи, что систематическими нашествиями, грабежами и убийствами имперские пра­вители стремились терроризировать подвластное население, а когда убе­дились, что, «сидя на коне, можно завоевывать страны, но нельзя ими управлять», то, поделив их между представителями своей династии, про­вели перепись населения и обложили его тяжкими ежегодными денежны­ми и натуральными данями, добавив к ним военную, подводную, почто­вую и прочие повинности. Все это отбросило цивилизацию значительной

    части Азии и Европы вспять, затормозило исторический прогресс, не при­неся никакой пользы самому трудовому населению собственно Монголии. Захваченное добро и богатые дани расходились по рукам кочевой зна­ти — ханов, нойонов и их приспешников, не оплодотворяя народного хо­зяйства страны1

    Сколоченная путем завоеваний, лишенная единой экономической осно­вы, паразитирующая на эксплуатации земледельческих народов, эта им­перия оказалась недолговечной и уже в 60-е годы XIII в. фактически распалась на самостоятельные государства — улусы, которые на свой страх и риск еще некоторое время продолжали воевать на Востоке и в Передней Азии.

    После окончательного завоевания Китая (1276 г.) здесь возникла им­перия внука Чингисхана великого хана Хубилая, включавшая также Маньчжурию и Монголию. Под властью потомков Чагатая, сына Чингис­хана, обособился улус, охвативший Среднюю Азию к востоку от Аму-дарьи и другие земли. Западная часть Средней Азии, Иран, Ирак и Закавказье составили улус Хулагу, внука Чингисхана. Наконец, улус Джучи, старшего сына Чингисхана, расположенный к западу от Иртыша, включал Поволжье, Хорезм, Северный Кавказ, Крым, Русь, Молдавию. В русских летописях этот улус, образовавшийся после неудачного исхода попытки хана Бату завоевать всю Европу (1243 г.), именовался позднее Золотой Ордой. Ее столицей был Сарай на Нижней Волге.

    Монгольская империя и государственные образования, возникшие в результате ее распада, охватили в основном земли Монголии, Китая, на­шей страны, Центральной и Передней Азии. Общность исторических су­деб народов этих регионов, ставших жертвой завоевания, очевидна; она скажется и далее на будущем их освободительной борьбы против власти правителей всех четырех улусов.

    В Сарай должны были отныне являться русские и другие князья для получения ханских ярлыков (грамот), утверждавших их власть; здесь теперь решались их династические споры, нередко стоившие им головы; отсюда направлялись численники, данщики, отряды баскаков, чтобы пере­писывать население, собирать с него дань и жестоко расправляться с не­покорными. Сюда свозили они серебро и меха, оружие и ткани, сгоняли захваченных при набегах пленных. Из этого «глухого царства» шли рас­поряжения об участии русских в чуждых им ханских походах.

    Завоевания Чингисхана и его преемников ничего не дали монгольско­му народу. Население в Монголии уменьшилось, награбленное добро не содействовало ее подъему.

    Международное положение Руси резко ухудшилось. Она потеряла свои владения в Причерноморье, Прибалтике, Поволжье. Надолго прерва­лись ее связи с Кавказом и Средней Азией. Юго-Западной Русью (Украи­ной) в середине XIV в. завладели Польша, Литва и Венгрия, под чью власть попала и Молдавия, Литва также присоединила земли Белоруссии и Смоленска. Русь с трудом удерживала устье Невы и защищала Карелию, западную часть которой отторгла Швеция. Ценой больших жертв русские люди сохраняли Псков, отражая вторжения рыцарей Ливонского ордена и наступление Литвы. Следовательно, процесс возрождения и централизации будущей Великороссии протекал лишь на части террито­рии Древней Руси.

    В этих условиях восстановление и укрепление тенденции к единству страны наталкивались на огромные трудности. Но все же, восходя к периоду феодальной раздробленности, она получила новые импульсы. Общественно-политическое наследие Древней Руси было воспринято Ве-ликороссией прежде всего в его органической феодально-раздробленной форме.

    Возрождение Великороссии

    и общественно-политическое наследие

    Древней Руси

    В свое время Н. М. Карамзин писал, что «битвы нашего удельного междоусобия, гремящие без умолку в пространстве пяти веков, маловаж­ны для разума» и «сей предмет не богат ни мыслями для прагматика, ни красотами для живописца»2. Попытки осмыслить политическую раз­дробленность в свете «родовой» теории С. М. Соловьева3 и «колониза­ционной» теории В. О. Ключевского4 успеха не принесли. Эти авторы рассматривали время от Мономаха до монголо-татарского нашествия как нарастающий экономический, политический и культурный упадок. Из всей огромной территории Руси они делали некоторое исключение лишь для Владимиро-Суздальской земли, видя в ней предтечу последующего подъема уже в «московский период»; притом органически закономерная связь между «киевским», «владимирским», «московским» периодами оста­валась вне поля их зрения.

    Буржуазная (особенно украинская) наука оставила нам серию моно-трафни по истории отдельных земель (М. С. и А. С. Грушевских, Д. И. Багалея, П. В. Голубовского, Н. П. Дашкевича, И. И. Линниченко, А. М. Андрияшева, В. Е. Данилевича, В. С. Борзаковского, А. И. Никит­ского и др.). Но методологически и эти локальные исследования тради-ционны («хаос» и «анархия» господствуют на Руси), а потому их сово­купность не создает цельного представления о судьбах всей Руси XII— XIII вв. В русской эмигрантской историографии такой взгляд оказался довольно живучим. «На Руси,— писал П. Б. Струве,— существовало много земель-государств, но Русская земля не была государством, и княжье, опираясь на свой коллективный суверенитет, осуществляет его sit venia verbo в порядке анархии» 5. Эти воззрения господствуют и в современной буржуазной историографии о России (труды Г. Вернадского, Г. Штёкля и др.) 6.

    В советской науке разработка истории Древней Руси времен феодаль­ной раздробленности стала возможной лишь после того, как Б. Д. Греков раскрыл сущность общественно-политического строя Древней (Киевской) Руси. Но Б. Д. Греков специально временем раздробленности не зани­мался и, стараясь привлечь к нему внимание исследователей, писал: «Как ни может показаться странным с первого взгляда, но это несомненный факт, что мы „киевский период" нашей истории в отношении обществен­ного строя знаем лучше, чем следующее за ним время раздробленного существования Руси» 7.

    После Великой Отечественной войны историки, археологи, историки культуры повели исследование этого периода по двум линиям: изучались коренные социально-экономические проблемы — история сельского хозяй­ства (А. В. Кирьянов, В. И. Цалкин и др.), ремесла, города и торговли (Б. А. Рыбаков, М. Н. Тихомиров, М. В. Фехпер и др.), история культу­ры (Д. С. Лихачев, Н. Н. Воронин, В. Н. Лазарев и др.), этнической эволюции (В. В. Мавродин, Л. В. Черепнин и др.) и одновременно раз­вертывались локальные исследования истории земель — Черниговской (В. В. Мавродин опубликовал посвященную ей работу перед войной), Киевской (М. К. Каргер, П. П. Толочко), Галицко-Волынской (В. Т. Па-шуто), Новгородской (В. Л. Янин), Полоцко-Минской (Л. В. Алексеев), Владимиро-Суздальской (В. А. Кучкин), Смоленской (В. В. Седов).

    Названные разработки открывали путь поискам в истории Руси тех же закономерностей социально-экономической и политической эволюции, которые Ф. Энгельс выявил на средневековом материале других стран Европы. Эти поиски нашли отражение и в создании основ периодизации истории Руси в обобщающих трудах по отечественной и всемирной истории.

    Новейшие изыскания в сфере нумизматики и внешней торговли (В. В. Кропоткин8, В. М. Потин9, В. П. Даркевич10), а также внеш­ней   политики   Руси   подкрепляют основательность доныне полученных

    главных выводов; они находят подтверждение и в сравнительно-истори­ческом аспекте, о чем свидетельствуют, в частности, труды наших поль­ских коллег, плодотворно вскрывающих черты общности в общественно-политической эволюции Польши и Руси; то же подтверждают исследова­ния отдельных институтов, дипломатических союзов и т. п.

    Попытаемся теперь ответить на вопрос, каковы выводы советской науки о значении средневековой Руси периода феодальной раздробленно­сти для преемственного развития и подготовки будущей централизации России. Это важно подчеркнуть потому, что доныне в международной историографии не преодолен ложный взгляд, будто история России раз­вивалась по византийской «культурной модели»11. Сторонники этого странного взгляда, высказанного недавно и на XV Международном кон­грессе исторических наук, не замечают, что (при всем значении визан­тийской культуры) основу культурного возрождения России составило не наследие политически исчезнувшей Византии, а в первую очередь живые традиции Древней Руси.

    Выводы нашей науки предопределены самой новой трактовкой перио­да феодальной разобщенности Руси. Относительно единая государствен­ная структура, сложившаяся ко времени княжения Владимира Свято­славича (980—1015) и Ярослава Мудрого (1019—1054), оказалась недолговечной. Причина этого кроется не в упадке страны, а в ее со­циально-экономической эволюции, где наблюдаются два ряда причинно взаимосвязанных явлений: развитие феодализма вширь и ослабление экономической и политической мощи центральной власти12. Решение общерусского съезда князей в Любече (1097 г.) закрепило перераспре­деление собственности в пользу местных княжений (по формуле «Пусть каждый держит землю своего отца»); этот порядок окончательно востор­жествовал в 1132 г. (в Польше по статуту Болеслава Кривоустого — в 1138 г.). На Руси утвердился полицентрический политический строй. Пережив столетия, эта формула стала основой правопорядка на заре централизации, приобретя лишь новый вид — «Тобе знати своя очина, а мне знати своя очина» 13.

    Политическая структура Руси утратила форму раннефеодальной мо­нархии, ей на смену пришла монархия периода феодальной раздроблен­ности. Государственный строй приобрел новую форму правления, при которой киевская столица и подвластный ей домен «Русской земли» сде­лались объектом коллективного сюзеренитета наиболее сильных князей; все князья, отвечавшие за судьбы «Русской земли», требовали себе в ней доли собственности и доходов, а свои права и обязанности определяли на общерусских снемах — съездах.

    Подобный же порядок после монголо-татарского разорения страны возродился в модифицированной форме на заре Русского централизованного государства в Северо-Восточной Руси рубежа XIII—XIV вв. относи­тельно Владимирского княжества, однако без раздачи вассалам-князьям «причастий». Одну из разновидностей коллективного сюзеренитета Л. В. Черепнин видел и в «третном» владении князьями Москвой в XIV—XV вв.и Феодальная раздробленность порождала тенденцию к единству.

    Изучая эволюцию политических органов в XIV—XVI вв. и зарожде­ние земских соборов, Л. В. Черепнин обратился к выводам нашей науки о соборе, вече, снеме, думе и других формах сословных совещаний древне­русской поры, в ходе политической централизации преобразовавшихся в новые институты15.

    Социальные основы этой тенденции сложились в XII—XIII вв. и об­наружились по всей Руси. Развитие сеньориальной земельной собствен­ности в обособившихся княжениях отражено в сохранившихся источниках по истории Владимиро-Суздальской, Галицко-Волынской, Новгородско-Псковской земель. Оно влекло за собой возрастание политической роли провинциальной, светской и духовной знати, в свою очередь враждебной политическому единству и сильной государственной власти новых кня­жеств. Выступая против сепаратизма знати, теперь уже местные князья (галицко-волынские — Ярослав Владимирович, Роман Мстиславич, Да­ниил Романович; владимиро-суздальские — Андрей и Всеволод Юрьевичи, Ярослав Всеволодович и Александр Ярославич Невский) использовали киевские и местные государственные земельные фонды для укрепления набиравших силу служилых феодалов — дворян, милостников («ми­лость» — земельное пожалование 16), служилых бояр и (в Новгородской земле) детей боярских.

    Ряды этого служилого дворянства и боярства пополнялись не только по наследству. Источники называют бояр, вышедших из среды зажиточ­ного крестьянства — смердов 17 (расслоение крестьянства содействовало распространению натуральной ренты); из простого духовенства — по­пов18; до бояр выслуживалось мелкое рыцарство младшей дружины19; наконец, управители всех рангов двигались по пути лихоимства в служи­лый, обеспеченный землею люд. Следовательно, решающая роль служи­лого дворянства и боярства в процессе централизации страны тоже по­степенно вырисовывается в период феодальной раздробленности.

    Нет нужды входить в подробное объяснение того, что основу преем­ственности всех политических преобразований времен централизации со­ставляло продолжающееся развитие материальной культуры деревни и (там, где он уцелел или возрождался)  города, социальной структуры и

    социально детерминированных прав и обязанностей сословий, форм клас­совой борьбы и т. п. Все эти процессы глубоко освещены в фундамен­тальном труде Л. В. Черепнина20 и дополнены исследователями истории сословий21, города, социальной мысли22, русской культуры23.

    Окончательно сложилась политическая и военная иерархия, соответ­ствующая расчлененному характеру феодальной собственности на землю; иерархия, связанная с использованием вооруженных дружин, при которой высшая военная и судебная власть принадлежит собственникам земли; ассоциация земельных собственников, классово противостоящая угнетае­мому ими крестьянству24. Системе вассалитета на Руси, как выясни­лось25, были присущи хорошо известные и другим странам формы регу­лирования внутренних противоречий, возникавших среди феодалов в ходе их борьбы за землю, ренту, за иммунитет. Источники рисуют эти фор­мы — подручничество, кормление, местничество, разные виды вассальной службы, княжеский суд и пр. Таким образом, политическая структура достигла соответствия с происшедшим ранее перераспределением собст­венности в пользу местных княжеских династий, бывших у них на служ­бе бояр и дворян.

    Хотя до конца еще не решен вопрос о превращении расчлененных форм собственности в централизованную при одновременной трансформа­ции государственной собственности из раннефеодальной в зрелую — в форме поместных, в принципе пожизненных, а фактически наследствен­ных держаний за военную и иную службу,— преемственность норм и институтов не вызывает сомнений. Это относится и к эволюции иммуни­тета светских феодалов26, и к истории «двора» и «дворянства» 27.

    Политический статус был поддержан городами, которые также счита­ли обременительной власть киевской монархии и ее знати. Новые города превращались в силу, которая наряду с дворянством (милостниками) все энергичнее подрывала значение старых центров, окрепших при киевских монархах.  Напрасно  киевская  знать третировала новгородцев, называя

    их «плотниками»: нужно было иметь «две головы», чтобы самовольно занять новгородский стол; напрасно ростовская знать обзывала влади-мирцев «холопами»: Владимир-на-Клязьме стал во главе Северо-Восточ­ной Руси, чтобы затем уступить место Твери, Нижнему Новгороду, Москве; то же произошло и на юго-западе, где Перемышль уступил свою роль Галичу, тот — Холму и Львову.

    Договоры («ряды») вольных городов с князьями — ясный признак укрепления их коммунальных прав; они порождены той же действитель­ностью, что и договоры князей и их вассалов о разделе Руси. Догово­ры бесспорно свидетельствуют о признании верховной государственной властью за вольными городами прав собственности на землю; а городские советы, в затруднительных случаях использовавшие поддержку той или иной части горожан, выступали как корпорации сеньоров с присущими им правами на иммунитет. Главным условием договоров с князьями было то, что все территории, приобретенные ими или их наместниками и полу­ченные за услуги, оказанные горожанам, захваченные или купленные, подлежали возврату по оставлении князем города.

    Но в средневековой Руси вольность городов — понятие сложное. Она была стеснена постоянным пребыванием в них боярских дружин, почти постоянным — вооруженного княжеского отряда. С вольного города не спускала глаз церковь, представители которой входили в городской совет и располагали внушительной силой городских монастырей. Надо иметь в виду и стесненное по сравнению с феодалами правовое положение ку­печества. Наконец, городской патрициат («городские мужи»), как прави­ло, делился на враждующие партии, тяготевшие к различным коалициям князей, борьба между которыми за власть постоянно осложняла полити­ческую жизнь Руси.

    Исследование роли города в процессе образования Русского централи­зованного государства ясно свидетельствует о том, что при всех осложне­ниях и нарушениях его политических функций, внесенных ордынским игом, русский городской строй вырос из условий феодальной раздроблен­ности, а не создан заново28.

    Политический статус власти был поддержан и церковью. Рост земель­ной собственности духовной знати, особенно с XII в., как это доказал Я. Н. Щапов, нашел свое отражение в широком распространении по всей Руси церковного устава Владимира Святославича, модифицированного в духе церковного земельного стяжательства, которым пронизаны смолен­ский и новгородский уставы середины XII в. Княжеские уставы фикси­ровали формы и размеры материального обеспечения, епископий, полу­чаемой ими доли феодальной ренты29. Это обеспечение складывалось первоначально из десятины, быстро возраставшей земельной собственно­сти и доходов от церковного суда. Центры обособившихся княжеств стаповились, как правило, и церковными центрами, епископиями (ко времени монгольского нашествия их насчитывалось 16); быстро росли монасты­ри, число которых только во Владимиро-Суздальской и Новгородско-Псковской землях, по данным XII—XIII вв., собранным И. У. Будовни-цем, достигло 8430, создавались и свои политические установления, определявшие место церкви в новых условиях. Уставы возникли в про­цессе борьбы между церковной и светской знатью за раздел земель и доходов. Они порождены той же действительностью, что и договоры кня­зей п их вассалов между собой и с городами.

    Церковная историография обширна и сделала немало в собирании, публикации источников и решении конкретных вопросов; ее оценка — назревшая задача науки, тем более что видные досоветские исследовате­ли канонической и общественно-политической истории русской церкви обычно создают идеализированную фигуру «бескорыстного самодержа­вия», свято хранящего византийское благочестие во имя защиты право­славной народности от «лживых папежников» и «зловредных араплян». Не удивительно, что историю русской церкви эти авторы накрепко при­вязывали к истории Византии, а гражданскую историю, особенно права, культуры и быта,— к истории церкви.

    Лишь с огромным трудом, опираясь на разыскания археологов, искус­ствоведов, лингвистов, советские историки докапываются сквозь окаме­невшие наслоения многовековой церковной традициг до истинных корней культуры, до изменявшегося соотношения в ней церковной и светской идеологии и практики, определяя место, занимаемое иноземными — ви­зантийскими, скандинавскими, западными (славянскими и неславянски­ми) , восточными (арабскими, иранскими) — элементами. Особенно горя­чие споры вызывает византийская тема потому, что в международной историографии идеологи антикоммунизма в стремлении создать ложную, чуждую Европе родословную нашего общества давно ищут его корни в мнимом византийском духовном засилье на Руси.

    Новое исследование Я. Н. Щапова, подготовленное трудами С. В. Юш­кова, М. Н. Тихомирова, А. А. Зимина, Л. В. Милова и особенно В. Н. Бенешевича, освещает большую проблему византийского правового наследия на основе такого фундаментального источника, как Кормчие книги31. Кормчие (т. е. номоканоны, или «путеводные книги»)—визан­тийские правовые сборники, объемистые фолианты, включающие до 200 и более отдельных памятников: сочинения христианских идеологов, нор­мативные акты церковных соборов, императоров, патриархов, а также местные права, правила, уставы, толкования, справочники... Эти сборники служили епископам и их чиновникам в управлении и суде.

    Комплексное исследование наиболее представительных древнерусских, "византийских и западнорусских составных элементов кормчих, таких, как Русская  Правда,  княжеские  церковные  уставы,  Закон  судный  людем,

    Прохирон, Летописец Никифора и других, раскрыло их истинное место в древнерусском праве, а также позволило ответить на вопрос, как они переделывались, сокращались, пополнялись — словом, применялись на Руси на протяжении XII—XVII вв.

    Оказалось, что в богатом мире древнерусской мысли, самобытного светского и церковного права византийские кормчие книги занимают скромное место, меняющееся по мере развития и усложнения обществен­но-политического строя страны. После монголо-татарского разорения, ког­да на Руси погибло огромное число памятников письменности, киевский митрополит Кирилл при посредничестве болгарского князя, русского ро­дом, Святослава выписал с Балкан в 1262 г. Сербскую кормчую, которая вскоре была значительно переработана в Русскую кормчую в Киеве, Великороссии, а также в Молдавии, на Волыни и в других славянских землях Великого княжества Литовского.

    Наследуя правовые нормы Древнерусской кормчей, московская митро­полия фактически перенимала киевское идейное наследие, ибо созданные на его основе номоканоны ревнители византийского канонического права считали столь далекими от их ортодоксальных прототипов, что называли «худыми номоканунцами», которые «годятся съжечи». Оно п понятно: дополнение местных норм привнесенными из византийского права, подчи­ненность последних специфически русским сферам церковной юрисдикции, местным особенностям взаимоотношений церкви и государства, идеологи­ческой борьбе в русском обществе XIV—XVI вв. и социальному заказу князей превратили Русскую кормчую в своеобразную средневековую энциклопедию.

    Можно полагать, что Древнерусская кормчая и «Правила» Кирилла — верного сподвижника выдающегося государственного деятеля Александра Невского, как и государственные документы этого князя, относятся к числу актов, которыми великий князь и переживший его митрополит стремились укрепить основы единства Киева, Владимира и Новгорода, имея в виду последствия монголо-татарского нашествия, в условиях на­пора папского католицизма, литовского язычества, ордынского варварства и мусульманства. С этим, конечно, связаны и создание православного епископства в Сарае (1262 г.), и ханские льготы русской церкви, и ее идеологический нажим на общество, в котором светское и церковное права подчас объединяются в общие сборники вроде «Закона судного людем», «Мерила праведного» 32 и усиливается клерикальный дух в лето­писании, повести превращаются в жития. Так продолжается до возрож­дения и централизации России.

    Досконального исследования роли церкви в процессе централизации России еще нет, но ясно, что церковь (при всех отклонениях, вызванных властью Орды и соперничеством Литвы) продолжала путь, начатый в период феодальной раздробленности, передвинув свой центр из Киева во Владимир, а затем в Москву33.

    Естественно, что исторический процесс вызревания самостоятельных славянских и иноязычных государств, связанных властью сначала единой, а затем феодально-раздробленной Руси, тоже не заглох в результате втор­жения монголо-татарских полчищ и немецких рыцарских войск. Он не заглох потому, что в отличие от непрочных империй (Византийской,. Монгольской и др.) Древнерусское государство имело преобладающее славянское ядро, глубокие корни в дофеодальной народной колонизации, давние традиции борьбы народов против социального гнета, за независи­мость34. Часть народов Севера, Прибалтики, Поволжья удерживалась под властью Руси, и процесс воссоединения славянских и объединения неславянских земель получил продолжение в ходе ее централизации.

    К сожалению, на Руси не сохранились труды, подобные «De admi-nistrando imperio» или «Dictatus papae», но летописи и другие источники не оставляют сомнения в том, что и во времена феодальной раздроблен­ности, которая не была абсолютной, жители всех частей страны ясно-сознавали свою принадлежность к русской (древнерусской) народности и осуждали любые попытки иностранцев занять земли Руси; да и князья придерживались той мысли (или, выражаясь современно, доктрины), что занимать княжеские столы на Руси могут только члены русской правя­щей династии, что все они «одного деда внуки» и что вне Руси им земли «в Угрех нетуть ни в Ляхох» 35.

    Начавшийся в XIV в. процесс формирования великорусской народно­сти, как и украинской и белорусской, на основе древнерусской разносто­ронне изучен нашими языковедами36 и историками37.

    В сфере культуры, особенно в хронографии и литературе, сложились сильные идеологические течения, представленные волынскими и суздаль­скими летописными сводами, «Словом о полку Игореве», «Молением Да­ниила Заточника», великокняжскими житиями и т. п., которые выступали в поддержку единства страны и его носителей — великих князей.

    Это наследие тоже нашло свое место в идеологическом фонде москов­ского «предвозрождения». Естественно, что унаследована была и дело­производственная практика, столь ясно отраженная в памятниках дипло­матии. В работе «Русские феодальные архивы XIV—XV вв.» Л. В. Че-репнин привел убедительные аргументы в пользу того, что формуляр договорных грамот Новгорода с князьями, который известен по текстам XIII—XV вв., складывался уже в конце XII в.38 Отдельные статьи это­го формуляра попали на страницы летописи. Исследование фонда новго­родских берестяных грамот позволило выявить переходные виды и других формуляров39.   Исследование   Л.   В.   Черепнина   ясно   доказало,   какую

    значительную роль в развитии права и законодательства централизуемой России сыграло стягивание в Москву архивных фондов воссоединяемых земель. Правовые статуты этих земель, как свидетельствуют, например, кодексы права Новгорода, Пскова, Двинской земли да и уставные грамо­ты некоторых земель (а если брать шире, то и политических центров Белоруссии и Украины), в свою очередь, генетически восходили к Рус­ской Правде. Следовательно, московские легисты в своем правотворчестве (в частности, и при создании Судебника 1497 г.) черпали материал и непосредственно из древнерусских, и из трансформированных в процессе общественно-политического развития правовых норм40.

    Как Русская Правда стала тем корнем, из которого разрослось разно­видное право феодально-раздробленной Руси, чтобы потом в преобразован­ном виде воплотиться в общерусских судебниках, так и Повесть времен­ных лет — ствол разветвленного древа великорусского летописания (а от­части и летописания Великого княжества Литовского), которое затем, по мере воссоединения земель, было сконцентрировано в Москве. Не раз переработанное на значительную хронологическую глубину, а нередко и пополненное древнейшими источниками41 это общерусское летописание служило идейно-политическим целям растущего единодержавия князей сперва Великороссии, а затем и России. (Впрочем, вопрос о том, кто и как читал летописи, т. е. о механизме их воздействия на класс или хотя бы на его правящую группу, изучен пока недостаточно).

    Исследования М. Д. Приселкова, А. Н. Насонова, Я. С. Лурье, Б. М. Клосса, О. В. Творогова, Л. А. Дмитриева42 и ряда других ученых хорошо осветили этот процесс. Последние работы Л. Л. Муравьевой ха­рактеризуют сложные переходные формы от летописания времен раз­дробленности к сводам общегосударственного значения XV—XVI вв.

    Древнерусское летописное наследие использовалось не только по это­му официальному назначению: оно было, если можно так выразиться, «на слуху» у русских книжников — и придворных, и митрополичьих, и еще недостаточно изученных монастырских43. Обосновывая традицион­ную политику наступления княжеской власти на Новгородскую боярскую республику, автор Московского свода писал, что новгородцы «беша бо человеци суровы, непокориви, упрямчиви, непоставни... Кого от князь не прогневаша, или кто от князь угоди им, аще и великий Александр Яро-славичь не уноровил им?.. И аще хощеши распытовати, разгни книгу Летописец великий руський и прочти от великаго князя Ярослава и до

    сего князя нынешнего»44. Нас не занимает сейчас вопрос, что это за Летописец, но отмечаем сам факт подчеркнутой преемственности в ис­пользовании источника, восходящего к XIII в. Примеров подобного рода обращений к традиции можно было бы привести немало. Это и обращение к тексту Даниила Заточника в рассказе о битве на Воже45, и к Киево-Печерскому патерику в пору борьбы за влияние на умы тверитян46, и к Повести временных лет при описании нашествия Едигея47 и т. п.

    Поддержанные служилым дворянством и быстро растущими городами (накануне монгольского вторжения упоминается 300 больших и малых городов, только в Галицко-Волынской земле их было более 80, в Полоцко-Минской — 40), местные князья повели энергичную борьбу с боярским сепаратизмом. Новые княжества — иные из них превосходили размерами целые государства тогдашней Европы, так Владимпро-Суздальская земля была больше Англии,— соперничали из-за земель, городов и политической власти на Руси, довершая упадок политического значения Киева.

    Это соперничество отразилось на составе и результатах последних из­вестных нам общерусских княжеских съездов 1223 и 1231 гг. в Киеве; оно роковым образом сказалось на исходе героической борьбы русского народа с монгольским нашествием на этом этапе.

    Основатели Русского централизованного государства в иных историче­ских условиях продолжали ту же политику решительного перераспреде­ления собственности бояр и княжат, обеспечивая крепнувшую стабиль­ность великокняжеской власти.

    Следовательно, историческое значение наследия Древней Руси состоит в том, что оно подготовило материальные и социальные предпосылки об­разования централизованного государства так, как оно представлено в исследованиях Л. В. Черепнина и его школы (работах А. М. Сахарова, А. Д. Горского, В. Д. Назарова и др.). Внешнеполитические условия лишь сузили территориальную основу этого процесса, осложнили и за­медлили его.

    Централизация государства России — это длительный процесс услож­нения политической структуры, вызванный сдвигами в хозяйстве страны, в ее общественном строе,  в характере и размахе классовой борьбы.

    Исследования академика Л. В. Черепнина позволили убедительно да­тировать главные этапы формирования Русского централизованного го­сударства, связав их с укреплением основ будущего могущества Москвы в годы княжения Ивана Калиты (1325—1340), с признанием за ней ру­ководящей роли в освободительной борьбе в правление Дмитрия Донского (1359—1389), с торжеством Москвы как оплота централизации в феодаль­ной войне начала XV в., с завоеванием государственной независимости и закреплением главных принципов нового политического строя в годы правления Ивана III (1462—1505), когда выявились такие его признаки,

    как единство территории, государева двора, законодательства, войска, финансов 48

    Централизация рождалась, а позднее и развивалась в условиях на­пряженной национально-освободительной борьбы. Лишь оценивая харак­тер этой борьбы и особенности Русского централизованного государства, можно правильно понять место России в формирующейся политической системе Европы.

    Что же представляла собой Великороссия п почему именно она осме­лилась открыто с оружием в руках выступить против ненавистного хан­ского господства?

    Великороссия состояла из конфедерации 11 княжеств с их почти 20 уделами49. Исторически сложившейся, а генетически восходящей к Древней Руси политической структуре были присущи такие институты, как единство правящей династии, коллективный сюзеренитет сильнейших, прежде всего московских, тверских, нижегородских, князей над номиналь­ным центром — Великим княжеством Владимирским. Как некогда Киев­ская земля оберегалась сильнейшими князьями за «причастье» в ней, так позднее охранялась с помощью сложных вассальных союзов «земля Владимирская». Съезды князей, церковные соборы и вся система свет­ского и церковного вассалитета также унаследованы Великороссией.

    Орда, сохранив эту структуру, сломать которую она оказалась не в силах, правила Великороссией через Великое княжество Владимирское, стараясь использовать великокняжеский титул, стол и связанные с ним земли, доходы и права для разжигания взаимных распрей князей. Не­однократно пускала она в дело и свою военную мощь. Достаточно бро­сить взгляд на составленную И. А. Голубцовым карту «Борьба Северо-Восточной Руси с татарским игом с середины XIV в. до 1462 г.»50, чтобы убедиться, в каких нечеловечески трудных условиях приходилось народу возрождать страну: набегами, пожогами, поборами, полонами ко­чевые властители не раз отбрасывали ее вспять. Потому события, при­ведшие к Куликовской битве, должны рассматриваться и как великая моральная победа народа.

    Москва распространилась в XIV в. далеко за пределы Кремля, оброс­ла обширным торгово-ремесленным посадом (будущий Китай-город), вы­шла за реки Неглинную, Яузу, Москву.

    Москва в окружении княжеских и боярских сел, на пересечении до­рог стала важнейшим политическим центром, где сосредоточивались дво­ры князей, бояр, княжат, располагались учреждения их власти и управ­ления — великокняжеский дворец, казна, боярская дума. Дьяки-легисты, слуги княжеского двора чинили суд и расправу над холопами, беднотой, беглыми, искавшими в большом городе укрытия от своих господ.

    Московские горожане — около 40 тыс. к концу XIV в.— были замет­ной экономической и политической силой. Богатейшие купцы — «гости» вели оптовую торговлю с Западом (по традиции их именовали «суконни-ки») и с Югом (их называли «сурожане», от города Сурож—Судак в Крыму). Как и повсюду в Европе, эти купцы были связаны с княжеским двором, проникали в среду знати, возводили богатые хоромы, например купца Таракана, влияли на выбор князем тысяцкого, ведавшего (до 1373 г.) торговым судом в Москве (затем его сменил великокняже­ский «большой» наместник). Вместе с феодальной знатью они противо­стояли городской бедноте, которая подчас играла решающую роль в судь­бах города, как было в 1382 г., когда горожане, собрав вече, сами ведали обороной столицы от войск Тохтамыша. Лично свободные горожане — ре­месленники, «черные люди», объединялись в «сотни», а зависимые — хо­лопы бояр и других феодалов — в «белые слободы», свободные от госу­дарственных податей. Те и другие страдали от тяжелых поборов в пользу казны и господ.

    Главные улицы столицы (Тверская, Юрьевская, Волоцкая, Арбат, Ордынка и др.) перерастали в дороги на крупнейшие города страны.

    Московское боярство по мере экономического оживления края посте­пенно внедрялось в земли великого княжества, а к Москве, вливаясь в ее служилое сословие, все сильнее тянулась и местная феодальная знать. Это предопределило последующее (при Дмитрии Донском) слияние Мос­ковского и Владимирского великих княжений. Уже первые шаги по укреплению значения Москвы как центра Великого княжества Москов­ского обнаружили тяготение к ней земель, населенных этнически близ­кими народами. Это отразилось и на политике правящего сословия сла­вянских земель. Начались «отъезды» в Москву: по преданию, уже в 1332 г. из Киева в Суздальскую землю ушел боярин Родион Несторович с 1700 своих дворян. Это первая ласточка. Много прольется крови, пока осуществится воссоединение восточнославянских земель.

    Упрочение могущества Москвы при Иване Калите позволило ему энер­гично выступить в защиту новгородско-псковских и смоленских земель от посягательств Литвы51.

    В 1340—1341 гг. один за другим сошли с политической арены галиц-ко-волынский князь Болеслав-Юрий II, золотоордынский хан Узбек, мос­ковский великий князь Иван Калита и «король Литвы, Руси и Земгалии» Гедимин, при котором небольшая Литва превратилась в Великое княже­ство Литовское.

    Политическое наследство, оставленное ими, было далеко не равноцен­ным. Галицко-Волынская земля, выдержав новое боярское самовластье, попала под господство феодалов Литвы, Польши и Венгрии; Золотая Орда, претерпев очередные династические смуты, достаточно окрепла, чтобы пережить роковой день Куликовской битвы. В расцвете могущества оставил свою державу Гедимин, но оно не было прочным. Небольшое Великое княжество Московское стало ядром Великороссии, которая упор­но шла к единству и в дальнейшем, освобождая себя от иноземного ярма,

     «могла оказать содействие освобождению братских народов Украины и Белоруссии.

    Заря национального государства в России возвестила начало заката экономически и политически, культурно и этнически разнородного Вели­кого княжества Литовского. Это стало ясно в пору княжения Дмитрия Донского.

    Внуку Калиты Дмитрию досталось в наследство немалое по тем вре­менам владение — Великое княжество Московское с его расположенными вдоль реки Москвы городами (Можайск, Звенигород, Коломна), с селами и слободами в княжествах Углицком, Галицком и самом Великом княже­стве Владимирском, которое уже почти традиционно рассматривалось и на Руси, и в Орде как принадлежащее Москве. Это означало, что мос­ковский князь, помимо политической власти — финансовой, военной, внешнеполитической — в Великом княжестве Московском, располагал экономическим и военным потенциалом таких крупных центров, как Вла­димир, Переяславль, Юрьев Польский, Ярополч, Кострома, Ростов (напо­ловину), и имел освященное древнерусской традицией преимущественное право на управление Великим Новгородом (с доходами с Волока, Торжка, Вологды). Весьма существенно и то, что в этом качестве он ведал сбором и доставкой в Сарай большей части ордынской дани.

    Великий князь Дмитрий Иванович, как это было свойственно давним династическим обычаям эпохи, с детства, с девяти лет, оказался вовлечен­ным в политическую жизнь и военные походы. В ту пору сильные харак­теры в княжеской среде складывались очень рано. Остроконтрастные впечатления, вызванные участием с детских лет в походах в разные, порой очень несхожие по жизненному укладу земли, зрелища кровавых битв, пожаров, неоднократных моров (1364—1366 гг.), изнурения голод­ных лет, горя и нужды развивали потребность познавать, наблюдать, обобщать — словом, ускоряли формирование князя Дмитрия как государ­ственно зрелой личности.

    Мысленным взором окидывая его жизнь, можно уверенно утверждать, что она была исполнена ратных и государственных трудов, отмечена дальновидностью политических военно-стратегических целей и умением окружать себя служилым боярством и опытными государственными совет­никами, среди них находились такие крупные люди, как соправитель пер­вых лет власти митрополит Алексей, печатник Дмитрий (Митяй), неиз­менный военный помощник — серпуховской князь Владимир Андреевич, прозорливый церковный деятель Сергий Радонежский и др.

    Великий князь был человеком решительным, здравомыслящим и по­литически искушенным. Он пресекал и деятельность, и жизнь враждеб­ных его политическому курсу бояр (вспомним судьбу сына московского тысяцкого Вельяминова или бояр — сторонников Пимена) 52 и купцов (вроде   Некомата) 53;   он   гневно   поносил   как   язычников-"литовцев»54

    погрязших в распрях властителей Византии, спекулировавших русской митрополией на Руси, в Литве и в Польше 55 Он, сослав митрополита Пимена в Чухлому, без колебаний выдворил из Москвы склонивше­гося было к поддержке Великого княжества Литовского митрополита-болгарина Киприана56 и вернул сперва второго, а потом и первого, когда после смерти собственного ставленника Митяя очевидная перемена церковно-политического курса Вильнюса, казалось, гарантировала ему лояльность этих духовных деятелей57. Ратная жизнь князя началась с участия в походе на Суздаль, после которого Великое княжество Влади­мирское было решительно объявлено «отчиной» московских князей (1363 г.). Именно с этого политического шага Дмитрия формула «отчи­ны» — патримониальный принцип объединения под властью Москвы всех древнерусских земель и владений — становится все более действенным инструментом политики воссоединения. Отстаивать этот принцип было не просто на Руси и особенно за рубежом.

    Надо только на миг представить себе положение Великого княжества Московского, отрезанного от всех морей, центрального района политиче­ски раздробленной Великороссии. После монголо-татарского нашествия земли Финляндии и части Карелии были захвачены Швецией. Немецкие рыцари завладели исконно связанными с Русью землями Эстонии (1227 г.) и Латвии (1290 г.), где установилось господство Ливонского ордена, и землями Пруссии (1283 г.), где утвердился Тевтонский орден; 150 крепостей Ливонии поддерживали господство Ордена, а союз 72 горо­дов немецкой Ганзы — ее торговую монополию на Балтийском море. Зем­ли Белоруссии попали под власть Великого княжества Литовского, с ко­торым москвичам приходилось воевать из-за Смоленска, Брянска, Вязьмы; оно завладело также Волынью и потом распространилось до Киева. Га-личина была завоевана Польшей; Карпатская Русь оказалась под влады­чеством Венгрии. Волжский путь был в руках Золотой Орды, а на Чер­номорском побережье с ее одобрения обосновались (в Кафе, Тане, Судаке) итальянские — генуэзские и венецианские фактории58.

    Зарубежные историки, ученые и школьные дидактики, сторонники концепции «европеизации» России (Г. Вернадский, Б. Шпулер и др.) 59, утверждают, что наша страна после монголо-татарского нашествия на це­лые два столетия вообще выпала из всемирной истории, растворившись в Золотой Орде до той поры, пока Иван III своим «еще варварским кулаком постучал в окно перепуганной Европы» 60. Факты, однако, свиде­тельствуют об ином — о тесной взаимосвязи национального возрождения России с переменами в окружающем ее мире и о ее растущем влиянии на их ход и исход.

    Спору нет, международное положение Великого княжества Москов­ского было сложным, далеким, однако, от политической изоляции. Новго­родская Русь при деятельной поддержке Москвы уже свыше полустоле­тия имела, несмотря на отдельные конфликты, устойчивые отношения с Данией (с 1302 г.), Швецией и Норвегией (с 1326 г.). Неоднократные попытки немецкого Ордена захватить земли Пскова и Новгорода встреча­ли неизменный отпор, и он был вынужден и в XV в. придерживаться положений русско-немецкого договора, заключенного еще Александром Невским (1262 г.). Московская политика осложнялась тем, что русско-ливонская граница протяженностью свыше 500 км с русской стороны лишь на 20 км была новгородской, а на 480 — псковской. Новгородское же боярство вовсе не было склонно отождествлять свою политику в Ли­вонии с псковской, особенно после того, как Псков стал самостоятельной вечевой республикой. Н. А. Казакова прекрасно раскрыла взаимосвязь торговой монополии Ганзы с агрессивной политикой Ордена 61.

    Первые торговые льготы Ганза, как и итальянские купцы в Крыму, получила еще от Менгу-Тимура (1270 г.). Ганза лишила Русь «чистого пути» за море и извлекала огромную прибыль из разницы единиц веса в местах купли и продажи товаров; с другой стороны, она не допускала на русский рынок купцов из Англии, Нидерландов и других стран, более того, решительно препятствовала даже изучению ими русского языка. И все же экономика оказалась сильнее запретов: Новгород, зачастую при поддержке Великого княжества Московского, умело противопоставлял ин­тересы некоторых ливонских и шведских городов, вел торговлю через Нарву и Выборг, привозил товар из Стокгольма, все чаще проникал в города Пруссии, а потом до Руси стали добираться и фламандцы, и лом­бардцы 62.

    У нас, к сожалению, еще нет труда, последовательно освещающего формирование внешнего рынка России на этапе ее перехода от естест­венно-географического разделения труда к более зрелым формам внутри-экономических связей. Но уже отмечен А. Л. Хорошкевич, И. Э. Клей-ненбергом и другими размах новгородской торговли со странами Северной Европы: десятки тонн воска, десятки тысяч беличьих шкурок прино­сили боярской республике немалый доход, позволяя, пусть с издержками ввозить сукна, соль, серебро, золото, цветные металлы и влиять на вос­точную политику своих агрессивных соседей. Опираясь на поддержку Москвы, новгородцы все энергичнее настаивали на праве иметь «чистый

    Это старая, в остфоршунге восходящая к евразийцам точка зрения (Пашуто Б. Т.

    путь» в Балтийское море. Московское правительство твердо поддерживало этот курс, чего нельзя сказать о самом новгородском боярстве, которое, опасаясь властной руки московских князей, перенесло свое тоже тради­ционное лавирование между сильнейшими князьями Древней Руси в об­ласть внешней политики, стараясь выгодно чередовать свои связи с Москвой и Вильнюсом.

    Если на Севере Руси удавалось противопоставлять шведские города ганзейским, то на Юге московское правительство находило пути к ис­пользованию противоречий между колониальными владениями Венеции и Генуи. М. Н. Тихомиров обратил внимание на тесную взаимосвязь тор­говых и политических взаимоотношений Руси, Золотой Орды, итальян­ских колоний и Византии. Думается, дело не только в том, что в итальян­ские колонии вывозились рабы, меха, воск, мед, моржовый клык, ловчие птицы и через их накладное посредничество Русь получала нужные това­ры (ткани, оружие, вина) из Византии, и даже не в том, что русский экспорт (зерно, соленая рыба) интересовал Италию. Гораздо важнее, что итальянское и русское купечество достигало на Юге в Причерноморье того, в чем ему препятствовала Ганза с Севера. А следовательно, Великое княжество Московское по мере сосредоточения торговых путей в одних руках все больше сводило на нет усилия своего беспощадного ганзейского торгового соперника.

    Сама Византия, возрожденная после изгнания крестоносцев, не просу­ществовав и двух столетий, пала под нарастающими ударами османов (1453 г.). Исследования М. Н. Тихомирова ясно показали взаимозависи­мость церковной политики московского правительства в Византии и его отношения к генуэзско-ордынским и ордынско-турецким противоречиям, при использовании венецианских связей, и защиты собственных экономи­ческих интересов. Византийское правительство год от года все больше тяготело к русской поддержке и не раз получало щедрую «милостыню». Огромная русская митрополия становилась важным фактором московской политики в борьбе за влияние не только в Белоруссии и на Украине, но и в Сербии, Болгарии, Венгрии, в образующихся дунайских княжест­вах и особенно в Великом княжестве Литовском.

    Возрождение Великороссии и древнерусские традиции национально-освободительной борьбы

    Отпор литовскому наступлению на Русь

    Готовясь вступить в открытую борьбу с Золотой Ордой, московское правительство должно было в наибольшей мере считаться с Великим кня­жеством Литовским. Но и здесь действовали важные исторические фак­торы, которые, несмотря на видимые успехи восточной экспансии литов­ских князей, подтачивали политическую мощь их государства. Эти фак­торы (они изучаются Б. Н. Флорей, А. Л. Хорошкевич, Р. К. Батурой, Ю. М. Юргинисом, М. А. Ючасом и другими учеными63) таковы.

    Во-первых, этнографический. Коренные земли Литвы (Аукштайтия и Жемайтия) составляли лишь около 1\10 в сравнении с попавшими под ее власть восточнославянскими землями Белоруссии, Украины, Велико­россии. К тому же эти земли относились к высокоразвитым в обществен­но-политическом и культурном отношениях регионам Древней Руси и были в основном мало задеты монголо-татарским разорением и игом. Издревле связанные с другими русскими землями, они, по мере возрож­дения Великороссии, все сильнее тяготели к ней. Несмотря на политиче­ские трудности, московское правительство умело использовало вековые торговые связи между Великороссией (с ее 85 городами) и Великим княжеством Литовским (вобравшим около 80 славянских городов) для подрыва торговой монополии Ганзы в интересах централизации и воссо­единения.

    Другой фактор — конфессиональный. Литва — последнее раннефео­дальное языческое государство Европы. Языческой оставалась Литва и в качестве господствующей силы в Великом княжестве Литовском (Аук­штайтия— до 1387 г., Жемайтия — до 1414 г.). Язычество осложняло социальные и национальные противоречия в стране, подавляющая часть населения которой была православной. Осложняло оно и ее международ­ное положение, ибо под лозунгом католического «просвещения» уже свы­ше 100 лет против нее воевали соединенные силы крестоносцев — немец­ких рыцарей Ливонии, Пруссии и союзных им держав, поддерживаемых папством. Опасаясь московского влияния, литовское правительство, хотя и дальновидно проявляло веротерпимость, не решалось сделать правосла­вие официальной религией.  Стремясь лишить рыцарей-крестоносцев их

    идеологического подспорья, оно все более склонялось к принятию католи­чества при посредничестве Польши и к союзу с ней. Это вело, однако, к обострению отношений с влиятельной православной церковью, со всеми славянскими подданными и усиливало их тяготение к Великому княже­ству Московскому.

    И наконец, фактор внешнеполитический. Надо вспомнить, как возник­ло Великое княжество Литовское, тем более что по этому вопросу выска­зываются подчас малообоснованные суждения. Древнелитовское государ­ство образовалось на коренной аукштайтско-жемайтской основе, и нет смысла возвращаться к устаревшему взгляду на его якобы славянскую сущность да еще утверждать, что оно наряду с Московским княжеством выступало как равнозначный потенциальный центр объединения народов нашей страны. Этого мнения придерживается И. Б. Греков 64. Принимая подобное утверждение, мы должны будем отождествить по существу по­литику Дмитрия Донского и Ольгерда (Альгирдаса). Но источники — против такого отождествления: они характеризуют Ольгерда не как со­бирателя, а как разорителя, как яркого выразителя воинственного, реши­тельного, проникнутого духом экспансии сравнительно молодого литов­ского феодального класса. М. А. Ючас уже давно, основываясь на сопо­ставлении русских, немецких и польских источников, доказал это. Думается, однако, что многие нечеткости вызваны недостаточной источ­никоведческой разработкой темы. Трактовка русско-литовских отношений меняется на протяжении от свода 1408 г. к своду 1479 г., переходя от примирительной, «семейной» схемы Киприана к государственно-политиче­ской концепции Ивана III, внося новые элементы осуждения в оценку политики Ольгерда и Ягайло. Используя русские летописи для освещения истории Великого княжества Литовского, «мы должны постоянно иметь в виду, к какому этапу истории Русского централизованного государства они относятся»,—  справедливо писал М. А. Ючас65.

    Может быть, в борьбе с экспансией Великого княжества Литовского-значение древнерусских традиций восточнославянской общности языка,, общественного строя, веры и культуры выступает особенно явственно.

    Объем, характер и эволюция внешнеполитических функций властей Новгорода, Твери, Рязани и других центров заслуживают специального изучения, чтобы ответить на вопрос, в какой мере государственный по­лицентрический статус власти Великороссии был деформирован вмеша­тельством соседних держав и насколько правомерно рассматривать взаимо­отношения московского правительства с этими русскими землями как внешнеполитические. Изучение формуляров всех взаимных договорных грамот под этим углом зрения представляет интересную исследователь­скую задачу. Ориентация того или иного русского князя на иностранную державу, думается, еще не дает оснований видеть в ней потенциальный, наряду с Великим княжеством Московским, центр объединения восточно­славянских земель.

    Дело происходило иначе. Охватив значительную часть Древней Руси набегами, используя последствия монголо-татарского нашествия и готов­ность западнорусских феодалов, напуганных Ордой и Орденом, к поли­тическому компромиссу, литовские князья постепенно пришли к согла­шению: поделившись рентой с литовским господствующим классом, бело­русские и другие феодалы вошли в его состав в качестве субвассалов, сохранив значительную часть своих прежних прав. Это была неравно­правная федерация.

    В течение 100 лет (1240—1340) возникало этнически сложное госу­дарство, о равноправии славянской и литовской частей которого не мо­жет быть и речи. Славянские феодалы поддерживали его, пока вокруг Москвы не сложился собственно русский центр объединения — Великое княжество Московское. Это был качественный сдвиг в политической си­стеме Восточной Европы, который, однако, отказывались замечать прави­тели Литвы. На интересующее нас время как раз и падают решающие события, когда правительство Дмитрия Ивановича заставило Великое княжество Литовское считаться с политической реальностью.

    Белорусы, украинцы и великороссы, подвластные Великому княжест­ву Литовскому, активно участвовали в его освободительной борьбе про­тив немецкого Ордена и Золотой Орды. Но литовское правительство, не имея сил одновременно противостоять Ордену и наступать на Русь, вело непоследовательную политику, поступаясь Жемайтией ради согла­шения с Орденом и идя на уплату дани со славянских земель ради сбли­жения с Золотой Ордой. Наблюдая эту политику, славянские народы все больше тяготели к России, что обнаруживалось не раз, особенно в пере­ломные моменты ее истории, к каким принадлежит и Куликовская битва.

    Сказанное объясняет своеобразие внешней политики Великого княже­ства Московского. Находясь в зависимости от Сарая, оно умудрялось вести относительно самостоятельную политику в соседних странах Севе­ро-Восточной Европы, как видим, успевших по кускам растащить зна­чительную часть древнерусской «отчины». Можно только удивляться, чи­тая сочинения иных зарубежных авторов66, готовых ставить знак равен­ства между политикой Вильнюса и Москвы, немецкого Ордена и Руси и писать о русской экспансии в Восточной Европе, закрывая глаза на то, что это была борьба за воссоединение узурпированных земель.

    Нужно подчеркнуть, что для Руси взаимоотношения с Литвой — дело давнее. С той поры, когда Литва, используя политическое ослабление Руси, вышла из ее вассальной сферы и превратилась в самостоятельное Литовское государство при Миндовге (1219—1263), ее политика относи­тельно русских земель характеризовалась значительной и всевозрастав-шей военно-политической активностью. Правда, до монголо-татарского разорения это не принесло ей территориальных приобретений в восточно­славянских землях. Набеги литовских дружин всегда встречали надлежа­щий отпор со стороны и галицко-волынских,  и владимиро-суздальскпх

    князей, создав тем самым устойчивую, отраженную и в летописях, и в житиях (Александра Невского, Довмонта) традицию 67. Надо думать, что она была в поле зрения московского правительства и тогда, когда проис­ходили столь важные события в истории великорусско-литовских отно­шений. О том, что это именно так, свидетельствует эпос.

    Во взаимоотношениях с самими ханами, где действия московского правительства особенно тесно переплетались с ограничением вассальных прав других князей, оно теперь не только откупалось от Орды, оно ис­пользовало самые разнообразные приемы, постепенно меняя и чередуя их: и деньги, и содействие митрополии, и вмешательство во внутренние распри, и, наконец, открытую вооруженную борьбу. Нетрудно заметить, что в прямой зависимости от усиления Великого княжества Московского и сужения вассальных свобод князей и бояр других русских земель на­ходилось ограничение их внешнеполитических функций, и прежде всего установившегося вскоре после монголо-татарского нашествия права само­стоятельно «знать Орду», т. е. сноситься с ней. То же можно сказать и о связях с Литвой, в разной степени зависимости от которой находились Новгород, Тверь, Псков, Смоленск...

    Продолжавшееся экономическое оживление страны вело к расшире­нию пахотных земель, налаживанию связей сельской округи с городами, к расширению торговых сношений между ними. Это создало основу для начатых Дмитрием Ивановичем преобразований: для централизации суда в Москве; организации здесь чеканки монеты; поддержки сословных прав ремесленно-торгового населения Москвы и других городов; ограничения прав отъезда русских бояр в другие земли при охотном включении в великокняжеский двор князей и бояр, особенно оставлявших службу в Литве; тесного сотрудничества с церковными феодалами в упрочении московских позиций в Новгороде, Нижнем Новгороде, Твери и сооруже­нии стойких в обороне монастырей; быть может, для создания первой поокской линии— «засечной черты»; введения территориального принци­па организации войск и усиления военной роли в ополчении городов и городов-крепостей — для присоединения Дмитрова (1360 г.); укрепления Переяславля (1369 г.), строительства Серпухова (1374 г.), а главное, для возведения каменного Кремля в Москве (1367 г.). Враждебно настроен­ные тверские летописцы прямо связывали его с самовластными побужде­ниями Дмитрия: «...на Москве почали ставити город камен, надеяся на свою на великую силу, князи руськыи начаша приводити в свою волю, а который почал не повиноватися их воле, на тых почали посягати зло­бою» 68.

    Среди тех, кто «почал не повиноватися», на первом месте стоял твер­ской князь Михаил Александрович, искавший у Великого княжества Ли­товского и Золотой Орды поддержки против Москвы. Тверь и по геогра­фическому положению (между землями Новгорода, Москвы и Литвы), и по традиции соперничества с Москвой и связей с Вильнюсом стала на

    ближайшие десятилетия ключевым объектом в столкновении трех стран. Но экономический потенциал Твери не мог идти в сравнение с москов­ским — свой стольный город тверской князь смог укрепить лишь дере­вянным кремлем (1369 г.) с земляным валом (1372 г.), который, однако, не устоял перед московскими войсками.

    Союзником Твери был известный воитель с Орденом и Ордой — ли­товский великий князь Ольгерд (1345—1377). Очевидец и участник пре­вращения небольшого Литовского государства в Великое княжество Ли­товское, он был, естественно, проникнут идеями его великодержавия. Поскольку в историографии этот период литовской истории изучен недо­статочно, что и порождает ложные оценки самой природы Великого кня­жества Литовского, а следовательно, и положения подвластных ему сла­вянских земель, есть смысл остановиться на нем подробнее.

    Ольгерд, сын Гедимина (Гедиминаса), начал свою долголетнюю по­литическую жизнь в 1318 г., когда женился на витебской княжне Марии и вскоре (1320 г.) стал местным князем69. Вместе с отцом он боролся против немецкого Ордена (он упомянут литовско-немецким договором 1338 г.) 70 и наступал на русские земли Великого княжества Московско­го (на Можайск—1341 г.), Пскова (1341, 1348 гг.)" и Новгорода (на Шелоньскую волость — 1346 г.) 72, тщетно искавшие тогда литовской защиты от Ордена и Орды.

    В 1341—1345 гг. Ольгерд — вассал великого князя Явнута (Явнути-са), которого он устраняет в сговоре с братом Кейстутом (Кейстутисом) г и с согласия последнего делается великим князем с титулом «великий (высший) князь (supremus princeps) Литовский», или «великий король (magnus rex) всего королевства», наконец, «господин король литов­ский» 73.

    Пользуясь ослаблением Орды, он вытеснил ее за Днепр, выйдя к Чер­ному морю (1362 г.) 74, присоединил Малую Подолию75, старался удер­жать Волынь от посягательств Польши, энергично наступал на земли Смоленска   (1356 г.), Брянска   (1359 г.) 76 поддерживал тесный союз с

    Тверью (вторым браком он был женат на дочери тверского князя Ми­хаила)77, старался укрепить свое влияние в Новгороде и Пскове.

    Решая внешнеполитические задачи, Ольгерд опирался на помощь ди­настии, и особенно соправителя Кейстута («герцога Литвы и господина Трокая и Гродно»), которому хранил «великую верность», деля «попо­лам» и горе утрат в Литве, и радость приобретения «многих замков» на Руси78; их поддерживали крупные бояре (сатрапы), их «сородичи и друзья (вассалы)»7Э, «все люди земли» и «все другие крепости»80; их владельцы, князья — «герцоги» 81 и бояре, заседали в придворном сове­те 82 и ходили с великим князем в походы с войсками, состоявшими из «смердов» и «язычников» 83.

    Опираясь на поддержку литовско-славянских ополчений, Ольгерд был, однако, чужд социальным низам: вступив в охваченную антинемецким «восстанием Юрьевой ночи» Ливонию (1345 г.), он встретил близ Риги «одного из руководителей», который заявил ему, что «избран в короли восставшим народом» и если Ольгерд последует его совету, то подчинит этот край, откуда предполагается изгнать немцев. «Мужик, ты не будешь здесь королем»,— гневно ответил Ольгерд и приказал отрубить ему голо­ву84. Королю-феодалу крестьянин казался страшнее Ордена, с которым шла смертельная борьба. «Сородичи и друзья» Ольгерда владели дворами и деревнями85, он сам «имел множество сильно укрепленных замков», табуны коней86 и жаловал земли вассалам на феодальном праве, судя по внешнеполитическим прерогативам Любарта-Дмитрия, довольно ши­роком87; поддерживал он и права свободной торговли городов (Виль­нюса) 88; в договоре о перемирии с Великим княжеством Московским (1371 г.) отмечено, что «торговцам путь чист» с обеих сторон89.

    Ольгерд соблюдал древние обычаи и мог на переговорах с рыцарями дать им сверх угощения «меда и хлеба предостаточно»90  (1377 г.). Он

    был вспыльчив и не терпел оскорблений: объявил Новгороду войну, когда тамошний посадник назвал его на вече «псом» (1346 г.) 9l. Смелый воин, человек горячего темперамента и живых чувств, Ольгерд вместе с Кейстутом «со смятенной душой»92 наблюдал осаду Каунаса рыцаря­ми, не будучи в силах помочь. Закоренелый язычник, «огнепоклонник», как называли его в Византии, Ольгерд пожаловал православным жителям Вильнюса под их церковь место, где стояла виселица, как «более соот­ветствующее, высокое и светлое» 93, но ради политических выгод держал принявших православие сыновей наместниками славянских земель Вели­кого княжества Литовского; сам был дважды женат на православных княгинях и дочерей выдал: Агриппину — за суздальского князя Бориса, а Елену — за серпуховского Владимира94. Он сумел добиться от кон­стантинопольского патриарха основания литовской православной митро­полии, а затем и назначения своего кандидата Киприана на митрополию всея Руси (1375 г.) 95.

    Ольгерд не был чужд и идее соглашения с католическими державами, но на явно неприемлемых для них условиях: на предложение польского короля Казимира Великого, папы Климента VI и императора Карла IV принять католичество (1358 г.) он ответил, что готов, если ему вернут земли, простиравшиеся от Преголи до Даугавы, а Орден ликвидируют с тем, чтобы он «поместился в пустынях между татарами и русскими для защиты их от нападения татар и чтобы Орден не сохранял никаких прав у русских, но вся Русь принадлежала литовцам»96. Он искал антиор­денского соглашения с католическими державами за счет Руси, которая бы подчинялась Литве и оберегалась Орденом от Орды. Собственно ли­товско-ордынские связи осуществлялись и через послов (1365 г.), и при посредстве тверского князя (1370 г.), но привлечение ордынских вспомо­гательных отрядов (как в битве при Рудаве — 1370 г.) против Ордена больше не отмечено: оно, видимо, казалось сомнительным в глазах и славянских подданных, и католической Европы. В московской летописи (свод 1408 г.) сохранилась такая оценка Ольгерда: он «не пил ни вина, ни пива, ни кваса, имел великий разум и подчинил многие земли, втайне готовил свои походы, воюя не столько числом, сколько уменьем» 97. Вот с каким противником свела судьба великого князя московского (с 1375 г.— «всея Руси») Дмитрия Ивановича.

    Рассматривая русскую политику Ольгерда, невольно поражаешься ее нереалистичности: не понятно, как можно было отрывать силы для похо­дов на Русь, когда немецкие рыцари (числом от 10 тыс. до 40 тыс.) еже­годно, да еще по нескольку раз, как свидетельствуют хронисты-совре-

    менники (ливонский — Герман Вартберге, прусские — Виганд из Марбур-га, торуньские анналисты, Иоанн из Поссильге, Детмар из Любека и др.), опустошали земли Понеманья и Подвинья, коренной Литвы и подвластной ей Белоруссии, обрушиваясь на Каунас, Тракай, Вильнюс, Велюону, Гродно, зачастую привлекая крестоносцев из Германии, Англии, Франции, Австрии98. Ответные походы Литвы при участии белорусских, смоленских, волынских полков направлялись в Занеманье и в глубь Ли­вонии, вплоть до Риги.

    Правителям Литвы нужна была решающая победа на Руси, чтобы удержать свою державу от политического развала. При таких условиях и состоялись три известных похода Ольгерда на Москву, формально свя­занные с литовскими союзными обязательствами перед Тверью. Все они (в ноябре 1368 г., в ноябре 1370 г., осенью 1372 г.) закончились неудачно для литовцев. Примечательно, что это годы ожесточенной борьбы Вели­кого княжества Литовского с Орденом. Первому походу предшествовали вторжения (1367 г.) ливонцев на территорию пяти литовских земель, а прусских рыцарей — в Виелоне и еще в четыре земли99. В это время часть немецких сил отвлекли острые столкновения с псковичами 100, но все же ливонцы сумели дойти до Упите и штурмовали Новое Ковно101. В 1367 г. Литва подписала мир с Орденом в Ливонии 102, а уже в 1368 г. рыцари разрушили Новое Ковно103.

    В этом году состоялся первый поход на Москву.

    В начале 1369 г. Ольгерд с литовско-славянским войском воевал в Ливонии104. Орден соорудил у бывшего Нового Ковно свою крепость Готисвердер105, а войска Ольгерда и Кейстута разрушили ее106; 1370 год открылся вторжением ливонцев в земли Упите и Рамигалы и походом в псковские владения, впрочем без успеха107. В феврале Оль­герд вместе с Кейстутом и большим литовско-славянским войском взяли Рудаву, неподалеку (в 18 км) от Кенигсберга, где в битве погибли пред­водители прусского рыцарства; тогда же Кейстут совершил поход до Ортельсбурга108. В августе прусские крестоносцы опустошили девять литовских земель, а ливонцы одновременно грабили Упите109. Русские (псковско-новгородские силы) вскоре вторглись в земли Дерптского епископства110.

    Осенью этого года и состоялся второй поход на Москву.

    Находясь в перемирии с Великим княжеством Московским, Ольгерд в 1371 г. «ходи ратью на немцы и много зла сътвори Неметцкой земле» 1И, а летом того же года Ганза подписала мир с Новгородом и Псковом 112. В феврале следующего года ливонцы предприняли поход на землю Лаукиники113, а в августе прусские и ливонские силы совместно опустошили семь литовских земель1144.

    Осенью состоялся третий поход Ольгерда на Москву.

    Последующие годы были отмечены разорительными набегами на Лит­ву: в 1373 г. их было пять. Казалось бы, участие славянских сил в обо­роне Литвы и сама логика освободительной борьбы диктовали укрепле­ние литовско-русского союза.

    Новая столица москвичей, предводимых Дмитрием Ивановичем и бу­дущим серпуховским князем Владимиром Андреевичем, выдержала бое­вое крещение. Первый, неожиданный («в таю») и самый сильный поход сопровождался разорением пригородов115; после второго — восьмиднев­ной осады Москвы — Ольгерд подписал перемирие (26 октября 1371 г.) и уходил «съ многым опасанием, озирался и бояся за собою погони»116. Конечным итогом стало признание им «отчинных» прав московского кня­зя на Великое княжение Владимирское в рамках ордынской вассальной системы117. Это означало провал литовских планов восточной экспансии. В разгар сражений с Орденом в мае 1377 г. Ольгерд умер. С 18 боевыми конями и снаряжением он был сожжен, видимо, близ Майшягалы118. Вместе с ним на костре сгорели и несбыточные мечты литовского бояр­ства о завоевании Москвы.

    Начало открытой борьбы с Ордой. Победа на Куликовом поле и ее исторические последствия

    Переходя к рассмотрению важного этапа освободительной борьбы, свя­занного с Куликовской битвой, нужно иметь в виду и международный, и собственно русский ее аспекты. Международное значение Куликовской битвы определяется ее неразрывной связью с национальным возрожде­нием России как централизующегося государства. Во внутренней истории эта битва — апофеоз древнерусской традиции борьбы народа со степными кочевыми завоевателями. Следовательно, оценка Куликовской битвы за­висит от ее места в истории образования Русского централизованного го-

    сударства и, в свою очередь, от определения его роли в международной истории.

    Всемирная история убедительно свидетельствует, несмотря на много­численные войны и битвы, о преобладании мира над войной, созидания и прогресса над разрушением и регрессом. Она же сохранила поучитель­ные факты о незавидной судьбе кочевых держав-завоевательниц и торже­стве правого дела борьбы народов за независимость. Одним из таких примеров является освободительная борьба русского народа против Орды. В этой борьбе древнерусские традиции сыграли немалую роль.

    Бросается в глаза историческая обусловленность событий, связанных с национальным возрождением Великороссип. Золотая Орда — гигантская держава, простиравшая свою власть от Оби и Иртыша до Дуная и от Тебрпза до Булгара и Москвы,— вступила во второй половине XIV в. в полосу необратимого политического дробления, отражавшего новый этап закономерного упадка созданных монгольскими завоевателями государств. Под напором освободительного движения народов они теряют Иран (1336 г.), Китай (1368 г.), Среднюю Азию (1370 г.). Созданная ради завоеваний, лишенная исторических корней, прочной экономической и этнической основы (в которой преобладали не социально обособленная монгольская аристократия и не пришедшие некогда с ней татары, а по­глотившая их местная тюркская, половецкая и булгарская стихия) сама мусульманская Орда раскололась на две части119. На левобережье Волги со столицей в Сарае ад-Джедиде правила местная аристократия, исполь­зующая поддержку среднеазиатской Кок-Орды. На правобережье, влас!-вуя в междуречье Волги и Дона, на Северном Кавказе, в степном При­черноморье и в Крыму утвердился (1361 г.) бывший беклярибек Мамай. На Руси жителей Золотой Орды традиционно называли татарами.

    Политический упадок Золотой Орды повлек за собой утрату ею Хо­резма (1361 г.); с образованием Молдавского государства (1359 г.) она была оттеснена с Дуная за Днестр120, а после литовской победы над ордынцами при Синих Водах — и за Днепр (около 1363 г.) т. Следова­тельно, она теряла пути в Среднюю Азию, на Балканы, а с ростом могу­щества османов, установивших контроль над Дарданеллами (1354 г.), была отрезана от Средиземного моря и дружественного ей Египта 122.

    Неудачи в литовской восточной политике облегчали московскому пра­вительству накопление сил для столкновения с Ордой, которая оставалась главным врагом. Отношения с ней после начала междоусобиц ханов скла­дывались крайне трудно. Московское правительство стремилось создать возможно более широкую, прочную систему политических союзов кня­жеств Великороссии и в случае решающего столкновения с Ордой избе­жать одновременного удара со стороны Великого княжества Литовского. В годы литовских походов оно последовательно и целеустремленно укрепляло «одиначество» с Новгородом и Псковом (1371 г.), удерживало Ржеву123, заняло Мценск, Калугу, Новосиль, Вязьму, Козельск124, до­полнительно к союзу с Рязанью, Пронском привлекало Смоленск, часть брянских сил.

    Вся эта система союзов пока еще была зыбка и непрочна, ибо основы­валась на недостаточно глубоко проросших экономических связях, но при­мечательно возрастающее упорство возобновления династических комби­наций на расширяющейся, пусть медленно, территориальной основе.

    Упрочению этой системы в интересах московской политики содейство­вала и митрополия. Она пригрозила интердиктом нижегородскому князю, когда он обнаружил строптивость125; добивалась отлучения смоленских князей за поддержку Ольгерда126; устроила владыке Новгорода «истому» и «протор велик», чтобы подбить бояр к антитверскому и антилитовскому выступлению после мира с Тверью (1368 г.) 127; а когда Михаила обма­ном захватили в Москве, но были вынуждены по вмешательству Мамая освободить, митрополит отпустил Дмитрию Ивановичу вину в нарушении клятвы (1368 г.)128. Понять митрополита можно. Ведь в середине века, после смерти митрополита Феогноста (1353 г.), произошел «мятеж во святительстве», когда патриарх византийский столкнулся с необходи­мостью выбирать кандидата не только от Москвы (им был Алексей), но и от Вильнюса (им был сперва Феодорит, потом тверитин Роман). И патриарх, уступая давлению Великого княжества Литовского, сделал первый шаг к разделу русской митрополии на две части: «всея Руси» (с центром во Владимире и Киеве) и «Малой Руси» (с центром в Нов-городке129, а потом и с третьим, для Польши, центром — в Галиче, где была восстановлена митрополия в четвертый раз). И хотя патриархия надеялась, что «цвет мира» между двумя митрополиями сохранится «во всей красе и свежести» 130, этого не случилось, и у русской митро­полии, по мере усиления прокатолического курса виленской княжеской группировки Ягайло, были все основания для беспокойства.

    Это, однако, не значит, что, как любила повествовать русская право­славная историография, князь Дмитрий правил в полной гармонии с церковной знатью. Показательна его попытка поставить после кончины Алексея (1378 г.) в митрополиты своего духовника и придворного печат­ника (канцлера) Дмитрия. Такое поставление было вполне в традициях борьбы церкви и государства и во Владимиро-Суздальской, и в Галицко-Волынской землях XII—XIII вв. Попытка не удалась из-за смерти кан­дидата буквально у стен Константинополя, породив в среде церковников круга Сергия Радонежского и иже с ним примечательную своей полити­ческой направленностью памфлетную «Повесть о Митяе» 131. В этой свя­зи достойно внимания и то, что после Куликовской битвы очередной литовский ставленник — болгарин митрополит Киприан — перебрался в Москву, где позднее (1390—1406 гг.) осторожно сотрудничал с русским правительством в его объединительной политике.

    Отношения с Золотой Ордой отличались неустойчивостью, порождае­мой «великой замятней» по смерти хана Джанибека (1357 г.) — борьбой между правителями право- и левобережной орд. Мамай — кризисная фигура истории распада Золотой Орды. Беклярибек, не Чингизид родом. он поднял руку на старую монгольскую аристократию. Властитель, нена­дежно поддерживаемый феодалами правобережной Орды, он неоднократ­но бывал то на одном, то на другом берегу Волги, где подталкивал к трону очередного из своих подставных ханов, Абдуллаха или Мухаммед-Булака, и выбрасывал на рынок Сарая монеты со своим именем, чтобы потом, спасаясь от местной знати, спешно укрыться за Волгой. Коварный и нетерпеливый, вспыльчивый и мстительный, волею судьбы правитель-импровизатор, остро нуждавшийся в военных успехах и не имевший устойчивой силы, чтобы их осуществить, лишенный доверия всеми не­вольными и вольными союзниками (и русскими, и литовскими, и итальян­скими) , он столкнулся в лице Дмитрия с политическим деятелем, знав­шим цену столетней государственной традиции укрепления русского единодержавия.

    Поначалу московское правительство сочло целесообразным обзавестись ярлыком на великое княжение владимирское и в Сарае, и у Мамая. Орда, в свою очередь, нуждаясь в средствах и стараясь ослабить московское великое княжение, сделала попытку передать ярлык князю нижегород­скому (1364 г.), но тщетно. Тогда главной фигурой в руках Орды стал тверской князь Михаил.

    Мамай, занявший в ту пору Сарай, помог ему избежать московского плена, потом в поддержку Михаила выступил Ольгерд. После неудачи первого литовского похода Мамай послал Твери свой ярлык на великое княжение, но сам утратил тогда Сарай, и союзники Дмитрия попросту не пропустили его послов в Тверь (1370 г.).

    После неуспеха второго литовского похода Мамай, обретший вновь власть над Сараем, опять поддержал Тверь своим ярлыком. В Москве сперва недооценили этот акт: слишком калейдоскопично сменялись вла­стители на волжских берегах. Поэтому, прикрыв войском Владимирское

    великое княжество, Дмитрий Иванович велел передать мамаеву послу Сырохоже: «...к ярлыку не еду, а в землю на княжение на великое не пущаю, а тебе, послу, путь чист»132. По этому пути посол и прибыл вместо Владимира в Москву (1371 г.). Тут его одарили, получили нуж­ную информацию и решили, что в предвидении нового похода Ольгерда на Москву следует как-то урегулировать отношения с Мамаем. Дмитрий Иванович поехал в Орду. Мамай признал его великим князем, не лишив, однако, ярлыка и тверского князя. Да и за это полупризнание пришлось столько заплатить, что вернулся князь «съ многыми длъжникы» 133, и тя­желая дань легла на города и людей. Все тяготы и успехов и неудач политики падали на простой народ.

    Провал московских походов Ольгерда предопределил на ближайшие годы судьбу Твери. Для московского правительства наступление на Тверь, с санкции Мамая не раз разорявшую земли Великого княжества Влади­мирского и Новгорода (Дмитров, Кашин, Торжок), было естественным шагом в политике объединения.

    Дальнейшие события показывают, что политическая неустойчивость в Орде лишала Мамая возможности в одиночку посягать на Великое кня­жество Московское. Он начал военные действия на Руси, но не против самой Москвы, а нападая на ее ближайших к Орде союзников — на Ря­занскую землю (1373 г.). Ордынско-московская борьба развертывалась как бы по касательной. Поход Мамая ослабил Рязань («грады пожгоша, а людии многое множество плениша и побита» 134), что сказалось на ее связях с Москвой. Дмитрий Иванович, опасаясь Мамая, привел свои войска к Оке, но тот в глубь Руси не пошел. Довольно скоро Мамай вновь утратил Сарай и Дмитрий прекратил выплату ему дани (1374 г.). Попытка хана нанести удар по Нижнему Новгороду не удалась: там «побиша послов Мамаевых, а с ними татар с тысящу» 135.

    В эту пору тверской князь то признавал Владимирское великое кня­жение «отчиной» Дмитрия (1374 г.), то получал вновь от Мамая велико­княжеский ярлык; в Литве ему серьезной поддержкой заручиться не удалось. Со своей стороны, Дмитрий Иванович осуществил новую важную меру — созвал в Переяславле съезд князей и церковных иерархов, после чего направил на Тверь большое объединенное войско из городовых пол­ков и княжеских дружин земель московских, великокняжеско-владимир-ских, нижегородских, ростовских, ярославских, белоозерских, мологских, стародубских, кашинских, новосильских, оболенских, тарусских, части смоленских и брянских. Муромские, рязанские и пронские силы, видимо, прикрывали русско-ордынский рубеж. Даже новгородцы подошли к сте­нам Твери. После месячной осады тверской князь капитулировал. В отли­чие от тверского князя Дмитрий Иванович русских городов не разорял, предвидя в них опорные центры воссоединения. Михаил Тверской подпи­сал договор на московской воле (сентябрь 1375 г.), признав себя васса-

    лом   («молодшим князем»)   Дмитрия и обязавшись выступать под рус­ским стягом против Орды и Литвы136.

    События вели к открытой войне с Ордой независимо от того, какова будет позиция Мамая в Поволжье. Поэтому в 1376 г. князь Дмитрий хо­дил с ратью к Оке «стерегася рати татарьское», а в следующем году отправил нижегородский полк на Булгар, где ставленник Мамая был заменен московским. Князь обеспечивал себе тылы и контроль над Вол­гой. С Дмитрия исследователи (М. Н. Тихомиров, Б. А. Рыбаков137) ведут начало нового этапа московской восточной политики в Поволжье, не без оснований видя в нем предтечу Ивана Грозного. Тому свидетель­ство не только действия великого князя в Булгарии и Мордовии, но и его стремление жестко контролировать разбойную стихию новгородских ушкуйников в Поволжье. Дела шли не всегда удачно. На Нижней Волге появилась новая орда Араб-шаха (1377 г.). Дмитрий, чтобы охранить Нижний Новгород, пришел к нему «в силе тяжце» и, не найдя здесь непосредственной угрозы, оставил пять великокняжеских городовых пол­ков. Однако из-за беспечности воевод они были вместе с нижегородцами неожиданно разгромлены на реке Пьяне (август 1377 г.) ратью «из Ма­маевой Орды» и подвластными ей мордвинами, после чего войска сперва Мамая, а потом Араб-шаха опустошили Нижний Новгород.

    Хотя два важных опорных центра московской обороны — Рязань и Нижний Новгород — сильно пострадали, военный потенциал московского князя был настолько высок, что московско-нижегородская рать прошла войной по Мордовии, а когда осмелевший Мамай направил «вой многи» во главе с воеводой Бегичем «на всю землю Русскую» (1378 г.), то Дмит­рий вышел ему навстречу «в силе тяжце» на Оку. Противники встрети­лись в Рязанской земле у реки Вожи, неподалеку от Переяславля-Ря-занского. Неожиданно увидевшие русских воины Бегича нерешительно потоптались на месте, потом перешли реку и попали под удар трех ра­тей — окольничего Тимофея, пронского князя Даниила и стоявшего в центре Дмитрия. Разгром был полным: в битве пали пятеро ордынских князей138. К. Маркс в «Хронологических выписках» отметил это собы­тие как первое выигранное правильное полевое сражение с Ордой13Э. Разгневанный Мамай обратил свою ярость на Переяславль-Рязанский, опустошив его и прилежащие земли; причем рязанский князь Олег, едва из вражеских рук «бежа, изстрелян»140. Эти первые шаги опаленной и истерзанной страны к освобождению невольно поражают воображение историка.

    Между тем крупные политические перемены назревали в Великом княжестве Литовском, где после смерти Ольгерда великим князем стал

    Ягайло. Этим переменам была суждена важная роль в исходе предстоя­щего столкновения Руси с Ордой.

    Ягайло, видя неуспех восточной политики Ольгерда, твердо решил: добиваться ее поддержки католическими державами и папством ценою принятия христианства и политической унии с Польшей. К этому его побуждали и сдвиги в общественном строе Литвы, которой была необхо­дима не языческая (к тому же одолеваемая искушенным в поддержке политического курса Москвы православием), а феодальная, притом под­наторевшая в агрессии против «схизматиков» католическая идеология141.

    Новый курс Ягайло не встретил, однако, сочувствия в той части Лит­вы, которая уже второе столетие особенно жестоко воевала с католиче­скими державами: трокайская группировка князей во главе с братом Ольгерда Кейстутом и его сыном Витаутом выступила против виленскои группировки Ягайло. Вмешательство в их борьбу Ордена (с которым: Ягайло заключил сепаратный договор от 31 мая 1380 г.) П2 настолько накалило отношения, что практически лишало Ягайло вооруженной под­держки Жемайтии и Западной Аукштайтии.

    Со своей стороны Дмитрий Иванович делал все, чтобы использовать временное ослабление Орды и разногласия в Великом княжестве Литов­ском для привлечения симпатий подвластных Ягайло славянских земель. Действия московского князя имели успех. Опасаясь нового курса Ягайлог пришел через Псков служить Дмитрию полоцкий князь Андрей, сын Ольгерда. Вместе с его литовскими боярами и псковско-полоцкой дружи­ной и волынским выходцем воеводой Дмитрием великий князь послал: своего соратника Владимира Андреевича в глубокий рейд в южном на­правлении, по брянским землям. Заняв Трубчевск и Стародуб Северский,, они ослабили связи Литвы с Ордой. Сидевший в Трубчевске князь Дмит­рий, другой сын Ольгерда, также со своими боярами перешел («в ряд») на московскую службу143.

    В ответ Ягайло пытался закрепиться в Новгороде, вынудив бояр при­нять своего наместника на важные пригороды. Москва выразила свое не­довольство этой акцией, и новгородским боярам пришлось посылать к Дмитрию большое посольство, чтобы восстановить мир «по старине» (март 1380 г.)144. Предвидя обострение борьбы, местное боярство стара­лось остаться над схваткой, признавая власть Дмитрия как великого кня­зя в Новгороде и патронат Ягайло в некоторых пригородах. Притом в решающем походе против Мамая новгородцы не участвовали.

    К 1380 г. положение властителя правобережной Орды Мамая вновь осложнилось. В Сарае вместо Араб-шаха утвердился Тохтамыш, поддержанный Кок-Ордой и могущественным Тимуром. Он завладел основными центрами Левобережья: столичным Сараем ад-Джедидом, старым Сараем ал-Махрусом и Хаджитарханом. Беклярибек Мамай поэтому связывал с походом на Москву надежды на укрепление своего господства в По­волжье, рассчитывая на денежные поборы и людские ресурсы. По сведе­ниям летописей, он настаивал на уплате «выхода» в размере, который взимался еще при хане Джанибеке, а «не по своему докончанию» с Дмитрием, когда дань была, видимо, уменьшена. Насколько можно судить по нашим довольно запутанным и противоречивым летописным и повест­вовательным источникам145, он обеспечил себе военную поддержку со стороны Ягайло и заручился если не открытым выступлением, то нейтра­литетом Рязанской земли. Вместе с тем рязанский князь Олег Иванович счел нужным сохранить отношения и с Дмитрием, предупредив его о замыслах хана («поведан Мамаев приход»). Наконец, Мамай использовал наемников из подвластных владений Поволжья, Крыма и Кавказа (армян, черкесов, буртасов, итальянцев, булгар). По мнению известного статисти­ка Б. Ц. Урланиса, это пестрое, состоявшее в основном из кочевников войско насчитывало до 60 тыс. человек 146.

    Войско Великого княжества Московского состояло из великокняжеских дружин, дружин вассальных князей, не менее 14 городовых полков и пешего народного ополчения. Это было общерусское войско, к которому присоединились дружины сыновей Ольгерда из Полоцка и Трубчевска. Повествовательный источник называет среди участников битвы Юрку-сапожника, Васюка Сухоборца, Сеньку Быкова, Гридю Хрулеца — «чер­ных», «молодых», словом, простых людей. Вооружено это войско было и для ближнего боя — мечами, саблями, топорами, сулицами, кинжалами, ножами, и для дальнего — луками и самострелами147. Пушек тогда в походы еще не брали, хотя на кремлевских стенах они уже стояли. Вои­нов предохраняли в бою щиты, шлемы, кольчуги, латы, наколенники. В среднем каждый воин нес на себе около 16 кг вооружения. К этому времени на Руси на традиционной восточнославянской основе выработал­ся пятичленный порядок деления на полки — сторожевой, передовой, большой, правой и левой руки; к ним добавлялся резервный (засадный) полк. Такое построение обеспечивало и должную глубину боевых поряд­ков, и возможность маневра.

    Сохранившиеся источники — летописи, повести, предания, возникшие на протяжении XIV-—XVI вв.,— не содержат подробного описания хода

    куликовской битвы; даже самое раннее из них — «Слово» рязанца Софо-ния создано им не на основании строгих свидетельств документов и оче­видцев, а «по делом и по былинам», когда факты осмысляются поэтиче­ски. Но примечательная черта всех повествований — осознание великого значения битвы, несомненно отражающее нарастающее стремление русско­го народа возвеличить битву и ее победоносных участников.

    Имея в виду эти особенности сохранившихся описаний, мы все же можем восстановить если не детальный ход сражения, то народное пред­ставление о нем.

    Численность русских войск в наших описаниях достигает фантастиче­ской цифры — 428 тыс., а понесенных потерь — 250 тыс. Соответственно и число павших бояр и воевод колеблется от 400 до 600; среди них лишь численность потерь великих московских бояр (40), суздальских (50) и муромских (40) неизменна. Судя по происхождению павших бояр, число городов, пославших на битву свои полки, было от 11 до 15, причем, по мере объединения Великим княжеством Московским земель Велико-россии, в сказания включались все новые участники битвы — и Рязань, и Великий Новгород, и Тверь... Этим подчеркивалось значение битвы для судеб всей тогдашней России.

    Из упомянутых источников складывается такая картина.

    Готовя отпор в этот решающий момент, Дмитрий Иванович призыв собирать войско «разосла по вся князи русскыя, и по воеводы, и по вся люди». Он собрал войско с «полуотчины» (как говорили в Древней Руси), но решать предстояло судьбу всей Родины. Широкие военные сборы по­следних лет и неоднократные походы к Оке, бесспорно, создали должную мобильность войск, усовершенствовали их оружейное и провиантское снабжение, разведку и т. п.

    Местом сбора войск стала Коломна. Здесь был смотр полкам, собран­ным под «многим труб ратных гласы»; они были уряжены воеводами и распределены между полководцами. Отсюда после смотра русские и вы­ступили в поход 20 августа 1380 г. Мамай со своей ратью находился «в поле близ Дону», дожидаясь подхода союзных сил Ягайло, когда на разведку в сторону Мамая были отправлены три отряда разведчиков; из них последний, воеводы боярина Семена Мелика, сообщил, что Мамай распорядился по улусам не пахать и не сеять — «хощет бо на осен быти на роусския хлебы». Эти хлеба обернулись ему полынью. Мамай напрасно ждал Ягайло: тот опоздал примерно на сутки — «и неуспе за едино дни-що и меньше». Можно полагать, что он и не стремился прийти вовремя: у него, кроме восточноаукштайтских, не было надежных сил — ни бело­русские земли, ни украинские (Киев, Чернигов, Волынь), в большинстве пережившие ужасы золотоордынских нашествий и лишь недавно вышед­шие из-под ордынского ярма, издревле связанные с Русью и тяготевшие к ней, не были заинтересованы ни в восточной экспансии, ни в торжестве прокатолического курса Ягайло.

    Пока Мамай выжидал на Дону («подвинемся к Дону», прежде чем «приспеет к нам Ягайло», решил Мамай), Дмитрий Иванович предпринял продуманный марш-маневр, двинувшись вдоль Оки, чтобы опередить Ягайло, не втягивать в военные действия рязанского князя (он «заповеда

    коемуждо плъку и въеводам: „Да аще кто пойдет по Рязанской земли, то же не коснися ни единому власу!"») и преградить ему путь к соеди­нению с войском Ягайло. Одновременно его правый фланг прикрывали от Ягайло полки Дмитрия и Андрея, сыновей Ольгерда. На Лопасне рати русского войска соединились, перешли Оку (здесь к ним примкнули силы Дмитрия и Андрея) и двинулись к Дону. Подойдя к Дону, провели военный совет, па котором решение главного вопроса, переходить реку или нет, вызвало разногласия: одни опасались, попав под удар, лишиться путей отхода; другие, напротив, видели в реке прикрытие от возможного удара с тыла литовцев или рязанцев. Сражение было решающим и при любом варианте определяющим судьбу и войска, и, вероятно, Руси. И тогда князь Дмитрий «повеле мосты мостити черес Дон и бродов пы-тати в нощи». В густом тумане ночью с 7 на 8 сентября русские пере­правились через Дон и расположились на Куликовом поле, лежащем при впадении Непрядвы в Дон (западнее нынешнего села Монастырщина Куркинского района Тульской области).

    В происшедшей трехчасовой битве главными руководителями с русской стороны были Дмитрий Иванович, его ближайший боярин Михаил Бренок, стоявший во главе засадного полка Владимир Андреевич и волынец Дмитрий Боброк. При этих полководцах состояли помощни­ки — князья и воеводы.

    По традиции битва началась единоборством богатырей, в котором погибли и русский, родом из Брянска, Пересвет (погребен в Москве в Симоповом монастыре), и Темир-мирза — «и спадоша оба на землю мертви и ту конец приаша оба». А затем «бысть сеча велика, и брань крепка» и «паде множество трупу обоих».

    За схваткой сторожевого и передового полков с легкой конницей Мамая последовало фронтальное столкновение главных сил: «сступиша-ся обои силы велицеи на долг час въместо, и покрыша полки поле, яко на десять верст от множества вой; и бысть сеча зла и велика и брань крепка, трус велик зело, якоже от начала миру сеча не бывала такова великим князем руским...». Русские были потеснены, и даже по­ник великокняжеский стяг, под которым пал Михаил Бренок. «Уже по­ганые поля наши наступают, а храбрую дружину у нас стреляли, и в трупу человечью борз конь не может скочити, в крови по колено бро­дят». Правое крыло приступ отбило, а левое было смято и отходило к Непрядве, потеряв павшими всех воевод: кое-кто из «небывальцев» — ополченцев 148, впервые попавших на поле боя, не устоял.

    Но в дело вступил засадный полк. Едва сдерживал его порыв воево­да Дмитрий до решающего часа, когда его «буеви сынове» «единомыс-ленио и борзо», подобно соколам, ринулись на застигнутых врасплох врагов. Мамай потерпел сокрушительное поражение. «Тогда князь ве-ликый Дмитрий Иванович и брат его Володимер Андреевич полки пога­ных вспять поворотил и пача их бити гораздо», а «поганый» в страхе «покрыша руками главы своа».

    С  русской  стороны  в   битве  пали  п  князья,  и  несколько  сот  бояр,

    а прочих воинов такое множество, что, как говорят летописцы, и пере­числить невозможно («а прочих остави множества ради»). Мамай бе­жал, потеряв войско («избиша их многое множество») и все имущест­во («и взяша все богатство их и стада»). Князь Дмитрий, весь доспех которого был «бит и язвен», объехал поле кровавой битвы, где «един за единого умре», где рядом лежали простые люди и полегли все две­надцать белозерских князей; среди павших был и «тверъдый страж» — разведчик Семен Мелик.

    Потом Дмитрий «повеле трубити в събранные трубы, съзывати люди», чтобы предать павших земле. Восемь дней стояла русская рать «на костех», хороня соратников. Ягайло, которого весть об исходе бит­вы настигла у Одоева, пограбил русские арьергарды (так смутно сооб­щают немецкие хроники149) и повернул обратно. Рязанский князь в дело не вмешался. Сорокатысячное население Москвы колокольным звоном встречало победителей. Великий князь Дмитрий Иванович полу­чил в народе прозвание Донского.

    Прошли столетия. Советский народ, знающий цепу национальной свободы, глубоко чтит память своих мужественных предков. В годы Великой Отечественной войны имя Дмитрия Донского прозвучало на историческом параде войск па Красной площади среди тех, чей пример воодушевлял наш народ на ратные подвиги во имя защиты социалисти­ческого Отечества. На Куликовом поле бережно сохраняется мемориаль­ный ансамбль, 100 лет назад возведенный на народные пожертвова­ния. Ныне он включает и церковь, талантом А. В. Щусева воплощенную в формы древнерусского хоромного строения150. Славная битва вдох­новляла поэтический гений не только современников. Ей посвятили проникновенные строки В. А. Жуковский и К. Ф. Рылеев, А. А. Блок и В. М. Саянов. Она живет в живописи В. А. Серова и И. С. Глазу­нова, в музыке Ю. А. Шапорина. Она живет в наших сердцах.

    Итак, грозный властелин был разбит. Он потерял доверие улусной аристократии, а вместе с ним надежды не только на Сарай, но и на правобережное Поволжье. Опрокинутый Тохтамышем, он бежал и погиб. Сам Тохтамыш вскоре (1382 г.) хитростью разорил Москву, ордынское иго было восстановлено и просуществовало еще 100 лет.

    Спрашивается, не напрасно ли русские пролили столько крови на Куликовом поле? Именно так и думают современные зарубежные апо­логеты Золотой Орды. Следуя прадедовским схемам русской дворян­ской   историографии   и   дополняя  их   в   угоду   тем,   кто тщится создать

    ложную родословную советской внешней политики, целый ряд зарубеж­ных авторов (Б. Шпулер, Г. Франке, Дж. Соундрс, П. Г. Силфен, ТТТ. Коммо, Р. Траузеттель и др.151), силясь доказать антиевропейскую сущность России, идеализирует ее «мирный симбиоз» с Золотой Ор­дой 152. Приложили руку к этой теме и маоистские историки, стараю­щиеся выдать Монгольскую империю за великий пример прогрессивно­го объединения народов, а Чингисхана и его преемников — за своих политических предтечей. Но это тенденциозный и близорукий взгляд. Исследования А. Н. Насонова, А. Ю. Якубовского, М. Г. Сафаргалиева, Г. А. Федорова-Давыдова, В. Л. Егорова153 и других советских уче­ных, а также их монгольских коллег — Ш. Виры, Н. Ишжамца, Ш. Нацагдоржа, Д. Гонгора и других154 ясно показали глубинный за­кономерный смысл происшедшего — ближние и дальние последствия этой исторической битвы в реальной политике и в общественно-полити­ческой мысли. Перечислим важнейшие.

    Отныне Великое княжество Московское становится организатором и идеологическим центром воссоединения и национального освобождения Руси из-под ига, в то время как его главные внешнеполитические про­тивники — Золотая Орда и Великое княжество Литовское — вступают в полосу безысходного кризиса.

    Куликовская победа вызвала национальный подъем духа, укрепле­ние самой великорусской народности. «И въскипе земля Руская в дне княжениа его»,— сказано в «Слове о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя руського»155. Битве посвящены лето­писные повествования, художественная поэма («Задонщина»), воинские повести («Сказание о Мамаевом побоище»), отражающие взгляды раз­личных групп светских и духовных феодалов — участников события. При общей высокой оценке самой битвы они не сходны в изложении событий. Дошли эти сочинения во многих списках, художественная фор­ма изложения затрудняет исторический анализ. Всестороннее исследова­ние этого драгоценного фонда памятников — назревшая задача. Но уже

    и ныне ясно, какой огромный общественно-политический подъем пере­живала Великороссия и как велика в нем роль древнерусского насле­дия. Наши литературоведы, прежде всего школы Д. С. Лихачева, со­брали немало тому свидетельств.

    Они выявили в повестях о Куликовской битве «сочетание двух идей­но-поэтических тенденций, одна из которых восходит к светским эпиче­ским (литературным и фольклорным) традициям, а другая — к церков-но-книжным» 156, притом каждая на свой лад наследует древнерусскую традицию. В «Задошцине» господствует первая тенденция, восходящая к «Слову о полку Игореве»; в «Летописной повести» начинает возобла­дать вторая, получающая наибольшее развитие в «Сказании». Сопостав­ление поисков «чести и славы» в эпосе и «Задошцине», мотивов битвы-пира, гиперболизации, комплексов образов убедительно подтверждают эту преемственность. А. Н. Робинсон справедливо заключает, что, осно­вываясь на древнерусских традициях и развивая их, повести о Кули­ковской битве приближаются к государственному пафосу возрождения страны под главенством «богохранимого града Москвы» 157.

    Отмечена литературоведами и та примечательная черта памятников, что в отличие от древнерусских, черпавших ретроспективный материал в основном из византийского историографического наследия, московские авторы широко сопоставляли в свое время современность уже с отече­ственной древностью киевских времен: Калку (Каялу) — с Непрядвой, Мамая — с Батыем, татар — с половцами и печенегами, Олега рязан­ского — со Святополком Окаянным, Дмитрия Ивановича — с Ярославом Мудрым, Владимиром Мономахом и Александром Невским, с последни­ми в том плане, что на их стороне — древнерусские святые — Борис и Глеб158. Вывод «о дальнейшем росте и развитии исторического само­сознания» и роли древнерусской традиции в нем вполне оправдан159. Естественно и то, что Дмитрий Донской в «Слове о житии и о пре­ставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя руського» рассмат­ривается как продолжатель деятельности своего деда Ивана Калиты — «събрателя Русской земли» 160.

    Корни этого обращения московских мыслителей к «своей антично­сти», к исторической памяти народа раскрывает Д. С. Лихачев, когда относит объединение древнерусского эпоса вокруг Владимира Святосла­вича к XIV—XV вв., с чем связывает и развертывание борьбы за киев­скую отчину, и выраженную в «Задонщине» идею о реванше на Кули­ковом поле за поражение на Калке161. Объединительной политике московского   правительства   и   его   книжникам   была   близка,   видимо,.

    мысль, что после битвы на Калке, хотя Русская земля и сидела «неве­села», все же не «перевелись» богатыри на Руси, а сообща воевали за Русь и Муромец Илья, и говорливый галичанин Дунай, и ростовец Алеша ...

    «Снидемся, братия и друзи и сынове рускии, составим слово к сло­ву, возвеселим Рускую землю, возврзем печаль на восточную страну», т. е. на Орду,— приглашал автор «Задонщины».

    Вершиной национального подъема стали и бессмертная живопись Андрея Рублева, и развитие архитектурного ансамбля столицы. Н. Н. Во­ронин обратил внимание на первые опыты реставрации старых зданий и обновления древних росписей. При Дмитрии Донском реставрировали Успенский собор во Владимире.

    Куликовская символика посвящения храмов перерастает в общевоин­скую, общегосударственную1б2. Народный эпос не отразил Куликов­скую битву в особом сюжете, но и Куликово поле, и Мамай, и союз­ные ему литовские короли, которые тщетно пытались «каменну Москву под себя забрать», широко представлены в нем 163. Примечательно, что и в «Сказание о Мамаевом побоище» вставлена песня, отражающая думы простых новгородцев, которые в отличие от корыстных бояр се­туют на «великом вече», что им «не поспеть на пособь к великому князю Димитрию» 164

    В «Задонщине», чей автор творчески использовал «Слово о полку Игореве», оценивается и международный отклик на Куликовскую побе­ду: «... кликнуло диво в Русской земли, велит послушати рожнымь землям, шибла слава к Железным вратом [Дербенту], к Риму и к Кафы по морю, и к Торнаву, и оттоле к Царюграду [Константинополю] на похвалу. Русь великая одолеша Мамая на поле Куликове» 165.

    Среди городов назван и Тырнов, тогдашняя столица Болгарии. Ку­ликовская битва — важная веха в истории взаимоотношений Руси с юж­нославянским балканским миром. Ведь вскоре он стал жертвой Осман­ской империи. Завоевание Болгарии, Сербии, Балкан привело к резкому упадку южнославянской культуры, сопоставимому лишь с последствия­ми монголо-татарского разорения для Руси. И важно отметить, что в ту пору, особенно тяжелую для России, а чуть позднее — для южных славян, эти страны и народы старались возродить давнее общее свое достояние, взаимно обогатить его, искали опоры в культуре друг друга, в частности и в культуре Руси, пережившей свой взлет после Куликов­ской победы, и в итоге создали такую культурную традицию, значение которой в их последующей многовековой борьбе за национальное воз­рождение да и в нынешнем мире трудно переоценить. Понятно, что и

    автор «Задонщины» вспомнил недавно разоренную Болгарию. Понятно и то, что Куликовская битва была воспета в сербском народном эпосе, где она вплетается в тему борьбы славянства с османским игом 166.

    Куликовская битва — не только яркая победа русского народа, это и светлая страница в истории народов Белоруссии и Украины, которые остановили литовский меч, занесенный тогда над Великороссией. С дру­гой стороны, победа на Куликовом поле повлекла за собой расширение зоны русского влияния на юго-восточные земли и закрепила результаты Синеводской битвы (около 1363 г.), высвободившей Правобережную Ук­раину из-под ига Орды, что содействовало великорусско-украинскому сближению на почве совместного освоения степных просторов167. От­ношения с Великим княжеством Литовским с тех пор определялись кра­хом восточной экспансии литовских феодалов. Они пытались найти вы­ход в политической и церковной упии с Польшей (1386 г.), возобновляя которую все более поступались собственным суверенитетом в ее поль­зу. Это не спасло их от поражения в решающем столкновении с Ордой на Востоке (1399 г.), хотя и принесло славную победу над Орденом под Грюнвальдом. В этой битве украинские, белорусские и русские «хоругви» плечом к плечу сражались вместе с литовцами и поляками: они давно ждали дня, когда смогут рассчитаться с немецкими рыцаря­ми за все их злодеяния168.

    В «Задонщине» упомянуты и Рим, и Константинополь — важнейшие церковные центры Европы. Русская церковь — огромная идеологическая сила — после Куликовской битвы освятила ее, канонизировав споспеше­ствовавшего Дмитрию Сергия Радонежского. Будучи реальными поли­тиками и к тому же опасаясь распространения католичества на Восточ­ную Европу, церковные иерархи действовали заодно с московским пра­вительством в политике воссоединения.

    Отныне московское правительство активизировало военно-дипломати­ческую подготовку свержения ига. После битвы размер дани уменьшил­ся169, но тяжелые поборы и разорения продолжались: Тохтамыш, Ти­мур, Едигей, Улу-Мухаммед — зловещие фигуры в нашей истории.

    В то же время Золотая Орда в силу феодального дробления и со­противления народов вступила в заключительный этап политического распада на ханства Крымское, Казанское, Астраханское и Большую Орду. Это открывало перед Великим княжеством Московским новые военно-дипломатические возможности, хотя и осложнялось выходом на восточноевропейскую политическую арену Османской державы. При Ива­не III правительство, умело сочетая военные походы с дипломатией, нейтрализуя и даже привлекая на свою сторону отдельных ханов, достигло решающего экономического и военного перевеса, воссоединив зна­чительную часть Великороссии, а также Новгородскую землю.

    Правители Великого княжества Литовского препятствовали победе сил централизации на Руси и делали все, чтобы московская политика не увлекла за собой подвластные им земли. Но тщетно: п Полоцк, и Смоленск, и Брянск все отчетливее тяготели к Москве. После Кули­ковской победы территория страны непрерывно росла. Вслед за Ниже­городским княжеством (1393 г.) стала московским владением Пермская земля народа коми. Становилось все яснее, что лишь при твердом единодержавии и сильном войске можно сбросить иго Орды, оттеснить Литву и Польшу с древнерусских земель, защитить торговлю на Волге, вернуть выходы к Балтийскому и Черному морям, а главное, уберечь растущий класс дворянства от крестьянского топора.

    Исторически назревшая прогрессивная задача воссоединения страны была облечена в средневековую форму воссоздания древней «отчины», Киевской Руси, а в ее основе лежало признание феодальными сосло­виями объединяемых земель русского самодержавия.

    Решающим, переломным этапом в укреплении московской политики стала феодальная война второй четверти XV в. в России. В истории Европы она стоит в ряду таких событий, как война Алой и Белой розы в Англии (1485 г.), события воссоединения земель Франции (1491 г.), Испании (1492 г.). Она сопровождалась захватом сепарати­стами Москвы, сожжением ее ордынцами, ослеплением московского ве­ликого князя Василия (прозванного поэтому Темным), сильным разо­рением всего края. Все же благодаря поддержке москвичей и жителей связанных с ними городов война закончилась победой князей москов­ских над сепаратизмом Твери, Новгорода, Рязани и их литовскими и ордынскими союзниками и привела Великороссию к централизации, к по­литическому, церковному и этническому сплочению.

    Если московское правительство твердой рукой поддержало борьбу славянских земель с немецким Орденом, завоевывая политические пози­ции в Пскове и в Новгороде, то литовское правительство не раз исполь­зовало соглашения с немецкими рыцарями в напрасной попытке превра­тить боярские республики в свои «русские воеводства». Московское пра­вительство выиграло первый этап борьбы с Великим княжеством Литовским за земли Великороссии.

    У агрессивного Ордена не было сил захватить земли Руси даже в худшую для нее пору, а с укреплением Московского великого княжества при Калите и Дмитрии и особенно после разгрома тевтонских рыцарей при Грюнвальде шансов у него и вовсе не осталось. Русская граница стала для Ордена неприступной. Опираясь на систему сильных укреп­лений, Русь уверенно противостояла неоднократным попыткам Ордена, Дании и Швеции нарушить ее рубежи. История свидетельствует, что при возраставшей помощи московского правительства русские купцы проникали на ливонские, прусские, датские, норвежские и шведские рынки; расширялось число охраняемых торговых путей на суше и по воде, а неоднократные попытки Ордена захватить русские земли обна­ружили его растущую слабость.

    Москва все явственнее становилась опорой русских земель в воору­женной и дипломатической борьбе против Ордена и его союзников. По­степенно московское правительство пробивало русским товарам и самим купцам пути на Вильнюс, Львов, Познань, Краков, Кошпце, Лейпциг и другие торговые центры Европы.

    С течением времени балтийский вопрос из ливонского все более пре­вращался в общеевропейский, с его решением неразрывно связывались и судьбы Белоруссии п Украины.

    В продолжительных войнах с Великим княжеством Литовским рус­ская граница была к 1503 г. продвинута на линию Чернигов — Гомель — Стародуб — Брянск. Решающие столкновения были впереди.

    Постепенно оживали маршруты русского купечества в Поволжье, в украинские земли Причерноморья (Олешье, Белгород-Аккерман и др.), на Северный Кавказ и даже в Среднюю Азию. Возродилась и русская колония в Константинополе, куда добиралось купечество не одной Москвы, а и Твери, и Новгорода, и Нижнего Новгорода. Московское правительство широко использовало и в торговле, и в политической практике услуги «фрягов» — генуэзцев и венецианцев.

    По мере соединения прибалтийских, литовско-польских, южных, а также восточных торговых путей Москва постепенно связывала внут­ренние и внешние торговые пути в один узел и возвышалась как глав­ный экономический центр России, в возрастающей мере влиявший на экономические связи и исторические судьбы Белоруссии и Украины.

    Политическая централизация России оказала и экономическое влия­ние на судьбы восточного славянства. Россия переживала национальный подъем. Сознание современников не хотело больше мириться с господством Золотой Орды.

    Чувствуя свою силу, Иван III прекратил выплату дани в Орду. Попытка большеордынского Ахмед-хапа вооруженным путем добиться под­чинения окончательно провалилась, натолкнувшись на четырехдневное противостояние русского войска на Угре (8—11 октября 1480 г.).

    Россия обрела национальную независимость, за которую бились воины Дмитрия Донского на Куликовом поле и о которой думал соро­калетний князь, умирая. В его духовной грамоте-завещании сказано: «А переменит бог Орду, дети мои не имут давати выхода в Орду и ко-торый сын возмет дань на своем уделе, тому и есть» 17°.

    Московское правительство, объединяя страну, ломало и видоизменя­ло прежнее разнохарактерное управление: союз земель под главенством великого князя начинал заменяться единым государством, на смену пестрым договорам с князьями-вассалами шла единообразная админист­ративная система. Бывшие удельные князья неуклонно теряли свои земли и низводились до положения служилых вотчинников. И в самой столице «третное» управление сменялось великокняжеским единовластием.

    Усложнялась политическая структура, кроме боярской думы власть осуществляли дьяки — по тому времени высокообразованные администраторы, которым князь «приказывал» ведать определенными отраслями управления: посольскими делами, раздачей земель служилым людям (испомещением их), военной службой (будущие разрядные), связью (ямским делом). Зарождалась приказная система. Креп государев двор, упорядочивались и централизовались право, суд, финансы, вооруженные силы, в которых служилое боярство — опора центральной власти, князья и знатное боярство, вовремя поддержавшее Москву, занимают место в боярской думе. В отличие от Великого княжества Литовского и Польши в России процесс централизации совпадал со слиянием отдельных групп в единый господствующий класс.

    Русская церковь тоже обрела самостоятельность: с 1448 г. митропо­лит, которого прежде назначала Византия, стал избираться собором епископов по назначению великого князя.

    В составе государства постепенно объединялись обширные земли, различные как по естественно-географическим условиям, так и по уровню экономики и общественных отношений. Это предопределило сложность эволюции феодализма в России. Решение назревших нацио­нальных задач было возможно с применением единственно доступных в истощенной Золотой Ордой стране средств — поместной системы, бар­щины, крепостничества. Правительство активно укрепляло крепостниче­скую базу централизованного государства. Поэтому возрождение России не принесло облегчения крестьянской доли.

    Вот почему московские князья старались повсюду скрутить крестьян узами государственного закона, привязать их к собственникам земли. Судебником 1497 г. Иван III ввел закон, запрещавший крестьянам свое­вольно покидать владения господ: отныне крестьянин мог менять вла­дельца около осеннего Юрьева дня 26 ноября, и то погасив задолжен­ность. Попытки крестьян протестовать, бежать, восставать подавлялись. Это, как показали Л. В. Черепнин и А. Д. Горский, был шаг к их закрепощению. Их жизнь регулировал суровый закон. Вот как по статье 62 охранял он границы господских владений: того, кто перепа­хал межу, «бити кнутием да истцу взяти на нем рубль»; статьей 9 за­кон повелевал «ведомому лихому человеку живота не дати, казнити его смертною казнью».

    Итак, централизованная и возрожденная Россия вновь заняла подо­бающее ей место в истории Европы, и иностранные державы спешили установить или возобновить с ней дипломатические отношения. Москва сносится с Испанией, Молдавией, Венгрией, Австрией, Францией171. Централизация России породила обширную литературу о «Московии», державшей в своих руках торговые пути на Восток; этот своеобразный информационный взрыв затмил предшествующие сведения о России и создал ложное впечатление о ее «открытии» Европой, подобном откры­тию ею Америки.

    На территории современной Европы было немного феодальных по­лиэтнических государств, еще меньше было среди них централизован­ных, и ни одно по своей прочности не могло сравниться с Российским.

    В самом деле, история стала свидетельницей упадка всех этнически не­однородных феодальных государств, простиравших свою власть на тер­риторию Восточной Европы,— Хазарии, Византии, Булгарии, Золотой Орды, немецкого Ордена, Великого княжества Литовского, Польши, Швеции, Турции, Австрии. Лишь Россия сохраняла и увеличивала свой славянский, а затем и неславянский ареал с той поры, как ее центра­лизованное государство, сбросив иго Орды, возродило и укрепило древ-нерусское ядро    .

    К куликовским временам восходят корни торжества патримониаль­ной концепции внешней политики централизуемой России (политики, провозгласившей приведение государственных границ в соответствие с этническими) над агрессивной политикой децентрализуемых держав. С Дмитрия Донского начинается действенное влияние «русского» эле­мента Великого княжества Литовского и Польши на судьбу их полити­ческих проектов поглощения России. В сущности, три бескоролевья, интервенцию в Россию и крах восточной политики — вот что получило Великое княжество Литовское, доведя унию 1386 г. до унии 1569 г., после безуспешных попыток Ольгерда и его преемников продолжать восточную политику Гедимина в условиях политической централизации Великороссии.

    В своем последнем труде Б. Н. Флоря показал173 тупиковый, хи­мерический характер последующих магнатских и шляхетских проектов русско-польской и русско-литовской уний, поразительную неосведомлен­ность их творцов, их превратное представление о русском, как теперь принято говорить, хронотопе, органическую связь с внутренней полити­кой правящих сословий Речи Посполитой, с их взаимоотношениями меж­ду собой и с династическими группировками.

    То же относится к оценкам планов русской стороны с ее защитой своеобразной модификации сословной монархии, попытками столкнуть шляхту с магнатерией, Великое княжество Литовское с Польшей. Впрочем, русское дворянство, долгие десятилетия наблюдавшее за поли­тическими судьбами Речи Посполитой, уже прошедшее, пусть кратко­временную, школу выборной монархии, не привлекли «вольности» поль­ско-литовской шляхты.

    Стоит подчеркнуть пагубное влияние восточной экспансии Речи Пос­политой и ее союзников на само ужесточение форм российского само­державия и абсолютизма, тем более что последние учебники США и ФРГ по всемирной и русской истории не только отождествляют собира­ние централизуемой Россией своих исконных земель с агрессивной по­литикой захвативших их немецкого Ордена, Великого княжества Литов­ского, Польши, Швеции, но и противопоставляют «враждебный Европе» русский деспотизм овеянным западным влиянием «демократическим ин­ститутам» этих держав.

    Культурное возрождение Великороссии и роль древнерусского наследия

    Подъем культуры России связан с использованием лучших традиций древнерусской и южнославянской письменности, достижений владимиро-суздальского, новгородского и византийского искусства, итальянского церковного и кастелыюго зодчества 174.

    Но именно наследие школы великого Л. Рублева и его знаменитого преемника Дионисия предопределило то совершенство русской станко­вой живописи, которое ставит ее в один ряд с шедеврами итальянского Возрождения, а также то, что с икон на библейские сюжеты на нас смотрят «русифицированные, индивидуально трактованные лица»174а. Окружая кротких небожителей, введенных в нашу живопись А. Рубле­вым, они своей эмоциональной сущностью удивительно точно вписы­ваются в события, переживаемые Русью, с ее горестями ига и с радостя­ми национального освобождения и возрождения. Для русских этой эпо­хи икона была историческим произведением.

    «Город — всегда диалог прошлого с настоящим»,— сказал поэт175. И Москва, п другие связанные с ней города интенсивно вели этот диалог.

    При преемниках Дмитрия Донского обновляются храмы и росписи в них в Переяславле-Залесском, Ростове, Твери, не говоря уж о Новго­роде. Древнерусские архитектурные формы используются в строительст­ве храмов Звенигорода, Троице-Сергиевого монастыря и др.176 В исто-рико-публицистических трудах продолжается начатая в куликовскую пору традиция использования исторических примеров отечественного прошлого в идеологических интересах власти, как свидетельствуют, скажем, сочинения, связанные с перенесением иконы Владимирской Бого­матери из Владимира в Москву. Тому пример и послание ростовского епископа Вассиана Ивану III на Угру, которого он призывал реши­тельно выступить против врага и «поревновать преже бывшим прароди­телем» Игорю, Святославу и Владимиру, «иже на Греческом царе дань имали», а также Владимиру Мономаху, который «како и колико бися со оканпыми Половци за Русскую землю»177. Все яснее начинают про­ступать и мысли о сходстве и преемственности событий истории Рос­сии и других великих держав. В том же московском своде конца XV в. грозный  Тимур  сравнивается уже  не  с  Батыем,  а  с  римскими импе-

    раторами, а автор «Повести о Темир Аксаке» времен Василия Дмитрие­вича очень недалек от сопоставления судеб Византии и России 178.

    Постепенно общественно-политическая мысль выдвигала идеи, став­шие ведущими в политике власти. Прежде всего это мысль о Москве как наследнице политического и культурного достояния Древней Руси. Позднее она была углублена мыслью о всемирном значении России и о московских  князьях  как преемниках могущества  и  Византии, и  Рима.

    Исследование памятников, отражающих эти мысли, имеет почти сто­летнюю традицию. Оно было начато М. А. Дьяконовым (1889 г.), обо­гащено публикациями и разысканиями И. Н. Жданова (1895 г.) и В. Н. Малинина (1901 г.), причем первоначально светские и церковные струи общественно-политической мысли тогдашней России методически еще не дифференцировались, а концепция «Москва — третий Рим» рас­сматривалась     как     часть     общей     идеи     византийского     наследства.

    A.            А. Пыпин   (1898 г.), В.  О.  Ключевский, П.  Н.  Милюков   (1903 г.)

    считали   ее   официальной   политической   идеологией   московского   пра­

    вительства.

    В советской науке, по мере углубления знаний об общественно-по­литической истории России и особенно об идеологии отдельных социаль­ных групп господствующего класса, а также о месте страны в форми­рующейся системе европейских государств, все отчетливее выявлялась идейная сложность системы взглядов этого класса и, по мере развития ее социальной функции, определялось меняющееся соотношение в ней светских и церковных элементов (труды Н. С. Чаева — 1945 г., И. У. Бу-довница — 1947 г., М. Н. Тихомирова — 1962 г.). Решающий сдвиг в разносторонней разработке всего комплекса идей, в который от ее за­рождения и до угасания входила и вне которого не могла быть правиль­но понята идея «Москва — третий Рим», принадлежит Р. П. Дмитрие­вой, Н. Н. Масленниковой, А. А. Зимину, Я. С. Лурье, Н. А. Казако­вой, Н. Н. Розову, Г. Н. Моисеевой, Б. М. Клоссу, Н. В. Синицыной, М. А. Алпатову, М. Е. Бычковой. Их труды, в свою очередь, основыва­лись на разрабатываемой Д. С. Лихачевым, Л. В. Черешшным, М. П. Алексеевым и их школами общей концепции истории обществен­ной мысли, литературы и права в феодальной России как составной части общеевропейского историко-культурного процесса. Итоги вычле­нения идеи «Москва — третий Рим» из системы официозных идей пра­вительственной политики подведены недавно А. Л. Гольдбергом.

    Но, к сожалению, среди зарубежных авторов нашлись люди, с готов­ностью последовавшие за формулой Н. А. Бердяева, восходящей к кон­сервативным  публицистам  конца  прошлого  века — К.   Н.  Леонтьеву и

    B.            С. Соловьеву, о якобы всеобщем значении этой идеи для всех тече­

    ний русской общественной мысли вплоть до новейшего времени.

    Русская и украинская (В. Крупницкий, И. Мирчук, Н. Василенко-Полоньска  и   др.)   контрреволюционная   эмиграция,   и  светская и церковная, также следуя за Н. А. Бердяевым, провозгласившим идею «Москвы — третьего Рима» предельной внеклассовой, всеобщей мечтой русского народа, предшественницей «Москвы — третьего Интернациона­ла», не внеся нового в исследование проблемы, придала ей агрессивный смысл, и она используется в качестве идейного оружия против СССР советологами США и ФРГ (Э. Саркисянц, Г. Кох, Ф. Степун и др.) и не­которыми далекими от подлинной науки школьными дидактиками 179.

    Политические и церковные доктрины московского правительства ге­нетически восходят к совокупности светских и церковных идей, посте­пенно сложившихся в систему мировоззрения идеологов политически централизованной России.

    Идея единства Русской земли была одной из древнейших и всеобъ­емлющих 180. Возникнув в полиэтничной Древней Руси, она служила сперва обоснованию имперских претензий киевских великих князей — «самовластцев», «царей», «каганов»181, а затем вошла в придворную письменность крупнейших из княжеств (размерами равных иным госу­дарствам Европы), на которые расчленилась Русь182, и наконец стала главной в системе идей, легших в основу патримониальной, государственной доктрины политической централизации России.

    Питаемая древнерусской традицией и неизгладимой народной памятью о былом единстве страны, обостренная условиями борьбы правительства с удельно-княжеской оппозицией и побед народа в Куликовской и по­следующих битвах над захватившими его земли ордынскими, литовски­ми, польскими, немецкими, шведскими и иными властителями, эта идея единства до поры по-разному использовалась идеологами различных со­циальных групп господствующего класса.

    Если московская великокняжеская власть видела в ней мощный сти­мул в борьбе за политическое объединение Великороссии, дополнив ее после Куликовской победы мыслью о Москве как преемнице Киева и всего древнерусского наследства183, то идеологи противников централиза­ции из княжеских и боярских рядов Твери, Рязани, Новгорода и дру­гих городов, а также Великого княжества Литовского старались исполь­зовать ее для апологии политического сепаратизма. Понятно, что сход­ная борьба противоположных идейных тенденций пронизывает и все столь разнообразное и яркое русское летописание противоборствующих политических центров, причем по мере возобладания и торжества москов­ской политики местные летописные своды доставлялись в Москву, вклю­чались в состав общерусских, а содержащаяся в них трактовка истори­ческого прошлого, их взаимоотношения со столицей перерабатывалась (как показали М. Д. Приселков, А. Н. Насонов, Я. С. Лурье и др.) на значительную хронологическую глубину в стремлении подкрепить вос­соединение Новгорода (1478), Твери (1485), Пскова (1510), Рязани (1521) и других земель исторической традицией. Вместе с тем первоос­нову летописей составляла «Повесть временных лет», а идейным стерж­нем все явственнее становилась мысль об исторической преемственности власти московских государей от киевских великих князей. «Мы божией милостию государи на своей земле изначала, от первых своих прароди­телей, а поставление имеем от бога, как наши прародители, так и мы...» — гордо ответил Иван III на предложение германского императо­ра принять королевскую корону184.

    Поскольку после свержения ига Орды (1480 г.) главными противни­ками воссоединения выступили Великое княжество Литовское, Польша и Орден, то названная доктрина служила и внешнеполитическим зада­чам. Но условия заметно изменились, ибо централизованная Россия, как мы видели, восстанавливала свое место в развивающейся политиче­ской системе государств Европы.

    Россия становилась известной в литературе. Появились специальные труды о России, их авторы — Матвей Меховский (1517, Польша), Паоло Джовио, епископ Комо (1537, Италия), Сигизмунд Герберштейн (1549, Австрия), Олаус Магнус (1555, Швеция), Александр Гваньини (1582, Польша). Особенно достойно внимания то высокое место, которое заня­ла Россия в трактатах таких выдающихся ученых, как Т. Кампанелла и Ж. Боден.

    Советские историки показали, как московское правительство стреми­лось использовать свой возрастающий международный авторитет для за­вершения политики воссоединения всех древнерусских земель, а если удастся, и для выхода к берегам Балтийского и Черного морей.

    Новое положение требовало новых идей, которые и в светском и в церковном   аспектах   подкрепляли   бы   эти   политические   цели   России

     (термин появился в начале XV в.). Нужно подчеркнуть, что правитель­ства и Ивана III, и Василия III весьма умело разобрались в междуна­родной обстановке и, добиваясь своего, в то же время ловко отклоняли попытки лучших, весьма искушенных дипломатов империи втянуть еще не окрепшую Россию в антиосманскую борьбу, ослабив ее нажим на союзные им воинственные державы Северо-Восточной Европы. Вот по­чему в Москве рождаются новые идеи, касающиеся уже не роли Киев­ской Руси и Московского княжества в истории Великороссии и России, а роли самой России в мировой истории. На рубеже XVI в. новые идеи о связи истории Руси с мировой историей уже отразились в Русском хронографе185. В противовес настойчивой антирусской пропаганде, ко­торую вели не только набившие на ней руку немецкие — ливонские и имперские — публицисты, но и папство и Великое княжество Литовское, русская публицистика выдвигает и развивает тезисы о преемственности власти и исторических прав московских государей, возводя их в наслед­ники византийских базилевсов и (в противовес литовским княжеским генеалогиям) римских императоров, решительно отстаивая равноправие Российской державы среди королевств и империй современной Европы.

    Популярные в европейской христианской историософии идеи «Roma aeterna» и связанная с ней «translatio imperil» широко использовались в аналогичных целях идеологами Византийской и Германской империй, а подчас и другими странами (Францией, Испанией, Сербией, Болгари­ей); не остались они неизвестны и на Руси, уже к XIII в. в лице киевского великого князя помышлявшей и о цезарстве (самодержст-ве), и патриаршестве186. Ордынское разорение и иго на столетие за­глушили эти помыслы. Национальный подъем возрожденной России вновь воскресил интерес к былым идеям, особенно после падения Кон­стантинополя.

    А. Л. Гольдбергу удалось показать два пути формирования подоб­ного рода идей, связанных с первым Римом и Римом вторым. Древние связи Руси во время средневековья (как выяснили исследования внеш­ней политики Древней Руси) существовали и с тем, и с другим. Наб­людается использование и модификация разного рода литературно-ле­гендарных традиций, распространенных в этой связи на Руси XIV— XVI вв. в форме рассказа о переходе на Русь византийских императорских регалий и о происхождении русских государей от императора Августа. К Августу возвели родословную Рюрика, а к Константину — приобрете­ние регалий Владимиром Мономахом. Август в качестве родоначальни­ка был популярен в ряде правящих домов православной Европы, но соединили Россию с ним через Пруса. Сделали это, возможно, в пору крат­ковременного сближения с Тевтонским орденом при Василии III (дого­вор 1517 г.)  и сделали в пику правителям Великого княжества Литовского, которых начиная с Гедимина объявили слугами русских князей187. Литовская сторона ответила собственной новой родословной, возведя ее к римскому Палемону, а глубокую древность собственно литовского пра­вящего дома подкрепив легендой (последней в ряду европейских эпони-мических преданий) о призвании князей Борга, Коунаса и Спера 188.

    Русские светские памятники, хранящие подобного рода идеи,— это Послание Спиридона-Саввы, Рассказ-сборник каллиграфа Медоварнева, Повесть об Аугусте-кесаре (Чудовская повесть), Сказание о князьях Владимирских, Повести о разделении вселенной Ноем. Вопрос об их взаимоотношении является предметом интенсивного обсуждения в кругу литературоведов и историков 189.

    Все редакции возводили русский правящий дом к великому Риму и к Константинополю, а император Константин предрекал Владимиру, что «все православие... пребудет под сущею властью нашего царства и твое­го волнаго самодержавства Великия Русия...» 190, т. е. исходит из суве­ренитета двух держав, откуда недалеко и до преемственности. Памятни­ки сформировались после свержения ига Орды и до середины XVI в., в пору попыток папы Льва X навязать Василию III королевскую коро­ну, когда нужно было ясно определить место России в кругу «европей­ских стран королей». К числу их возможных авторов относят кто извест­ного русского дипломата Д. Герасимова, кто опального митрополита Спиридона-Савву...

    Судя по числу редакций и списков памятников, идея оказалась свое­временной и пользовалась спросом и у поборников укрепления внутрен­них устоев самодержавия, и у сотрудников посольского приказа (сло­жился к 1549 г.). Она вошла в московское летописание: в исходную ре­дакцию (1533 г.) Воскресенской летописи, в Лицевой свод, в Степенную книгу и в Государев родословец (1555 г.). Развитию идеи весьма способ­ствовало венчание Ивана Грозного на царство (1547 г.) и широкое ис­пользование русской дипломатией и самим царем мысли о древности и размахе русских владений. «Наши великие государи, почен от Августа кесаря, обладающего всею вселеною, и брата его Пруса и даже до ве­ликого князя Рюрика и от Рюрика до нынешнего государя его царского самодержьства все государи самодержьцы и нихто же им ничем не может указу учинити» 191. Через зарубежных дипломатов (вроде С. Гер-берштейна, Д. Принтца и др.) п хронистов (вроде М. Стрыйковского) эта идея распространялась по Европе.

    Идея отразилась и в росписи Грановитой палаты, где придворные и иноземные послы могли видеть изображения Рюрика, Игоря и Святосла­ва в сопровождении текста Степенной книги: «В Руси самодержав­ное царское жезлоправление начася от Рюрика, иже приде из Варяг с двема братома своима и с роды своими, иже от племени Прусова.   Прус

    же брат бысть единоначалствующего на земли римского кесаря Авгус­та...». Идея пережила Смутное время и вошла в идеологический арсенал нарождавшегося русского абсолютизма.

    По мере превращения истории в науку и общеевропейского процесса ее секуляризации, так отчетливо выраженного Жаном Боденом в реши­тельном отрицании самой исторической схемы четырех монархий192,. в ней все громче звучал призыв «ad fontes» и все настойчивее пере­сматривались легендарные источники истории. Россия тоже не осталась в стороне от этого процесса. Сперва идея трансформировалась («Исто­рия еже о начале Руския земли», на Украине — Густынская летопись,. «Синопсис» и т. п.), а в XVIII в., изменившем само представление о национальном достоинстве страны, и вовсе захирела. Слова о ней: «Ве­роятности отрещись не могу, достоверности не вижу» 193,— стали своего' рода эпитафией. В. Н. Татищев и другие рационально мыслящие исто­рики доделали остальное. К XIX в. от блестящей некогда идеи осталась, одна тень.

    Идея «Москва — третий Рим» тоже не сразу приобрела свой оконча­тельный вид194. Если многие из предшествующих идей были так или ина­че светскими по теме и говорили о преемственности, то эта в основном посвящена противопоставлению судеб христианских церквей. Потому ее-истоки ищут в исходе борьбы между церковью и государством по основ­ному экономическому вопросу — секуляризации земли. Примечательно,, что именно в 20-х годах XVI в. она на время закончилась отказом пра­вительства от секуляризации, торжеством иосифлян и закатом нестяжа­телей (эта тема глубоко исследована Н. А. Казаковой, С. М. Каштано­вым, А. А. Зиминым); отвергнута была как неуместная и попытка Максима Грека отрицать право на существование самостоятельной московской митрополии. Личность и взгляды этого выдающегося деяте­ля всесторонне изучены Н. В. Синицыной.

    Идеологи торжествующих иосифлян — сам Иосиф Волоцкий и но вый митрополит Даниил (с 1522 г.) хотели видеть в государстве гаранта интересов церкви, и если внутренние задачи казались им в основном решенными, то угроза папежников, особенно после того, как в Великом княжестве Литовском появился свой «митрополит всея Руси» (с 1470 г.), вставала в полный , рост. Как видим, и эта идея эволюционировала из круга задач внутренней политики в область политики внешней.

    Формирование идеи о православии как силе, возродившей Русь, мож­но наблюдать по таким памятникам, как Духовная повесть суздальца Симеона195, Слово похвальное тверского инока Фомы196, Слово избран-

    яое от святых писаний еже на латыню (1460 г.)197 и, наконец,, посла­ние митрополита Геронтия Ивану III на Угру198. Россия уже не про­сто приравнивалась Византии, а заступала, как хранитель веры, место этой погрязшей в грехах державы, где «православие изрушило». Митро­полит Зосима уже прямо именовал Москву во вступлении к «Изложе-дию пасхалии» новым градом Константина, имея в виду новый центр православного христианства199. Та же мысль отразилась и в Русском хронографе, в переработке фрагмента болгарской хроники Манассии200.

    На датировку формулирования идеи ученые смотрят по-разному, но большинство сходится во мнении, что ее автор — игумен псковского Елеазарова монастыря, писавший в 1520—1530 гг., человек близкий митрополиту Даниилу. Он-то и счел нужным опровергнуть существенное утверждение папистов о том, что старый Рим сохраняет свое былое зна­чение. «Латыни глаголют,— писал он,— наше царство ромейское недви­жимо пребывает: аще быхом неправе веровали, не бы господь снабдел яас»201. Опровергая, Филофей утверждал: «...аще убо великого Рима стены и столпове и трекровные полаты не пленены, но душа их от .диавола пленены быша»202. Мало того, и «второй Рим» — Константи­нополь утратил свою роль — «греческое царство разорися и не созиждет-ся... понеже они предаша православную греческую [христиан] веру в латынство [в латынскую]»

    Воплощением нового Рима стала Москва, а «вся христианская царст­ва придоша в конец и снидошася во едино царство нашего государя»; Россия отныне олицетворяла вечно длящийся Рим: «два убо Рима падо-ша, а третий — стоит, а четвертому — не быти» 204.

    А. Л. Гольдберг справедливо отметил, что в «Послании» Филофея центр полемики не Византия, а Рим. Относительно же «второго Рима», напротив, сказано: «...еще убо агарины внуци греческое царства приаша, но веры не повредиша, ниже насилствуют греком от веры отступати» 205. Филофей знал, о чем писал, ибо русские правительственные «милосты­ни» константинопольской патриархии продолжались не зря.

    Во второй половине XVI в., в пору укрепления союза государствен­ной власти и церкви, интерес к этой идее временно возродился в связи с активизацией борьбы русской церкви против папистов-идеологов импе­рии, папства и Речи Посполитой. Своего апогея практическое примене­ние идеи «Москва — третий Рим» достигло при учреждении русского патриаршества (1589 г.), когда она нашла отражение в официальном документе — «Грамоте  об  учреждении   патриаршества»206.   Тем   самым

    была подтверждена, но в основном и исчерпана ее практическая цен­ность в укреплении внутренних и международных позиций русской церкви.

    Сама идея в форме разного рода духовных сочинений приобрела «историографический» характер, войдя в круг церковной литературы московской патриархии и в круг светского чтения (вроде «Повести о зачале Москвы»). Попала она в составе патриаршей речи 1589 г. и во вторую публикацию Кормчей патриархией времен Никона (1653 г.). Дальнейшее развитие национального самосознания России и включение ее мыслителей в общеевропейский процесс секуляризации мысли поро­дили сперва резкую критику идеи во имя «своей страны» — России Крижаничем, отрицавшим в борьбе с лютеранством идею «длящегося Рима»207. А затем церковный раскол и широкое использование старо­обрядческими поборниками этой идеи208 тотчас вывели ее из круга официальной печатной книжности, и можно (вслед за А. Л. Гольдбер-гом) считать, что само существование ее как историко-политической идеи завершилось в XVII в.

    История идеи «Москва — третий Рим», несомненно, свидетельствует о разнообразии и богатстве духовной жизни страны и исторической пре­емственности, начиная от самых ее древнерусских истоков.

    На пути к воссоединению

    Укрепление Российского государства продолжалось при Иване Гроз­ном. Время Грозного (1533—1584) сложное, противоречивое. О нем до­ныне спорят историки. В памяти встают кровавые казни бояр в Москве и победоносное вступление русских войск в Казань (1552 г.) и Астра­хань (1556 г.), в Полоцк (1563 г.) и Венден (1577 г.); созыв сословно-представительных земских соборов и опустошения городов, усадеб и сел мрачными опричниками; разорение Москвы крымским ханом Девлет-Гиреем (1571 г.) и сибирский поход Ермака (1582 г.); разгром Ливон­ского ордена и поражение в Ливонской войне. Трудное время. Жесто­кий, мятущийся правитель, не желающий считаться с реальными возможностями страны, подорванной ордынским игом и все еще расхи­щаемой и терзаемой враждебными державами, видящими свою цель в подрыве ее национального возрождения.

    Освобождение от гнета Орды, разгром Казанского и Астраханского ханств, продвижение в Сибирь решительно изменили положение России в Европе,  вызвав  повышенный  интерес  к   ней   со   стороны   Германии,

    ных отношениях в Московском   государстве:   Царствование   Федора   Ивановича. Одесса, 1912, Прилож., ч. 2, с. 42—43.

    Венгрии, и других держав. Опасаясь усиления Турции, которая подчи­няла Сербию, Болгарию, Грецию, Албанпю, Молдавию, Валахию и дер­жала в вассальной зависимости Крым, они пытались использовать про­тив нее Россию. Кроме того, богатый русский рынок, его окрепшие поволжские связи со странами Кавказа и Азии (Ираном, Индией) при­влекали купечество Англии, Италии и других стран, способствуя разви­тию торговли с Москвой, Архангельском, Новгородом...

    Однако на пути сношений России с крупными странами Европы было еще немало препятствий. Среди них главное — немецкий Ливон­ский орден. Он блокировал балтийский путь. Правительство Ивана Гроз­ного решило восстановить былые позиции в Прибалтике, которая давно экономически тяготела к России и сулила русскому дворянству и ку­печеству новые владения и внешнеторговые доходы. Эти действия России совпали с аналогичными мероприятиями Англии и Нидерландов — то была закономерность эпохи упадка посреднической торговли.

    Продолжение объединительной политики при Иване Грозном привело к разорению Ливонского ордена. И здесь ясно обнаружилась связь «балтийского вопроса» с воссоединением земель Украины и Белоруссии. Польские и литовские феодалы не только прибрали к рукам боль­шую часть Ливонии, но и решительно выступили против России, опа­саясь окончательно потерять все захваченные в XIV в. белорусские и украинские земли. Местная магнатерия осуществляла объединение стра­ны за счет интересов феодалов и мещан удельных «земель». Потому централизованного государства здесь не сложилось, а господари попали в зависимость от магнатов. Не зря Иван Грозный писал о Сигизмун-де II с презрением: «...худейша худейших рабов суща, понеже от всех повелеваем». Активизация восточной политики усиливала тяготение не только славянской, но и собственной литовской шляхты к России.

    Отечественная война начала XVII в. обнаружила полный крах агрес­сивной восточной политики польских и литовских феодалов, предопреде­ливший последующий упадок Речи Посполитой. Несомненно, что ком­прометация нелепой шляхетской демократии с ее сеймами и бескороле-виями лишь содействовала упрочению веры русского дворянства в принцип единодержавного монархизма, к тому же нашедшего самобыт­ную форму сословного представительства.

    Плоды героической борьбы народа присвоило дворянство. Был созвав Земский собор (1613 г.) из представителей бояр, духовенства, городских посадских людей, казаков, стрельцов и, может быть, государственных крестьян. Он избрал царем Михаила Федоровича Романова.

    Интервенция отдалила воссоединение Украины и Белоруссии с Рос­сией и восстановление ее позиций в Прибалтике, а вызванное войной разорение усилило крепостнические тенденции в общественно-политиче­ском развитии страны.

    Возрождение России связано с образованием и развитием в ней цент­рализованного государства, которое складывалось не благодаря Орде, а в условиях напряженнейшей борьбы народа с ханским игом, борьбы за воссоединение других восточнославянских земель, захваченных соседни­ми державами.

    Последующая политическая централизация России, укрепление само­державия при одновременном развитии сословно-представительных зем­ских соборов — результат крупных перемен в общественном строе стра­ны, которая, изживая последствия монголо-татарского разорения, осваи­вала громадную территорию с разнообразными формами аграрного строя. В состав государства оказались объединенными области, различные как по географическим условиям, так и по уровню развития экономики и общественных отношений. Это одна из причин сложности эволюции фео­дализма в России.

    Можно наметить несколько регионов, представлявших разные вариан­ты общественных отношений.

    Там, где господствовало наследственное вотчинное и обусловленное несением военной службы поместное землевладение, получило распростра­нение барщинное хозяйство, и феодализм принял характер крепостного строя, легшего в основу государственной централизации.

    На Севере, в Подвинье, землях, некогда подчиненных Новгородской республике, почва для развития поместной системы и крепостного права была менее благоприятна. Для этого региона характерны государственные формы эксплуатации «черных» земель, которые находились во владении зависимых крестьян (государственный феодализм). Отсутствие крепост­нического режима благоприятствовало хозяйственной (особенно промыс­ловой) деятельности черносошного крестьянства, его имущественному расслоению, накоплению капиталов, применению наемного труда. При благоприятных условиях это сулило возможность зарождения буржуаз­ных явлений.

    Южные и восточные окраины были регионом, куда в XVI—XVII вв. бежало крестьянство, спасаясь от крепостной неволи. На Дону, на Яике, Тереке скоплялась казачья вольница и складывались очаги антифеодаль­ного сопротивления, хотя и само казачество социально дифференцирова­лось и частью феодализировалось: зажиточная верхушка начинала экс­плуатировать бедноту.

    При отсутствии всероссийского рынка, господстве феодального способа производства, заторможенности первоначального накопления экономиче­ская консолидация отставала от государственных, внешнеполитических — военных, финансовых — потребностей в ней. Поэтому большую роль в процессе централизации играл фактор политический. Государственная власть использовала и тот ореол славы, который окружал династию мос­ковских князей, официально олицетворявшую быстрое и многократное увеличение территории России.

    Налицо взаимосвязь решения назревших задач национального воз­рождения России с применением единственно доступных в истощенной Золотой Ордой стране средств — поместной системы, барщины, крепост­ничества. Понятно, что крупные этапы внешнеполитической активности генетически связаны с внутриполитическими осложнениями и взрывами классовой борьбы. Например, для Ливонской войны и восстания И. И. Бо­лотникова такая связь бесспорна.

    С середины XVII в. единая поместная система в общегосударствен­ном масштабе  законодательно опиралась на крепостное право, приглушая завязи капиталистических отношений. Однако они появились, нача­лось развитие всероссийского рынка, активно выступал торговый капитал, питавший и промышленность, возникали предприятия простой коопера­ции и мануфактуры (и не только казенные), складывался, хотя еще очень узкий, рынок рабочей силы. Новые явления позднего феодализма не озна­чали краха формации. Она господствовала и сохраняла достаточные ре­зервы для дальнейшего развития. Консолидация сословий дворян и горожан сопрягалась с непрерывной классовой борьбой, порождавшей мо­гучие крестьянские войны (Болотников, Разин). В этих условиях тенден­ция к самодержавию (крепостнической диктатуре) постепенно возоблада­ла над сословно-представительной монархией с ее земскими соборами, боярской думой, городским и сельским самоуправлением.

    Из отечественной войны самодержавие вышло ослабленным, и прави­тельство первого Романова стремилось опереться на земские соборы, ко­торые собирались почти ежегодно. На них выносились вопросы борьбы с народными движениями, восстановления хозяйства, податного обложе­ния, вооруженных сил, внешней политики и т. д. Некоторые соборы дей­ствовали в условиях социальных волнений, когда царской власти особен­но нужна была поддержка дворянства и купечества. И власть тоже долж­на была считаться с их запросами. Потом деятельность земских соборов стала постепенно замирать: они сыграли свою роль в укреплении центра­лизованного государства. Менее чем за полтора столетия (1549—1683) они собирались, как показал Л. В. Черепнин, свыше 50 раз. На смену сословно-представительной монархии шел абсолютизм.

    Но эти особенности общественно-политического строя вовсе не ставили Россию вне основных закономерностей истории Европы. Напротив, Рос­сия, ломая торговые барьеры, втягивалась в более широкие экономиче­ские взаимоотношения с другими странами, что деформировало крепост­ничество и ускоряло генезис капитализма в ней209.

    Русское централизованное многонациональное государство развива­лось от сословно-представительной монархии к абсолютизму. Из совре­менных государств Европы лишь немногие в то время были централизо­ванными, и их исследование тоже обнаруживает как закономерности все­общей истории, так и особенности, присущие отдельным странам.

    И в основе формирующейся системы европейских государств, как и внутри самих государств, причудливо переплетались и взаимодействовали феодально-крепостнические и буржуазно-капиталистические порядки, до­полняемые обширной, в большей части внеевропейской, сферой коло­ниальных владений. Формы сочетания феодальных и капиталистических явлений в Европе многообразны. Одни страны — особенно Англия, Фран­ция, Нидерланды — раньше пошли по пути к капитализму, другие — в их числе Россия — сделали в этом направлении лишь первые шаги; третьи — как Италия, Германия, Испания — надолго приостановились в своем дви­жении; наконец, были народы, еще не знавшие капиталистического раз-

    вития. Но Европа в целом шла от феодализма к капитализму, и в этом движении определенную прогрессивную роль играла Россия.

    Русское централизованное государство выступало как оплот нацио­нального освобождения и возрождения восточного славянства. Притом политика России встречала противодействие со стороны держав, завла­девших (или стремившихся завладеть) ее землями. История засвидетель­ствовала упадок и Золотой Орды, и немецких Орденов и Великого кня­жества Литовского, и Польши. В большинстве окружавших Россию многоэтнических держав, также простиравших свою власть на земли Ев­ропейского региона страны, отсутствовали централизованные государ­ства 210.

    Россия объединяла земли, этнически, экономически и конфессиональ­но тяготевшие к ней, притом, что важно, не имевшие в большей части традиций самостоятельной государственности, и поэтому ей не было нуж­ды прибегать к помощи разного рода династических комбинаций и уний,, федераций и автономий, чтобы удержать над ними свою власть. Москов­ское правительство, проводя политику объединения, использовало все е« объективные и субъективные преимущества: историческую традицию, вос­ходящую к многоэтнической структуре Древнерусского государства; ре­лигиозную общность; обширность страны; экономическую заинтересован­ность держав Северо-Восточной Европы; численное превосходство народо­населения; византийское, южнославянское, итальянское культурное наследие; умелую дипломатию, намечавшую достижимые цели,— играя на противоречиях среди политических противников. Централизованное государство феодальной России доказало свою прочность.

    Именно история России — с ее огромными просторами, с большим разнообразием естественно-географических условий, с длительным взаимо­влиянием оседлых, полукочевых и кочевых структур, с ее связями с со­седними странами и регионами — содержит богатый материал для анали­за как ведущих, общих закономерностей истории феодализма глобального-характера, так и разнообразных его вариантов и особенностей.

    Одну из наиболее ярких страниц истории борьбы восточного славян­ства за воссоединение с Россией составляют события освободительной: войны 1648—1654 гг.

    Крестьянство и казачество вели борьбу за высвобождение Украины из-под иноземного гнета. В результате польско-шведской интервенции Россия потеряла Смоленск, Чернигов, опорные пункты на побережье Фин­ского залива. Крымские татары разоряли русскую землю, доходя до Оки. Правительство по мере укрепления страны считало важнейшей задачей восстановление государственного единства, воссоединение отторгнутых земель и борьбу с вассальным Турции мусульманским Крымом, католи­ческой Речью Посполитой и протестантской Швецией.

    Несмотря на тяжелые последствия интервенции, международное поло­жение России в системе европейских и азиатских государств постепенно-улучшалось, главным образом благодаря оживлению и росту хозяйства,

    экспортных возможностей страны и торговых взаимосвязей со странами Балтийского региона. Другим фактором было столкновение между про­тивниками России — сперва шведско-польская война (1617—1629 гг.), а затем Тридцатилетняя война (1618—1648 гг.). Россия тогда сохраняла враждебный габсбургской империи нейтралитет, поддерживая крупными скрытыми субсидиями (до 100 тыс. рейхсталеров в год) Швецию, постав­ляя ей большие партии зерна по себестоимости. Русско-шведское сбли­жение привело к Смоленской войне (1632—1634 гг.), которая связала польские силы в кульминационный момент Тридцатилетней войны — во время германских походов Густава-Адольфа. Срыв союза со Швецией после гибели короля, а также крупное крестьянско-казацкое движение в центре страны побудили Россию к миру.

    Широкая волна народных движений, охватившая экономически по­дорванную Европу в 40—50-х годах и повлиявшая на исход долгой вой­ны, естественно распространилась и на Россию. Современник — шведский уполномоченный на Вестфальском мирном конгрессе Сальвиус писал (1648 г.): «Представляется каким-то великим чудом, что во всем мире слышно о восстаниях народа против государей, как-то: во Франции, Англии, Германии, Польше, Московии, Турции... Является ли причиной тому некое общее расположение звезд на небе или же что-то вроде все­общего сговора народов в отношении дурных правителей,— один бог мо­жет знать» 211. Последнее из серии этих народных движений, антиполь­ское, переросло в освободительную войну.

    Народы Украины и Белоруссии стремились сбросить ненавистное польско-шляхетское ярмо. Крестьянско-казацкие восстания, то и дело по­трясавшие власть магнатов, были потоплены в крови. Массовое истреб­ление населения шляхтой и крымскими татарами ставило под угрозу само существование украинского народа.

    Но стремление к освобождению из-под гнета Польши и к воссоеди­нению с братской Россией было неодолимо и наконец вылилось в осво­бодительную войну.

    Левобережная Украина воссоединилась с Россией в результате осво­бодительной войны 1648—1654 гг. Ее возглавил Зиновий (Богдан) Ми­хайлович Хмельницкий (ок. 1595—1657 гг.). Человек, прошедший со своим народом тяжелый путь борьбы против польской шляхты, участник многих войн, он подвергался преследованиям и арестам, его сын был убит шляхтичем. Вот почему, когда Богдан Хмельницкий повел за собой из низовьев Днепра отряды беглых крестьян и в январе 1648 г. занял центр казачества — Запорожскую Сечь, его провозгласили гетманом. Пла­менными универсалами (воззваниями) он собрал под свои знамена до 70 тыс. воинов. Восстание охватило всю Украину и к осени 1648 г. Бело­руссию.

    В течение шести лет крестьянско-казацкие полки Богдана Хмельниц­кого и его соратников Максима Кривоноса, Ивана Богуна и других сра­жались со шляхтой, не раз наголову громили польские войска под Желтыми Водами и Корсунем, под Белой Церковью, Пилявцами и Батогом. Борьба была тяжелой, с тыла по Запорожью наносили предательские удары крымские ханы. Богдан Хмельницкий с первых же дней добивался помощи России и воссоединения с ней Украины.

    Уже в 1648 г. он просил защиты у Алексея Михайловича, «а когда не будет милости твоего царского величества и не восхошешь нам вы­ручки и помощи давать и против неприятелей наших и своих наступать, тогда мы,— писал Хмельницкий,— вземше бога на помочь, потуду с ними станем биться, докуда нас станет, православных».

    Русские казаки и крестьяне сражались в его войске. Правительство Алексея Михайловича широко поддерживало казаков продовольствием и снаряжением, содействовало проходу их отрядов в Белоруссию и готови­лось к войне с Польшей.

    На освобожденных от панов землях складывалось новое, украинское военно-административное управление, основанное, однако, не на народо­властии; здесь правили зажиточные казаки, из среды которых вышел и сам Хмельницкий. В июне 1653 г. царь известил гетмана о намерении воссоединить Украину с Россией: «И мы, великий государь... изволили вас принять под нашу царского величества высокую руку... А ратные наши люди по нашему царского величества указу збираютца и ко ополче­нию строятца».

    В трудное для восставших время 1 октября 1653 г. в Москве был созван Земский собор, который принял решение о воссоединении Украи­ны. 23 октября русское правительство объявило Польше войну.

    Русское посольство прибыло в Переяславль, где 8 января 1654 г. со­бравшаяся Рада по призыву гетмана Богдана Хмельницкого торжествен­но приняла присягу верности России.

    Воссоединение Украины с Россией имело прогрессивное значение. Оно укрепило союз и дружбу двух братских народов, совместно боровшихся против иноземных захватчиков, за социальное и национальное освобож­дение.

    Война с Польшей, а затем и со Швецией была тяжелой и продолжа­лась долго. Крестьянство и мещанство Белоруссии мужественно поддер­живали эту борьбу; несмотря на сохранение власти польской магнатерии, постоянно росло тяготение белорусского народа к воссоединению с Рос­сией. По Андрусовскому перемирию 1667 г. Россия не только вернула Смоленск, но и удержала за собой Левобережную Украину, включая Киев. Украинский народ благодаря России сохранил себя как нацию, хотя и попал под власть царизма212.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 7      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.