IV - Хромой Орфей - Я. Отченашек - Исторические художественные книги - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 39      Главы: <   24.  25.  26.  27.  28.  29.  30.  31.  32.  33.  34. > 

    IV

    Стрелка альтиметра показывала пять тысяч метров. Войте почудилось, что мотор теряет обороты, он глянул на тахометр и тотчас прибавил газу. Посмотрел через окошко вниз. Машина покачивалась над ослепительным морем облаков, концы крыльев слегка вибрировали.

    — Смывайся! — Крыша над головой Войты сдвинулась, на крыле стоял Коцек и делал знаки. — Старый шляется тут. Эта машина пойдет на старт еще сегодня. Одна-единственная!

    Войта выбрался из кабины пилота и поплелся за Коцеком к широким воротам. Только что отзвучал гудок после перерыва. Коцек знал слабость Войты к самолетам и, когда можно было, позволял ему влезать в машину и забавляться рулями управления. Обычно это удавалось только в перерыв — строгостей здесь было куда больше, чем в фюзеляжном, мастер Хюбш, немчура и бирюк, хотя, может быть, и добряк в душе, во всем, что касалось самолетов, шуток не любил. За самый пустяковый проступок в ангаре или на стартовой дорожке он сурово взыскивал, слово «саботаж» висело над каждым, кто здесь работал, и звучало грознее, чем где-либо, немцев вокруг было полным-полно.

    Но Войте здесь нравилось больше, чем в фюзеляжном, хотя он и сам не знал, какой ветер занес его сюда, а работа не отвечала его квалификации и сильно смахивала на подсобную. Зато он был около готовых машин — он обожал их яростный рев и запах отработанного масла и горючего. Но его восхищение было в обескураживающем противоречии с тем, что на крыльях самолетов были германские опознавательные знаки и дважды в месяц являлась группа германских пилотов, чтоб улететь на этих машинах в одну из летных школ в рейхе, конечно, если воздух был чист, потому что во время тревоги они не рисковали подниматься на необлетанных машинах.

    Машины тут ни при чем. Может, некоторые из них останутся, когда нацисты смотают удочки, и, кто знает, может быть, на одной из оставшихся он, Войта, будет учиться летать. Если только их не раздолбают пикировщики. Войта восхищался этими небесными охотниками — «спитфайерами» и «тайфунами», которые сейчас, когда приближались фронты, все чаще появлялись над территорией, еще подвластной Германии. Молодцы! Вездесущие властители воздушного пространства! Ни один немецкий самолет, паровоз, воинская автомашина не могли уже чувствовать себя в безопасности. Та-та-та, и не успеют залаять немецкие зенитки, пикировщика уже и след простыл! Благодаря им все меньше самолетов выезжают из ангаров под открытое небо: вместо четырех по плану — два в день, иной раз только один, а то и ни одного! Понятно, ведь постоянная бомбежка заводов, дорог, эшелонов усиливает нехватку сырья, беспорядок на производстве неудержимо ширится, этому активно способствуют малые и крупные, доказанные и недоказанные акты саботажа и такие дефекты в конструкциях машин, которых не выявить самому тщательному контролю.

    Здесь Войта в своей стихии. Декабрьское солнце бьет в стеклянные своды крыши, бросает пыльные столбы света, в полумраке шеренгами стоят стройные монопланы, по ним ползают парни в замасленных комбинезонах, пахнущие машинным маслом и тавотом, механики, мастера своего дела, они знают эти машины до последнего винтика, у них есть чему поучиться.

    А Коцек? Что ж, он, хоть и не принадлежит к элите, тоже знает самолет как свои пять пальцев — откуда, черт возьми? Он вообще отличный товарищ, знает все на свете и совсем не задается. Здорово, что я попал именно к нему. Здесь не такой дружный коллектив, как в фюзеляжном, начальство напихало сюда немчуры, с ними нужно держать ухо востро, они следят за каждым твоим шагом. И все-таки до чего здесь интересно! Отсюда после окончательной проверки через широкие ворота выезжают готовые машины прямо на траву заводского аэродрома для первого полета. Больше того: здесь Войта оказался совсем рядом со своими кумирами. Пробные полеты проводят три чешских летчика, которые остались здесь — говорят, что по уговору, — после бегства своих коллег в тридцать девятом. Полеты были весьма короткие — немцы давали горючего не больше чем на несколько минут. Войта знал летчиков. Один из них был известный ас, входивший в тройку воздушных акробатов, которые, бывало, в день авиации приводили зрителей в восхищение. Бог воздуха! Войта трепетал от восторга, когда ему доводилось подойти к этим летчикам, услышать словечко на их жаргоне или после приземления первым дать кому-нибудь из них прикурить. Его восхищало хладнокровие, с каким они, пристегнув ранец с парашютом, садились в еще не испытанную машину.

    Старт! Рев мотора, ветер гнет траву к земле, треплет волосы Войты и доносит запах бензина. Машина катится в другой конец аэродрома, ревет, разворачивается и вот уже мчится, отрывается от земли и с оглушительным грохотом проносится над стеной с колючей проволокой и крышами завода. Что, если спрятаться на заднем сиденье и... Глупости, ничего не выйдет, это был бы явный провал. «Streng ferboten!» *[* Строго воспрещается! (нем.).]

    —Ты уже был когда-нибудь в воздухе? — спросил он однажды Коцека, когда они вместе шли к ангару.

    На «ты» Коцек перешел с первого же знакомства, когда протянул Войте измазанную машинным маслом удивительно узкую руку:

    — Меня зовут Богоуш, а тебя? Гм, знал я одного Войту, он играл центра защиты в «Викторке».

    Это, очевидно, должно было звучать лестно для всех Войт на свете.

    — Был, — просто сказал Коцек, — и много раз. У меня налетано часов четыреста. А что?

    — Да просто так... А где?

    — На военной службе. Я был штурманом в авиации. Тогда нам уже угрожал Гитлер, и летчиков пекли как блины. Потом мне больше летать не довелось. Но человек должен уметь все. У меня уйма увлечений, — добавил он, не замечая, что вырос в глазах Войты до гигантских размеров.

    — Вот почему ты так разбираешься в наших самолетах!

    Коцек почесал кудрявую голову и скромно сплюнул.

    — Ну, не сказал бы, что я в этих очень разбираюсь. Мы летали на легких бомбардировщиках. В управлении там нет большой разницы, принцип тот же, и меня это интересовало. Иногда ребята пускали меня в воздухе к штурвалу. Вести самолет — плевое дело. А эти гробы и вовсе.

    — Ты бы смог? — восхищенно прервал его Войта.

    — Запросто! В случае чего могу и подняться и приземлиться. А что?

    — Да так. А как чувствуешь себя за штурвалом?

    — Роскошно! Главное — приобрести навык, а потом уже летишь и думаешь о чем угодно, не волнуешься. Если хочешь, давай смоем один из этих гробов, я тебя покатаю.

    Войта грустно усмехнулся: не поймаешь, мол, на удочку. Коцек всегда что-нибудь выдумывает, в ангаре у него репутация шутника и мистификатора, а смелость, с которой он разыгрывает людей, в том числе и немцев, другому, менее симпатичному человеку не сошла бы с рук. Казалось, задумай Коцек жить карманными кражами, он и тут не умер бы с голоду. «Отдай луковку, она у тебя! Вот погоди, нарвешься на кого-нибудь, схлопочешь по морде, паразит!» — раздраженно кричал однажды Валиш.

    Коцек шагал по земле просто и легко, словно плыл над ней. О себе он говорил мало, но ничего не скрывал. В общем мировой парень. Одним из его увлечений был футбол; сам он не играл, но в свободное время ходил судить плохонькие сельские команды и делал это с таким же увлечением, как все остальное. «Вчера могло плохо кончиться, — рассказывал он на следующий день с довольной улыбкой. — Я назначил штрафной хозяевам поля в Иржине, а там болельщики ого-го! Гнались за мной с палками до самого вокзала. Спорт требует жертв. В Закрейсов посылают уже только меня, потому что всякий другой там от страху подыгрывает местной команде, а я объективен, пусть болельщики хоть лопнут!» Таков Коцек. Худощавый, невысокий и гибкий, как пружина, ему уже за тридцать, но все еще холост. «Когда-нибудь женюсь, — говорит он, — а сейчас лучше жить одному, чтобы рук не связывать, поверь мне, женатик!» Войте с ним было хорошо, все казалось легкодостижимым. И вместе с тем постоянно открывались какие-нибудь неожиданности. Лишь по чистой случайности Войта узнал, чем Коцек занимался до войны. Однажды он застал его в укромном местечке ангара с книжкой в руке, заглянул ему через плечо и не понял ни словечка.

    — Что это такое?

    Коцек невозмутимо показал титульный лист:

    — Тацит... «Анналы». Это проходят в седьмом классе, не хотелось бы забывать.

    Оказалось, что Коцек преподавал латынь и греческий в средней школе, где-то далеко, в Закарпатской Украине.

    — Без протекции не удалось устроиться поближе, но мне там очень понравилось. — И он рассказал Войте, как ездил верхом, ходил на охоту, рассказал, как в 1938 году ему пришлось возвращаться кружным путем через Венгрию и Австрию. — Вот послушай! — Коцек прочитал вслух несколько латинских фраз и тут же перевел их. — Здорово, а? Меня это увлекает больше, чем любой детектив. Кстати, если бы я дал тебе почитать Гомера, у тебя дух бы захватило. С Одиссеем никакой авантюрист не сравнится!

    Однажды Войта тайком сунул ему в нагрудный карман пальто листовку и с нетерпением стал ждать, что будет. Коцек не испугался, поднял брови и без малейшего колебания показал листовку Войте:

    — Две грубые грамматические ошибки. Автор путает «с» и «з» — двойка с минусом! — Войта покраснел под взглядом его прищуренных глаз. — А ты знаешь, кто был Орфей?

    И Войта услышал увлекательный рассказ о мифическом певце. Коцек был в своей стихии. Он сунул листовку в карман и кивнул.

    — Ну ладно. А не собираешься ли ты прилепить эту листовку Хюбшу на дверь? Интересно бы поглядеть, какую он скорчит рожу.

    Войта и Коцек прощупывали друг друга. В бесконечные часы, которые они вместе лодырничали, у них было на это достаточно времени и возможностей. Войта не скрывал от товарища своих взглядов, сложившихся под влиянием сходок «Орфея», а Коцек ни разу даже не усмехнулся, слушая сбивчивые пояснения Войты, помогавшего себе руками и начинавшего каждую мысль спасительной фразой: «Я вот как думаю... А ты?» Один из вопросов Войты застал Коцека врасплох.

    — Я еще не думал об этом как следует, — сказал он, — а симпатия ведь это еще не убеждение, верно? Больше всего мне нравилась бы такая политика, которой не надо заниматься и вообще замечать. Но, видимо, в нашем мире это невозможно. И всегда было невозможно. А жаль! — Он переменил тему. — Ну так что? Когда же мы провернем то дельце? Я говорю о самолете. Вижу, тебе не терпится.

    Сначала это было похоже на шуточки, но друзья все чаще обсуждали свой фантастический план, обсуждали с таким увлечением, что Войта заколебался — не относится ли Коцек к этой затее всерьез? Он бы не удивился. Они перебирали все возможности, не упустили ни одной. «Sic et non», — говорил Коцек, — испытанная метода схоластов — «за и против». Эти обсуждения стали для них волнующей и увлекательной игрой, оба смеялись, а Войта нередко задавался вопросом, не испытывает ли его Коцек.

    — А откуда же взять горючее? — сказал он однажды. — На пробных полетах его в баке не больше чем на четверть часа, и немцы на этот счет чертовски пунктуальны.

    Коцек покачал головой.

    — Ты мне ничего нового не сказал. Sic et non... И все-таки бывает время, когда баки полны. Ясно?

    Лицо Войты прояснилось, он сообразил.

    — Ты имеешь в виду приемку самолетов? Когда приезжают немецкие летчики? Верно! — Но тут же он остыл и безнадежно махнул рукой. — Да, но тогда кругом полно немчуры, и вообще...

    Положение казалось безвыходным, но Коцек тотчас нашелся:

    — Уж если бы я взялся за это дело, то выбрал бы подходящий момент. Надо брать последнюю машину, самую дальнюю от ангара, это ясно. А подходящий момент бывает. Знаешь когда? Во время воздушной тревоги. Заметь себе: по сигналу «непосредственная опасность» все сматываются в убежище. В такую минуту никому и в голову не придет, что одна из машин может подняться. Не успеют они опомниться, как я уже буду в воздухе!

    Все чаще Войте казалось, что эта шальная затея продумана до малейших подробностей. Коцек был фанатически упорен в преодолении все новых и новых возражений, хотя сам провоцировал на них Войту.

    — Последовательность мышления пригодится тебе в жизни. Все достижимо. Уж не хочешь ли ты вечно ползать по земле, как таракан? — поддразнивал он Войту, по-мальчишески усмехаясь. — Меня больше всего привлекает то, что кажется невозможным, — такая уж у меня натура.

    — А что, если сегодня? — сказал он однажды и, прищурясь, оглядел декабрьское небо; показал на поникший ветровой мешок над ангаром и в точных терминах охарактеризовал метеорологические условия. Подходяще! Мальчишеская несерьезность сочеталась в нем с изумительной находчивостью, увлекавшей медлительного и рассудительного Войту.

    — А зенитки? — возразил Войта, но Коцек нахмурился, постучал себя пальцем по лбу и сказал наставительно:

    — Думайте, ученик, прежде чем что-нибудь брякнуть... Не станут же они стрелять по собственному самолету! А пока они расчухают, нас уже поминай как звали. Американцы могут обстрелять, это да. Но они держатся на большой высоте, и у них другие задачи. А нам надо лететь на бреющем. Хуже, если это будут пикировщики. Вообще придется петлять и ориентироваться по карте. У меня дома есть первоклассная спецкарта... Ну и, конечно, нужна удача, это ясно. Вынужденная посадка на территории, где пока еще немцы, означала бы... — Он не договорил и сделал выразительный жест: чик! Но тотчас же отклонил и это опасение: — Да разве в жизни не во всем нужна удача? Тот факт, что ты родился, уже первая и самая крупная удача. Один шанс примерно из восьми миллионов. Так что мы уже баловни судьбы. Вырос — опять удача! И так далее. Я лично не могу пожаловаться, что мне не везет, это была бы неблагодарность фортуне, а она этого терпеть не может. Я всегда выходил сухим из воды, вышел бы и на этот раз. Ну, хватит, сюда идет Хюбш. Интересно, какую бы он скорчил рожу, если б узнал, о чем мы тут трепались. Но у него нет фантазии...

    Позднее Войта поймал себя на том, что думает об их затее как о чем-то вполне реальном и решенном. С этим фантазером любая фантазия казалась реальностью. В один прекрасный день у Войты возникло впечатление, что со всеми «против» уже покончено и нет никаких сомнений в том, что при известной удаче побег будет успешен. Стоя на траве аэродрома, он мечтательно глядел на самолеты, с ревом поднимавшиеся в воздух, и сердце его колотилось от незнакомого прежде нетерпения. Как жаль, что все это только мечта. Улететь бы подальше от всего, от запутанной и тягостной истории с Аленой, забыть, заглушить память о ней ревом мотора! Жаль. А впрочем, неужели это только мечта? И какую цель преследует Коцек? Что творится в его башке? А вдруг он скажет: «Ты боишься?» Трудно сказать, боится ли Войта. Видимо, да, ведь ясно, что, как ни продуман побег, от всего этого здорово попахивает кладбищем. Вместе с тем Войта инстинктивно чувствовал, что никогда не признался бы Коцеку в своем страхе.

    Но прямое слово, призыв к действию так и не прозвучали — все оставалось в пределах «если бы» и «допустим», просто увлекательная игра в «Sic et non».

    И вот однажды... Дело было в середине декабря. По сигналу воздушной тревоги Войта и Коцек успели добежать до бетонного бункера неподалеку от главного ангара. Они оказались там одни и через узкие смотровые щели могли наблюдать, что делается в воздухе.

    — «Спитфайер»! — объявил Войта.

    Одинокий пикировщик, заметив на аэродроме три машины, сделал широкий заход и молниеносно устремился на одну из них. Огонь из бортовой пушки, серия выстрелов — попадание! Немецкий самолет, стоящий в нескольких десятках метров от их бункера, превратился в груду обломков. Бах, бах, бах! Взрыв потряс воздух, из мотора вырвался неправдоподобно яркий дым. Пикировщик хозяйничал над аэродромом, и никто не успел помешать ему. С ревом пронесся он над бункером — Войте даже показалось, что он на миг увидел в кабине лицо летчика, — потом исчез, но тут же вынырнул с противоположной стороны и атаковал вторую машину.

    — Чисто работает! — орал Коцек, стараясь перекричать грохот; у него даже вздулись жилы на шее; он толкал Войту в бок. — Долбай его, ами! — возбужденно подбадривал он летчика, словно игрока на футбольном поле. — А мы-то, ослы, вчера возились с ним, вкалывали... А, вот он опять!

    Та-та-та! На этот раз летчик промазал, снаряды взрыли земли рядом с самолетом, высоко в небо поднялся столб земли.

    — Ай-ай-ай! — укоризненно воскликнул Коцек. — Ну-ка, поправь дело, парень, получишь елочный подарочек!

    Снова грохот, и второй самолет завалился набок с перебитым крылом, осколки взлетели в воздух, оглушительный взрыв. Здорово! Попадание в бензобак! Ого, какой фейерверк!

    Наконец заговорили зенитки, но было ясно, что стреляют они просто так — как говорится, боженьке в окошко — бум-м, бум-м! Воздух около бункера дрожал от рева мотора, взрывов и гудения огня — захватывающая картина разрушения, но потом в воздухе замелькали раскаленные осколки зенитных снарядов. Войта и Коцек услышали шум огненного дождя, обрушившегося на крышу ангара, характерный свист неподалеку от бункера.

    — Пригнись! — крикнул Коцек и стащил Войту на лавку. Они прижались друг к другу, как курицы на насесте, а за стенами их железобетонной скорлупы разыгрывалась оглушительная феерия; приятели закурили — у них нашелся окурок, один на двоих. Жесты их были неторопливы, но в глазах светилось возбуждение. Войта нагнулся к Коцеку и крикнул ему в самое ухо:

    — Мы еще не решили... куда?

    Чудовищный взрыв заглушил его слова, но Коцек, видимо, понял и махнул рукой на восток.

    — Ясно, куда!

    Осколок просвистел у самой щели над ними, оба инстинктивно пригнули головы. Что за идиоты эти зенитчики!

    —- А куда же еще? — кричал Коцек на ухо Войте. — Он раздолбал третью... можно и ее списать... Русские уже в Словакии — два часа лету... А можно попробовать и подальше. Знаю там каждую тропинку... небось работал в школе, около Хуста. Есть там один аэродром. Первый класс. Когда пришлось уезжать, я обещал, что вернусь... Надоело мне глядеть на Хюбша и ждать у моря погоды.

    Внезапно наступила тишина, пикировщик, сделав свое дело, исчез, как дух, образумилась и зенитная батарея, сирена возвестила отбой, но тотчас возникла новая суматоха — с завода к трем догорающим самолетам с воем примчались пожарные машины, беспорядочные свистки смешались с топотом подкованных сапог люфтшуцев. Но тушить и спасать было уже нечего.

    Приятели с облегчением выпрямились и потянулись.

    — Пошли, — сказал Коцек, выглянул за дверь, понюхал воздух и понимающе мигнул Войте. — Подготовим новую порцию машин.

    Войта затоптал окурок на замызганном полу и глубоко вздохнул.

    — Послушай, — сказал он, — так я согласен.

    Но странное дело: Коцек поглядел на него через плечо и удивленно замигал:

    — Ты что, блажишь, милый человек? Уж не принял ли ты это всерьез, упаси боже? Занятно было поговорить об этом, я люблю рассуждать, взвесить все «за» и «против», поупражнять смекалку. Но...

    В смущенном молчании шли они к разбитым самолетам, вдыхая холодный воздух, пропитанный запахом пожара. Мимо бежали люди. Коцек нагнулся, поднял осколок снаряда и подбросил его на ладони.

    — Свинство! Угодит такой, и останется от тебя мокрое место. Спрячу на намять. — Заметив разочарование на лице Войты, он положил ему руку на плечо и вернулся к прерванному разговору. — Я не говорю, что в принципе это невозможно, в конце концов я один как перст, но ты...

    — А что я? — огрызнулся Войта. — Сказал, значит не отступлюсь. Если ты не зря трепался, то на меня можешь рассчитывать.

    Коцек трагически схватился за голову.

    — Да ведь ты женат! Нет, не хочу я грех на душу брать. Не оставишь же ты свою женушку...

    Он осекся на полуслове, заметив, что Войта так стиснул зубы, что у него на скулах вздулись желваки.

    Милостивая пани, она же теща и совладелица виллы «Гедвига», была женщина многоопытная, свою дочь она знала достаточно хорошо, чтобы понять, что упреками, слезами и запретами с ней не сладишь. Это стало ясно ей с того самого утра, когда она застала молодых людей в комнатке Алены в подозрительной позе. Она не стала мешать им и ушла к себе. Милостивая пани была несколько наивна, что, кстати говоря, придавало ей особый шарм, но, разумеется, не до такой степени, чтобы не понять — еще даже до того, как она посоветовалась со своим другом и правозащитником, — что самое правильное сейчас — это вооружиться терпением и снисходительностью, хотя капризные скачки в поведении дочери казались ей попросту непостижимыми. Она узнавала в Алене бурную и неукротимую натуру своего покойного супруга, от которого дочь унаследовала и кое-какие внешние черты — в ущерб своей привлекательности.

    Милостивая пани решила, что для вмешательства ей еще хватит времени, и не сомневалась, что Алена образумится сама... с незаметной помощью матери.

    Таким образом, уже на следующий день Алена очутилась в положении боксера, который, теряя равновесие, со всей силы нанес удар в пустоту, не заметив, что противник добровольно лег на пол. Мать приняла дочь в своем благоуханном королевстве, выслушала ее, благосклонно кивая, и даже, что бывало редко, погладила по голове.

    — Девочка моя, — сказала она с изящной грустью, — мы с тобой и в самом деле подчас не понимаем друг друга, что, кстати говоря, нередко бывает между матерью и взрослой дочкой. Но не так уж я старомодна, чтобы и сейчас не понять тебя. Я тебе больше чем друг и не стану тебя уговаривать. Разве может третий человек постичь всю сложность двух любящих сердец? Всякие наставления в таких делах излишни, ты сама должна решить, кого ты любишь, — ведь ты уже взрослая женщина. А кроме того, как ты сама сказала, ты совладелица нашей виллы. Кстати, нет смысла скрывать от тебя, что и я не считаю, что моя личная жизнь кончена, и... рассчитываю на твое понимание... Хотя, конечно, с другой стороны...

    — Что — с другой стороны? — нахмурясь, прервала Алена, и в голосе ее все еще был остаток воинственности.

    Милостивая пани не дала вовлечь себя в опасный спор и, игнорируя этот тон, продолжала с бархатной улыбкой:

    — Ничего, дорогая, ничего, о чем стоило бы говорить. Я только хотела сказать, что материнство — это... гм... очень серьезное и ответственное дело, которое связывает людей, особенно женщину. Вот так-то, девочка. Ты очень молода, а вы, молодые, еще так мало взяли от жизни из-за этой ужасной войны. Я думала, что ты будешь учиться, будешь петь, захочешь путешествовать. Но, видно, я и в самом деле не понимаю вас и зря говорю все это. Наверно, ты уже все обдумала, и я не вправе эгоистически отговаривать тебя. — Она опять умиленно улыбнулась, привычным жестом провела по вискам и трогательно вздохнула. — А мне остается лишь примириться с ролью молодой бабушки. Думаю, что в мои годы это даже не досадно, а скорее забавно.

    В соседней комнате монотонно гудел пылесос, за окном, в кронах деревьев, жарко дышало лето. Мать и дочь вдруг почувствовали себя приятельницами, неожиданно воспылавшими друг к другу симпатией. Алена изумлялась тому, что мать приняла ее решение, и уже почти забыла, как готовилась воевать за него.

    — Я поняла, что Войта лучше всех других, мама, хоть он и не кончил школы и работает на заводе. У него другие плюсы, и он любит меня, а это главное. Он всегда будет надежной опорой.

    — Ну, конечно, конечно, Алуш... Передо мной, уж во всяком случае, можно и не защищать нашего Войту, верно? Я его люблю почти как родного. И он столько сделал для тебя! Ты говоришь, он в самом деле сказал, чтобы ты оставила ребенка? Вы хорошо подумали, дети? Пойми, это не пустяк — если даже он тебя любит — всю жизнь заботиться о ребенке, который... Жизнь, моя милая, длинна, и люди меняются. А я, конечно, прежде всего забочусь о тебе. Мы живем в ужасное время, кто знает, что будет дальше.

    — Войта знает.

    — Может быть, — мать кивнула и сделала озабоченное лицо. — Может быть, он и знает. Я понимаю, великодушие и чуткость, с которыми он к тебе отнесся, импонируют. Невероятное благородство в нынешнее варварское время! Кстати говоря, смотреть на человека сверху вниз лишь потому, что он рабочий, — это определенно предрассудок. И похоже на то — я говорила на этот счет с Бедржихом... я имею в виду пана Годека, — что чем дальше, тем такое отношение будет все более уместным. Алешу должно быть стыдно за свое поведение! Времена меняются, и надо считаться с этими переменами, хотя, конечно, некоторые различия между супругами всегда будут сказываться. К сожалению!

    — Какие различия?

    — Может, я ошибаюсь, но любовь и постель — это еще далеко не все в супружестве, Алена. Надо, чтобы и в остальном был лад. Безусловно полезно, когда оба, муж и жена, одинаково образованны, умеют вести себя в обществе... когда у них общие взгляды на жизнь... и есть о чем поговорить...

    — О ком это ты? — беспокойно прервала ее Алена. — Войта не какой-нибудь примитивный дурачок. Ты еще увидишь, какой он! Хоть он и не умеет красиво болтать, как те вчерашние пижоны. Он умный...

    — Я совсем не имела в виду Войту, — сманеврировала мать. — В его уме я не сомневаюсь. Я говорю вообще...

    Они расстались, как подруги, мина была подложена незаметно, а Алене было о чем подумать. Она была немного сбита с толку: ожидала столкновения и не дождалась. Спускаясь с лестницы в сад, Алена чувствовала себя так, словно у нее отняли что-то и она лишилась мученического ореола, которым упивалась с утра, слушая пение птиц. Жалко. Гм... Голова у Алены до сих пор трещала после вчерашней попойки, и мир казался нестерпимо трезвым. Скучные серые мирные будни! Алена их терпеть не могла. Видно, я вчера здорово налакалась, — подумала она без особых угрызений совести. — Придется пока бросить, а то рожу, пожалуй, какого-нибудь урода. Так говорят. Вот тебе на! А мать права: ясно, как божий день, что все пойдет насмарку — ученье, песенки перед микрофоном (ох, и пластиночки же он вчера принес!), дорога в мир и все прочее! Зачем мне, собственно, ребенок? Совсем ни к чему!

    Алена представила себе, как она катит по улице колясочку, где в мокрых пеленках верещит какая-то мразь. Ну, пеленки, конечно, будет стирать Фанинка, но все равно новорожденный младенец — это жалкое и смешное зрелище. Может, у него будет отцовский подбородок и насмешливые глаза. Алена разжигала в себе ненависть к этой самоуверенной физиономии. Стоило только вспомнить, что он сказал, когда она сообщила ему свою заветную тайну. «Слушай-ка, девочка, а это в самом деле от меня? Что-то я не припомню, чтобы был неосторожен». Негодяй, смазливый подлец! Надо было выцарапать ему глаза!.. Но что там ни говори, а беременность есть беременность, сама по себе она не пройдет. И зачем только я родилась женщиной, на кой черт мне это? Может, сходить туда, где у мамы налажены отношения? Дать выпотрошить себя, как курицу, орать от боли и ни за что ни про что... Нет, никогда! Хватит об этом! Да и ни к чему, ведь есть же Войта.

    Алене страшно захотелось, чтобы он поскорее вернулся с завода и был с ней. Она его любит, любит, любит!

    Обо всех этих ее раздумьях Войта, разумеется, и представления не имел, и, когда Алена подробно, но без особого воодушевления передала ему разговор с матерью, он облегченно вздохнул. Понимание, проявленное ангелом с верхнего этажа, показалось Войте после недолгих раздумий даже естественным. Тучи рассеиваются — Алена в его объятиях, все кругом прекрасно, и это все явь, а не сон! Ему даже стало нравиться жить на свете.

    Лето неистовствовало. Войта бродил в его огнях блаженно ошалелый. Дни были чем-то похожи на облака. Завод, сходки «Орфея» — он не пропускал ничего, но берег каждую свободную минутку, чтобы провести ее с Аленой. Снова повторилось время, которое некогда закончилось фарсом бракосочетания, и снова Войту, как и тогда, не тревожили заботы, не обескураживали опасения. Все было по-иному: ведь Алена готовится стать матерью. Войта, правда, не жаждал ребенка, но смутно сознавал, что именно материнство может переродить Алену, и потому верил, что на этот раз их новые отношения не потерпят краха.

    Они ходили в кино. Войта покупал ей эскимо, а когда у него выдавалось свободное утро, они вместе загорали на траве в саду. У ограды постукивала починенная мельничка, сад прятал свою запущенность под летним нарядом, бесстрастная наяда грела под ярким солнышком свои оббитые конечности. «Дети, ужинать!» — слышался голос Войтиной матери. Она тоже заметно ожила, иной раз растроганный Войта слышал, как она тихонько напевает, убирая в доме. Наверно, и с ней дело не так уж плохо. Войта по-прежнему спал в полуподвале на своем диванчике — комнатка Алены была мала для двух кроватей, поэтому сообща с милостивой пани было решено, что он подождет с переездом до окончания войны. Ведь из полуподвала на второй этаж путь недалек!

    Войта согласился. Его скорее беспокоило иное, менее конкретное. В сердце подчас проникал знакомый холодок, ненадолго, правда, но нечто стало удивительным образом повторяться, и это нечто было в самой Алене. Иногда он заставал ее в грустном раздумье. Оно ей шло, но Войта пытался рассеять его. «Да ничего, правда, ничего, Войтина, — говорила она. — Не сердись! Ты же понимаешь, что у меня есть причины беспокоиться. Кто знает, когда кончится война. Что, если фронт докатится сюда и нам придется уходить? С ребенком-то на руках! А если здесь будут бои? Или воздушные налеты?»

    Войта довольно неубедительно утешал ее, потому что такие опасения в самом деле были небезосновательными. Алена ходила рассеянная, он уже знал это ее состояние тревожного нетерпения, но было в ней и что-то несвойственное прежней Алене — апатия и постоянная усталость. Ее часто тошнило, и тогда она прямо-таки страдала от его присутствия. «Я противная, не смотри на меня! Даже запах мыла меня раздражает». С той памятной ночи между ними не было физической близости. Войта деликатно не настаивал — ведь у нее сейчас такое самочувствие! Он замечал, что большую часть временя она проводила с милостивой пани — в конце концов это естественно, мать все-таки. Но ему не нравилось, что они странным образом замолкали, едва он появлялся на пороге.

    — Знаешь что, — сказала однажды Алена, когда они лежали рядом на траве. — Иногда мне кажется, что было бы лучше, если бы я тогда поехала в рейх, как все девчонки из нашего класса. Все было бы яснее....

    Удивленный, Войта приподнялся на локтях. Куда она метит?

    — Смотри не обгори, прикройся-ка. Почему было бы лучше?

    — По крайней мере мне не портило бы настроение все то наносное, что сейчас влияет на наши отношения. Например, твоя жалость или моя благодарность. Мы были бы тогда в равном положении.

    — Тебе не за что меня благодарить. Я люблю тебя.

    — Знаю! — прервала она его раздраженно. — Вечно я это от тебя слышу! Сказал бы что-нибудь другое. Например: я тебя ненавижу, ты испорченная буржуйская девчонка — то ты нос от меня воротила, а то пришла на поклон и бог весть чего еще можно от тебя ожидать... Не мешай, дай мне сказать, не лезь со своими утешениями! Ты такой добряк, что я кажусь себе Магдалиной у ног Христа, а мне хочется ругаться самыми последними словами. Иногда я даже хочу, чтобы ты был хоть немножко негодяем, уверяю тебя! Поищи в себе какую-нибудь подлятинку, может, станешь мне ближе! — Глянув ему в лицо, она съежилась, прижалась горячим лбом к его плечу. — Войтина, жизнь ужасна, я просто не знаю, что делать! А женщина... и не пытайся понять, медвежонок! Иди домой, не сердись, у меня безумно трещит башка.

    Она запретила провожать ее и потащилась в дом тяжелой, неверной походкой, понурая, как бы погруженная в себя.

    Только на другой день, когда Войта вернулся со сходки «Орфея», — ему так не сиделось там! — он понял весь смысл вчерашней вспышки. Уже на пороге белой комнатки он замер в испуге: в ней было тихо, спущенные занавески бесшумно трепетали, обычный аромат смешивался с запахом карболки, напомнившим о физической боли. Ничто не изменилось здесь, кроме самой Алены. Она была неузнаваема. Измученное лицо ее казалось белее подушки, с которой оно глядело на Войту с отчужденной и какой-то отрешенной полуулыбкой.

    Войта в ужасе кинулся к ней, он все понял.

    — Зачем ты это сделала, Алена?

    Она привлекла его к себе на постель и влажными пальцами коснулась его лба.

    — Все кончено, Войтина, — ее голос звучал словно издалека. — Я уже пустая, как прежде... Все обошлось благополучно, не бойся. Так лучше для всех, верно?

    В растерянности он не знал, что сказать.

    — Тебе было... больно?

    — Очень, Войтина, больней, чем я думала. Лучше и не вспоминать. Мне все еще кажется, что это не я, а кто-то другой. Но я сделала это и ради тебя. Ведь ты хочешь учиться, стать знаменитым летчиком, верно? А жена с ребенком — это так подрезает крылья... Ну что, капитан, глядишь, как мокрая курица... Ты не рад?

    — Нет! — воскликнул он слишком громко и, подавленный, опустил голову. — Ради меня не нужно было! И вообще... плевать мне на авиацию, плевать на все, что мешает тебе. Зачем ты это сделала... зачем?

    — Ну что вы, Войтишек, — ласково сказал в дверях мягкий голос. В комнату, шелестя халатом, вошла милостивая пани. — Будьте же благоразумны, мальчик! Не можете же вы в самом деле хотеть этого. Ведь это было бы ненормально и со временем угнетало бы и вас самого, верьте моему опыту! Слава богу, все позади, а после войны, если захотите, можете завести хоть дюжину собственных детей. Верно? — Тут голос ее стал необычно строгим, и она сказала с упреком, хоть и не слишком резко: — Но я прошу вас быть более внимательным, Алене сейчас нужен абсолютный покой, и скажу вам откровенно, мне не нравится, что вы в рабочем костюме сели к ней на постель. Согласитесь, это негигиенично...

    Войта согласился: да, конечно, негигиенично. Пристыженный, он понуро встал, закусив губы, и, когда взглянул в приветливое лицо милостивой пани, готов был поклясться, что на нем где-то под умело скрытыми морщинками мелькнула торжествующая улыбка. Войта вздрогнул от безотчетного, еще не изведанного гнева. Попятившись, он молча вышел из комнатки, отчетливо понимая, что проиграл битву, даже не вступив в нее, что потерпел поражение в первом же раунде незримой борьбы, в которой, вообще говоря, и не мог рассчитывать на победу.

    — Можешь дальше не рассказывать! — остановил его Коцек и замысловато сплюнул в пыльную траву. Они шли к ангару, удаляясь от догорающих обломков самолетов, поеживаясь от декабрьской стужи, и на всем пути ни разу не поглядели друг другу в глаза.

    В проломе ограды, отделявшей аэродром от заводского двора, теснились любопытные, всем хотелось потешиться видом разрушений. Веркшуцы загоняли людей обратно на заводской двор. Слышались смех и колючие шуточки; толпа замолкла лишь тогда, когда появились Каутце, а за ним мрачный Мертвяк.

    «Zurück! Zurück! Weiter!» *[* Назад! Назад! Дальше! (нем.).]

    Налетел ветер, и под его свист Коцек пробормотал:

    — Все равно совета ты от меня не получишь, — Он подбросил на ладони осколок снаряда и сердито отшвырнул его. — Кстати говоря, жизнь достаточно длинна и интересна, успеешь все забыть. У меня такой рецепт: плюнь, разреши себе немного похныкать, а потом действуй! Перемени обстановку. Это помогает лучше всего. Знаешь, надо как бы отойти от себя вчерашнего, от всех передряг, и сказать себе: ну и что? Я дышу, я здоров, будь я больной, тогда другое дело. Быть мертвым, скажем, хуже всего, а я живой, и завтра, может, мне станет хорошо. И даже классно!

    Он прав, подумал Войта. Надо переменить обстановку. Это было бы здорово! Он стиснул зубы, потому что перед ним вдруг отчетливо встало лицо с язвительной усмешкой, открывавшей крепкие зубы, — лицо Алены, но совсем не той, какой она была летом. И это лицо заставило его забыть все, что он находил в нем раньше.

    «Ну вот что, парень, хватит разговоров, и не страдай, пожалуйста, глядеть противно. Слышишь? Я сыта по горло, осточертело! А если уж ты пришел — тоже мне Отелло от станка, — я тебе сама все выложу! Сейчас же! Как ты представлял себе жизнь со мной? Думал, я стану наседкой в твоем гнездышке? Буду нести яички и вышивать кухонные занавесочки? Я?! О господи! Хочешь, чтоб я сдохла от собственной добродетели? У меня были лучшие намерения, но ты все испортил, у тебя же нет никакого размаха! Выслеживать — это ты еще умеешь! Думай обо мне что хочешь, мне наплевать. Я свободный человек и буду жить как мне вздумается, и не тебе меня учить, а тем более упрекать! Не таращи глаза, я тебя не боюсь. Видел бы ты себя сейчас! — Она расхохоталась вызывающе, бесстыдно, видно, ей хотелось спровоцировать его на взрыв, и она с жестокой изобретательностью подбирала самые обидные слова: — Я скажу, что тебя больше всего злит, милый! Тебя злит то, что ты ничего не умеешь! Разве что разобрать какую-нибудь там свою дурацкую машинку — на это тебя еще хватит, но чувства и женщина — это для тебя туман, это очень уж сложно. Так и ускользает из рук. Тут не помогут ни клещи, ни отвертка! Чего ты еще хочешь? Попользовался — и скажи спасибо! Ну, ударь меня, покажи свой норов, святой соплячок, на большее ты не способен — слышишь? — не способен, потому что ты неотесанный, неповоротливый медведь!..»

    — Ты больше не живешь с ней? — крикнул ему Коцек в ухо. Под сводами ангара ревел мотор, и воздух вокруг дрожал от его гнева.

    — Почти месяц. Мать я отвез в деревню, к тетке, а из дома выписался. Ночую у одного знакомого.

    — Sic et non. У меня неважная халупа, но думаю, что мы с тобой поладим. Я умею варить гуляш без мяса — такой, что пальчики оближешь. На тебя возлагаются уборка и черная работа.

    В воспоминаниях Войты подробности переплетались, они наплывали друг на друга, но сейчас, размышляя обо всем, он готов был поклясться, что занавес следующего акта начал незаметно подниматься уже в тот вечер, у ее постели. Внешне еще долго ничего не менялось. На другой день Алена встала, лицо у нее было восковое, она с трудом ходила по дому и была трогательно кроткой. Через неделю она поправилась, боль совсем прошла, в гостиной снова заверещала радиола.

    — Вот это поют сестры Эндрю, это играет Эмбруз, запомни, Войта. «Май блю хевн» *[* «Мое голубое небо» (англ.).]... — говорила Алена, упиваясь английскими словами. — Тайптин.

    Войта слушал ее с восхищением. Он заметил, что она исподволь испытывает его.

    — А это что такое? Не знаешь, медведь?

    — «Пэтрол Свинг», — угадал он и удостоился похвалы.

    Войта терпеливо менял иглы в адаптере, однажды разобрал и смазал моторчик радиолы, устранив досадные шорохи, и сразу стал полезным специалистом.

    — А тебе не очень-то нравится эта музыка, верно? — сказала однажды Алена. — Ты охотнее ковыряешься во чреве радиолы!

    Войта решительно опроверг такое мнение. Что он, какая-нибудь старая перечница, что ли? Почему ему не должна нравиться эта музыка? Она создает этакое приятное легкомысленное настроение, в ее ритме все кажется легче, проще и веселее! Она в самом деле нравится Войте, хоть он и не умеет выразить это словами, и его рассудительная натура не склонна к экзальтации. Армстронг — это сила!

    Алена опять неслась по лестнице через три ступеньки, и по всему дому раздавался ее громкий смех. После мучительного интермеццо жизнь снова стала подобной пестрому мячу, которым можно беззаботно перебрасываться. Войта был захвачен стихийной жизнерадостностью Алены, не противился ей, да и зачем? Ведь он любит эту девушку. Любит как сумасшедший! И он только слегка ворчал, становясь мишенью ее шуточек. Иногда он чувствовал себя при ней в роли доброго, глуповатого сенбернара, которого всегда можно потрепать за уши. Войта ершился, но быстро отходил, услыша ее смех. Ну и что с того? Ее поддразниванию он научился противопоставлять спокойствие и силу большого зверя.

    — Бревно! — возмущалась она. — Настоящее бревно! Понимаешь?

    — Понимаю.

    — Ничем тебя не пронять!

    — Угу, не пронять! — хладнокровно откликался он. Это была неправда, но Войта уразумел, что в той нежной и вместе с тем упорной борьбе за перевес, которая завязалась между ними, ему выгодно держаться именно так. «Вздохни поглубже и успокойся, ладно?» — говаривал он невозмутимо, глядя в ее рассерженное лицо. А когда это не помогало, брал Алену сзади за локти, поднимал в воздух и, сколько бы она ни брыкалась и как ни извивалась, держал ее до тех пор, пока она не смирится.

    — Эй, ты, послушай, — ворчала она, остывая. — Брось свои штучки! Они годятся для ваших заводских девчонок!

    Но, видно, эти штучки чем-то нравились и ей.

    Они валялись на траве под лучами августовского солнца, успокоительно постукивала мельничка. В это золотистое время Алена еще принадлежала ему. Это бывало не часто, и Войта сдерживал свою ненасытную тягу, видя усталое лицо своей любимой: она сдавалась только после долгого и чем-то унизительного для него сопротивления, уступая физической силе.

    Это все больше походило на грубое насилие. Войте казалось — и в этом для него было что-то непостижимое, — что именно грубость нравится Алене, что в этом она находит особое наслаждение. Она просто требовала, чтобы он овладевал ею с грубостью самца, чтобы унижал ее. Войта страдал от смущения, что он идет на то, чего не хочет, ибо в основе его любви к Алене была нежность — обыкновенная мужская нежность к любимой женщине. А нежности-то как раз в нем она терпеть не могла.

    — Отстань ты с этими вечными поцелуйчиками, разве не видишь, я спать хочу. Еще влипну из-за тебя снова, говорят, что после аборта это особенно опасно. Мне сегодня не хочется. Не сердись!

    Алена была фантастически изобретательна в своей милой тирании. Она убедила себя, что обязательно «модернизирует» Войту, — надо сделать его современнее, чтобы он стал хоть немного похож на тех элегантных и самоуверенных франтов, которые прежде на вечеринках заполоняли их квартиру.

    — У меня самые лучшие намерения, уверяю тебя! Я не потерплю, чтобы люди подсмеивались над тобой... Не будем же мы вечно жить отшельниками. Пойми и не упрямься!

    И она взялась за дело с обычным для нее упорством и необычной методичностью.

    — Эту мужицкую рубашку изволь больше не носить! К черту этот кудрявый чуб — ты похож на красавчика с ярмарочных качелей. Вечно ты ходишь, выставив вперед плечи, — держись свободно!.. Знаешь что, ты будешь учить английский! — Она перелистала учебник и начала с первого урока: вспомогательный глагол «ту би». — За дело! Ай эм, ю ар, хи, ши, ит из... Проще простого! Вот видишь, память у тебя отличная. И пожалуйста, брось свои словечки: так сказать, стало быть. Ты не на заводе, а для летчика это и вовсе ни к чему.

    Сначала Войта не видел причин сопротивляться подобной дрессировке — ведь у Алены благие намерения, и ему не повредит, если он немного пообтешется.

    — Знаешь что, — сказала она однажды со смехом. — Мы с тобой разыграем «Пигмалиона». Я буду профессор Хиггинс.

    Эти иностранные имена ничего не говорили Войте; на другой день, на заводе, Павел объяснил ему, в чем дело, а Войта покраснел и закусил губы. После этого у него было бурное объяснение с Аленой, он решительно всему воспротивился, объявил, что плюет на все это и не собирается походить на тех франтов, которые здесь выставлялись. Баста!

    Вспыхнула ожесточенная ссора. Войта некоторое время упорствовал, потом сдался.

    — Что в этом плохого, Войтина? Кто это тебя обработал? Любишь ты меня или нет? Хочешь, чтобы мы были вместе? Да или нет? Решай! Боже мой, ты ведь даже не умеешь танцевать? Ну ничего, еще не все потеряно, я тебя научу. Вальсы и польки я тебе, так и быть, скошу, начнем прямо со свинга. Ты должен согласиться. Ради меня... Итак, ближе к делу!

    Ощущая мучительную беспомощность. Войта пытался объяснить, что он не создан для танцев, но, прежде чем собрался с духом, чтобы воспротивиться как настоящий мужчина, уже взревела радиола. «Один разок того отведал... — синкопируя, пел баритон. — Ах, это был ужасный срам, я больше не поддамся вам!» Алена уже закатала ковер и оттащила его к окну.

    — Чтобы мой муж не умел как следует танцевать? — в возбуждении воскликнула она. — Об этом не может быть и речи, Войтина! Что скажут девчонки! Им бы только перемывать чьи-нибудь косточки! Не хочешь же ты выглядеть перед ними каким-то увальнем. Вот смотри, это основной шаг, попробуй сам, да не стесняйся! Ах, черт, нет, не так, ты не держишь ритм, о боже! Вот это уже лучше. Еще раз, еще! А теперь вместе! «Я больше не поддамся вам....» — запела она вместе с пластинкой. — Больше сгибай колени, опускайся и поднимайся, покачивайся! Свинг — значит качаться, по-чешски танец назывался бы «Качальник», но это совсем не звучит.

    И Войта разрешал трясти себя, послушно сгибался в коленях, покачивался вместе с Аленой в захватывающем ритме — немного неловко и топорно, с излишней точностью, чересчур усердно работая, и ему казалось, что все это занятие для ненормальных. Однако он изобразил на лице улыбку, означавшую разудалое веселье.

    — Пошло на лад, — похвалила Алена, все больше приходя в экстаз. — Только немного однообразно, надо танцевать всем телом, расслабиться, свинг этого требует! Ну-ка давай!

    Что сказали бы ребята на заводе? — подумал Войта. — Видели бы они, Павел или Милан, как участник «Орфея» выламывается и извивается тут, отплясывая с буржуйской барышней. Милан обязательно бы сказал: «И это в то время, когда в мире бушует война...» А впрочем, к черту, в чем они могут меня упрекнуть, это же моя жена, я ее люблю, и вообще, что плохого в том, что человек хочет немного развлечься?

    Конечно, ничего плохого. Но все это было началом конца, который Войта смутно ощущал по мелким и на первый взгляд невинным признакам, замечая в них некую скрытую и роковую закономерность. Игра в перевоспитание Войты вскоре приелась Алене, и вечера, которые они проводили вместе, стали опасно однообразными. Попросту нудными. Как прогнать скуку? — ломал себе голову Войта. — У нас такие различные интересы, о чем же говорить? О заводе, товарищах и машинах? О том, что он так крепко любит Алену! Говорить на эту тему у него и вовсе не поворачивался язык. А главное, милая болтовня о том, о сем — искусство, которым так блестяще владели приятели Алены, не было сильной стороной Войты. Кстати говоря, его родители всегда мало разговаривали друг с другом — простые люди труда, они избегали болтать попусту.

    — Войта, опять ты копаешься в радиоле? Оставь ее в покое, она работает безупречно. Ты бы лучше изобрел новую систему спуска воды в уборной!

    Нетрудно было заметить, что Аленой владеет какое-то злое и враждебное ему беспокойство.

    — Чего терпеть не могу, так это скучищи, — сказала она однажды, сидя за пасьянсом и грызя ногти. — Она разъедает, как ржавчина.

    — Куда ты опять уходишь? — спросила она его в другой раз, когда он собрался на обычную сходку «Орфея» по понедельникам. И даже не подняла головы.

    Отговорки, которые имел наготове Войта, не отличались особой убедительностью — он не умел лгать, даже когда это было вполне уместно. «Что сказала бы она, если б я выложил ей всю правду?» — подумал Войта.

    — Хоть бы раз ты сказал, что идешь на свидание с какой-нибудь мымрой с завода, — насмешливо заметила Алена, — это хоть было бы оригинально, и я постаралась бы взревновать. Даже, может быть, выцарапала бы тебе глаза...

    Войта кротко посмотрел на нее, уже стоя в дверях.

    — Почем знать, может быть, и на свидание...

    Но и из этого ничего не вышло. Алена отнеслась к его словам со скучающей усмешкой и недоверчиво покачала головой.

    — Знаешь, я тоже уйду.

    Что он мог сказать в ответ — упрекнуть или запретить?

    С того вечера он все чаще не заставал ее дома, и приходила она все позднее и часто нетрезвая. В полуподвале было слышно, как она, напевая, поднимается по лестнице.

    А потом? Что было потом? В город прорвалась осень, и с первой же непогодой в притихшую виллу «Гедвига» стали налетать компании молодых людей и девушек — приятелей и бывших возлюбленных, случайных подруг по гимназии, по водной станции, по теннисным кортам и вечеринкам. Они ураганом врывались сюда, с восхитительной самоуверенностью оккупировали верхний этаж, и там снова закипала прежняя жизнь.

    — Что с того, что я пригласила несколько мальчиков и девочек? — решительно объявила Алена и, заметив хмурое несогласие на лице Войты, предупредила возможные возражения: — Не дуйся. Войтина, не хочешь же ты, чтобы я умирала со скуки. Я не умею жить без людей. Что в этом плохого, можешь ты мне объяснить? Вот видишь, не можешь! И не воображай, что ты спрячешься от всех, как медведь, чтобы потом говорили, что мне за тебя стыдно и что я вышла за какого-то бирюка. Мы перешьем тебе папин костюм. И отпусти себе бороду... Кстати говоря, все это отличные ребята и девчонки, проводить с ними время — красота!

    С тех пор в доме все чаще слышались молодые голоса и девичий щебет, рев радиолы, визг, смех и звон рюмок. «У Алены всегда раздолье», — одобрительно сказал, уходя, один из нечесаных юношей. Устраивались «свинг-коктейли», которые зачастую переходили в попойки, а к ночи, когда более скромная часть компании уходила, начиналась игра в «покер с раздеванием», цель которого была в том, чтобы заставить наиболее бесшабашных девушек как можно больше освободиться от верхней одежды. Тут Алена была в своей стихии — все вертелось вокруг нее. Она не колебалась показать пример, чтобы поднять настроение. Однажды Войта остановил ее в последний момент, когда дело дошло до лифчика.

    — Отцепись, не ворчи, — недовольно огрызнулась она наутро в ответ на его упреки. — Что страшного, если бы я и сняла?! Мне нечего стесняться. Погляди!

    Иной раз Войта предпочитал отворачиваться, чтобы не видеть, как подвыпившая Алена в уголке у окна целуется и «обжимается» с развязными юношами. Уж лучше делать вид, что ничего не замечаешь.

    Супруг! В бессильной злобе Войта стискивал зубы, глядя на другой день, как его мать тащится по лестнице с пылесосом на второй этаж наводить порядок после ночного разгула. Паркет исцарапан, в цветочных горшках окурки.

    — Такие образованные люди, а поглядите, милостивая пани, на это свинство!

    Но ее жалобы не находили отклика у пани, преисполненной материнской снисходительности.

    — Время военное, милая Фанинка, нельзя строго спрашивать с молодых, ведь верно?

    Некоторые лица в нынешней компании Алены были знакомы Войте по той не забытой им ночи, других он видел впервые. Только Алеш не показывался, и Войта был втайне благодарен Алене за это. В разговорах Алены с Войтой да и в разговорах ее гостей ни разу не упоминалось его имя. И все же временами Войте, неизвестно почему, казалось, что Алеш незримо присутствует здесь, как неотвязная тень, — в этой пустой, веселой болтовне, в несдержанном смехе, в разнузданных выходках. Все присутствующие были похожи на него, а он на них, словно сделаны из одного теста, — удивительная смесь самонадеянности, легкомыслия и игривости, праздной болтовни, острословия и безвредного цинизма. В общем Алеш был неотделим от этой компании в той же мере, в какой законный супруг Алены не привился в ней, несмотря на все его старания. Уже самые их имена, вернее, клички не нравились ему: тут были Ати и Айи, Рене и Яшек, какие-то Джим и Фредди... Унылую блондинку с осиной талией иначе не называли, как Санта Мария (Войта потом случайно узнал, что она дочь крупного оптового торговца копченостями на Виноградах). Короля свинга звали Арчибальд, хотя по удостоверению он был обыкновенным Ярославом. Войте было неловко называть их такими именами, и он избегал этого. Покорно он высиживал ночами в этой шумной компании, среди музыки и смеха.

    И все же Войта был удивительно одинок. А ведь жаловаться было не на что, по крайней мере вначале: относились к нему приветливо и даже предупредительно; при самой большой придирчивости нельзя было истолковать их отношение как скрытую иронию — никому не хотелось ссориться с Аленой. Войта ее муж! «Пан муж,— приглашала его с очаровательной улыбкой одна из девушек, — оторвем свинг?» Войта шел, волнуясь, тщательно следя за собой, и, наконец, получал похвалу, которая льстила ему, хотя он и подозревал, что она слишком преувеличена. Может, это нечто вроде одобрения собачке, которая научилась стоять на задних лапках? Черт его знает!

    Войта редко вмешивался в обычные для этой компании разговоры. Он в них не разбирался, имен, которыми тут бросались, в большинстве своем никогда не слышал, об их носителях представления не имел. «Что вы думаете о сюрреализме?» — спросили его как-то. Он ничего не думал и только пожал плечами. «Это уже пройденный этап», — выручил его кто-то. «Читали вы «Надю» Бретона?» — раздавался новый вопрос. Имена, имена, понятия, иностранные слова, цитаты... Войте даже показалось, что в его присутствии нарочно употребляют побольше иностранных слов, чтобы посадить его в калошу, но он тотчас отверг эту мысль. Зачем им это? Кто такой Брак? Какой-то художник. А что такое кубизм? И фрейдизм? Кто-то процитировал по-латыни Сенеку... Сюда бы Павла или Гонзу! Войта прислушивался к разговорам и восхищался образованностью этих юнцов, их остроумием, красноречием. Что поделаешь, я не учился в гимназии. Зато я знаю вещи, о которых они и понятия не имеют. Но о технике, машинах и прочем, о чем Войта мог бы без опасения высказаться, здесь говорили крайне редко, а о политике вообще не заводили разговора. «Бросьте вы политику, мы на вечеринке!»

    Можно ли столько знать?

    — Не ломай себе голову, медведь, — засмеялась Алена, когда он однажды поделился с ней своими сомнениями. — Все это только кажется, а на самом деле, уверяю тебя, знают они совсем не так уж много, просто умеют вкрутить. А ты, если не смыслишь, о чем речь, сиди и помалкивай. Старайся не сесть в лужу. Понял?

    Еще труднее было с девушками, они вели себя мило и язвительно.

    — Я слышала, вы будете летчиком? Ах, как я вам завидую!

    Войта сгорал от смущения.

    — Как насчет прибавления семейства, пан муж? Алена выглядит превосходно!

    В конце концов Алене пришлось выкручиваться самой, а она объяснила, что, к сожалению, прибавления семейства не будет. Все, разумеется, не поверили этому «к сожалению», но сделали сочувственную мину. Войту стало тошнить от этих рож. Он заставлял себя смеяться анекдотам, но никак не мог войти во вкус остроумия, которое тут процветало.

    Однажды, после долгих колебаний. Войта отважился внести свою лепту и рассказал анекдот, которому смеялся, услышав его в заводской уборной от Гияна. Результат был убийственный. То ли Войта рассказал анекдот как-то робко и слишком серьезно, то ли не сумел должным образом преподнести соль — анекдоты надо уметь рассказывать, тотчас же уныло уразумел он, — но лишь двое присутствующих вежливо хихикнули, и молчание нависло такое плотное, что хоть режь его ножом. В убийственной тишине кто-то иронически вставил: «Здорово, а?»

    Когда гости разошлись, Алена не упустила случая вернуться к этому инциденту:

    — Больше ты, пожалуйста, с такими ветхозаветными анекдотами не суйся. Они годятся разве что на деревенской свадьбе.

    После такой оплеухи Войта взбунтовался:

    — Могу и вовсе не приходить, нечего мне делать в компании этих барышень и франтов с аттестатами. Не воображай, что я о них высокого мнения.

    В воздухе разом запахло ссорой. Алена огрызнулась:

    — Не пыжься, пожалуйста. Не выводи морали из своих недостатков, мальчик. Я не говорю, что все они ангелы, но если человек остроумен и находчив, умеет поддержать разговор и кончил гимназию, это еще не значит, что он дрянь. Заруби это себе на носу.

    Что бы я делал, не будь моих ребят и «Орфея»? — думал Войта на одной из этих шумных вечеринок. Его вдруг страшно потянуло к товарищам, и он стал вспоминать их лица: Гонза, Павел, круглая, как блин, приветливо улыбающаяся физиономия Бациллы... Подумать только, тот же Павел или Гонза, да, собственно, и все остальные по-своему ничуть не менее образованны и начитанны, чем эти типы. И все же они совсем иные, это факт. Почему? Листовки, саботаж, ради которого рискуешь головой... Спорят, как черти, порой режутся в карты, потрепаться о девушках тоже не прочь, хохочут, услышав похабный анекдот, совсем не монахи, и все же, когда Войта с ними, он не чувствует себя уродом только из-за того, что у него нет аттестата. Видно, потому, что они уважают его за другое, например за его умелые руки и техническую смекалку. В их обществе он как бы распрямляется и начинает все видеть в новом свете. В том числе и вот этот сброд. И ее, Алену...

    — Войтина, — прерывает эти утешительные размышления голос Алены, — иголки кончились, устрой что-нибудь.

    Войта с облегчением кивает и идет «устроить что-нибудь». Только тогда я и нужен, когда перегорят пробки или хрипит радиола. Гм, а что, если все рассказать ребятам? Посоветоваться с ними? Иногда Войту неудержимо тянет сделать это, но при взгляде на тощую физиономию Милана у него прилипает к горлу язык. «Войта у нас пролетарий, рабочий парень, — говорит иногда Милан почти с благоговением, которое Войте ни капельки не нужно. — У него у единственного из нас классовое сознание!» Что за чепуху ты порешь, хочется крикнуть Войте, ну тебя к бесу с этим твоим сознанием.

    Разум Войты отказывается понять, что в том, что он родился в полуподвальной квартире, выучился на жестянщика и носит рабочую спецовку, есть какие-то отличие и заслуга. Не в этом же дело. Быть рабочим в том смысле, какой имеет в виду Милан, это нечто иное, более значительное. Ведь и среди рабочих есть шкуры. Я же знаю таких. А сам? Давно ли меня невероятно злило, что я только жестянщик. И знаю почему. Кто во время войны как следует объяснит все человеку? Даже кто-нибудь из вас... Черта с два было у меня раньше это самое классовое сознание! А сейчас? То-то вытаращил бы глаза Милан, если бы увидел; как этот твой представитель рабочего класса трясется в ритме свинга! По своей охоте, как дурак! Да еще волнуется, хорошо ли у него выходит. Обезьяна, и только! И с кем! Я не очень разбираюсь во взглядах этой компании, но ручаюсь, что едва ли кто-нибудь из них так ждет прихода Красной Армии, как ты или я... Ну, это их дело. А мне с ними не по себе, но, вот видишь, я тут треплюсь и пачкаю пол, который завтра будет натирать моя мама. Как подумаю об этом, хочется пихнуть ногой столик с радиолой и заорать: «Вон отсюда, сволочи, прибирать за собой небось не станете!» Да только я этого никогда не сделаю, настолько не расхрабрюсь!

    — Алло, пан муж, — слышит Войта рядом игривый голос, — что это вы хмуритесь? Не нальете ли мне рюмку?

    И Войта наливает рюмку и распускает лицо в улыбке. Все это ради доченьки домовладельца. Понимаешь, Милан? Потому что, несмотря ни на что, я люблю ее, глупо, отчаянно, до слез, тянусь к ней, трясусь за каждое ее ласковое словечко, улыбку, поцелуй... хотя иной раз хочется ее ударить, хотя временами я задыхаюсь здесь и сбежал бы, если б мог пересилить себя, вырвать из сердца любовь и не сдохнуть при этом, поверь! Можно ли вообще любить и ненавидеть одновременно? Не знаю, я не создан для таких контрастов, но это так. И я чувствую себя изменником, мне кажется, ребята, что я изменяю нашему делу... Да нет, ну чем же, собственно?

    — Оставь меня в покое, Войтина, будь умницей, я хочу спать, спать, спать!

    Осень уже опустошала сад, в окна стучал дождь, деревья за окном раздевались донага, увядание в природе удивительно совпадало с увяданием их любви, и этого было уже не остановить.

    О следующих двух месяцах у Войты в голове сохранилась какая-то путаница: сходки «Орфея», смех Алены, рассуждения Милана, аромат белой комнатки и вонь заводских клозетов, вечеринки и листовки, свинг, потрепанные брошюрки, рев радиолы, осколки стекла на ковре, ночная кража на складе, гудение пылесоса. Каутце, колени Алены под шерстяной юбкой, аресты в моторном цехе, ненастье и тоска по ее телу, звяканье контрольных часов, нарастающее чувство стыда, жалости, бессилия и гнева, доводившее его чуть не до бешенства и до такой муки, что хотелось плакать... Ну и что еще?

    — Отстань, я не изменюсь, — устало отвергала Алена все попытки наладить согласие. — Да и не хочу. Почему ты не умеешь развлекаться, как все?

    Бархатный голос пани:

    — Вы должны понять ее, Войтишек, Алена по натуре хорошая девушка...

    Хорошая девушка вчера страшно перепилась... Мать по ночам ужасно дышит.

    — Сходи же к доктору, — уговаривает ее Войта, — и брось эту работу!

    Врач немного успокоил Войту:

    — Ничего страшного, просто утомилось сердце. Надо его поберечь! Но, молодой человек...

    «...Можешь отпереть этот замок?» — серьезно сказал тогда Павел. Если бы я во всем эдак разбирался, как в замках! Надо бы воспротивиться, дальше терпеть невозможно. Началась серия мелких бунтов, которые Алена подавляла одной улыбкой, потом последовал ряд слабых взрывов — один за другим.

    Неожиданной причиной первого из них была мать Войты. Придя с работы, он застал ее на диване и испугался, Фанинка тяжело дышала.

    — Ничего, ничего, сыночек, я тут убиралась, и что-то мне стало нехорошо. Пройдет. Надо же прибрать наверху, сегодня придут гости, если будет не прибрано, что про нас подумают...

    Войта взбежал по лестнице и настойчивым тоном, несвойственным ему, попросил Алену отменить вечеринку. Она удивленно подняла глаза и тотчас же ощетинилась.

    — Как это так, что за глупости? Разогнать мне их, что ли?

    После жестокой ссоры она немного уступила:

    — Ладно, не учи меня, пожалуйста. Я скажу гостям, чтобы вели себя тихо, вот и все!

    Войта ушел уязвленный ее эгоистической бесчувственностью, ожесточился и весь вечер оставался внизу, у мамы. Никто его не звал и не уговаривал, по нем явно не скучали, но вечеринка вначале проходила тише обычного. Незадолго до полуночи наверху вдруг открылась дверь, и Алена прибежала на минутку вниз проведать больную. На Войту она даже не взглянула, погладила Фанинку по седой голове и изобразила сочувствие:

    — Фанинка, золотая моя, что с тобой? Смотри не болей!

    Войта заметил, что ей не терпится вернуться обратно.

    — Ничего, ничего, хорошая ты моя девочка, — успокоила ее растроганная Фанинка. — Завтра я уже буду на ногах. Спасибо, что ты ко мне зашла.

    «Хорошая девочка» облила Войту снисходительным взглядом и через минуту испарилась, а наверху вскоре стало гораздо шумнее — слышался топот и рев, видимо, Арчибальд «откалывал» свинг, все в такт хлопали в ладоши; после полуночи уже казалось несомненным, что вот-вот обрушится потолок.

    Войта с трудом сдерживал гнев. Он твердо решил, что завтра — у него как раз будет свободный день — он отвезет мать к тетке, в Полеграды; с теткой уже давно сговорено, мать поживет у нее и отдохнет. Конец, хватит этих уборок в доме, раз и навсегда! Отвезет туда мать хотя бы силой, пусть Алена и пани лопнут с досады!

    На другой день он объявил милостивой пани о своем решении и не поддался ни на какие уговоры. Мать жалобно протестовала, но Войта все-таки повез ее дневным поездом в Полеграды. В вагоне он терпеливо выслушивал наказы: «Пальму-то, пальму не забывайте!.. А я хотела устроить сегодня большую стирку... И что ты только делаешь, сыночек! Что обо мне подумает пани!.. Она даже не знает, где лежат прищепки для белья!.. И разве найдешь надежную прислугу в такие-то трудные времена?»

    Мать была совсем выбита из колеи. Войте даже стало жалко ее. Но он, стиснув зубы, выслушал все ее причитания и остался непоколебим. Так нужно! И не только из-за ее сердца. Он, Войта, поговорит с теткой — какая-нибудь легкая работа там найдется.

    Он вернулся с ближайшим поездом, и на душе у него были смятение и гнев.

    И вот снова поле боя! На втором этаже слышно гудение пылесоса.

    Свою законную жену Войта застал в стареньких лыжных брюках, с платочком на голове — она чистила ковер, демонстрируя всем своим видом оскорбленную добродетель. Выключив пылесос, она бросила на Войту взгляд королевы, которую оскорбил слуга.

    — Помочь тебе? — спросил Войта.

    — О, не трудись!

    Она обмахивала веничком спинки кресел и как бы не замечала Войту, потом все-таки не сдержалась:

    — Это мне в отместку? Впрочем, я ничуть не удивляюсь. — Она изливала свое озлобление в колкостях, которые, видимо, подготовила к его приходу. — Если ты воображаешь, что бог весть как меня поддел или унизил, то ошибаешься. Как всегда, мой мальчик! Это ты что ж, вчера вечером придумал, пока сидел внизу?

    — Может, и вчера... — Войта почувствовал себя на тонком льду, ему обычно не удавалось переспорить Алену, особенно когда она была сердита. — Кроме того, я решил, что никогда больше не буду на твоих вечеринках.

    Алена хлопнула тряпкой по столу и разразилась смехом.

    — Убил! И тем самым осрамишь меня перед обществом! Наконец-то понял! А я вздохну с облегчением! Не думаешь ли ты, что мне очень приятно слышать шуточки по твоему адресу и вечно опасаться, что ты опять брякнешь какую-нибудь глупость? Знаешь, как тебя прозвали? Пан Фраер. Это Яшек придумал. А я, стало быть, пани Фраерша!

    — Плевать мне на них! — Войта задыхался от стыда и гнева.

    — А мне не плевать. Они совсем не плохие, это ты себя уверяешь в этом. Просто они любят веселье. А ты? Знаешь ты, что они потихоньку держат пари, грохнешься ты на пол во время свинга или нет? «Исправно ли у вас работает ватерклозет? Пан Фраер починит!» Мне все это осточертело, понимаешь, осточертело!

    Увидев, как Войта изменился в лице, Алена поняла, что переборщила, со вздохом отвернулась и стала вытирать, тряпкой полированную крышку радио. Когда в нестерпимой тишине он взял ее сзади за плечи, Алена не уклонилась, взглянула на него в упор — в глазах ее была незнакомая ему усталость — и даже оперлась о его плечо.

    — Я знаю, Войтина, это конец, — прошептала она. — Я люблю тебя, но... мы с тобой... Э, что говорить!

    Войта понимал, что конец совсем уже близок. Вечером он как лунатик бродил по городу, ночью ворочался на постели в пустой комнатке и слушал, как ветер воет в ржавых водосточных трубах. Эта диссонансная музыка сопутствовала его настроению, пока ее не заглушили рев радиолы. Уйти? Куда? Это было бы похоже на преждевременное отступление с поля битвы.

    Потом арестовали Гонзу, у Войты возникло острое ощущение опасности, и он был почти рад этому.

    А через несколько дней... То, что произошло через несколько дней, навсегда врезалось ему в память со страшной, почти осязаемой наглядностью, все — и лица, и слова, и это ноющее чувство под ложечкой, и осадок во рту, и запах духов.

    Войта раньше обычного вернулся с завода и взбежал на второй этаж. Подойдя к белой комнатке, он почуял там какую-то живую и движущуюся тишину. Войта не удержался — кстати, и дверь была не заперта, — вошел. На пороге он застыл. Шелест ткани. Два тела на постели едва успели оторваться друг от друга. Руки, ноги, лица... Войта тотчас узнал их. Алена тоже сразу поняла, кто вошел. Она быстро поправила юбку и пригладила волосы, и Войта услышал, как она, уже на ходу, сказала Алешу:

    — Погоди, я покончу с этим сама. — И подошла к Войте. — Что тебе здесь надо? Почему ты не постучал?

    Он вышел в холл, Алена последовала за ним, оставив дверь полуоткрытой. Пунцовая от возбуждения и досады, она вызывающе прищурилась. В слабом свете, проникавшем сквозь матовые стекла. Войта в последний раз посмотрел ей в лицо. Он понял, что она решила обороняться атакой в лоб, чтобы заглушить укоры совести и поскорей покончить со всем этим.

    — Почему ты не на заводе?

    Войта сжал кулаки, но не сказал ни слова. О чем говорить? Это был конец, и он это понимал.

    — Да еще выслеживаешь! — прозвучало вблизи и как бы издалека.

    — Неправда, — испуганно возразил он. — Ты же сама сказала...

    Она нетерпеливо закусила нижнюю губу.

    — Ну и что ж! Что мне теперь делать? Каяться? Упасть перед тобой на колени? Я плохая, испорченная, неблагодарная... Кончим с этим, Войта!

    У Войты хватило сил только на бессмысленный жест рукой: молчи! И тут он заметил, что Годек-младший вышел из комнаты. Он был без пиджака и в расстегнутой рубашке: преодолев первоначальное замешательство, он с интересом наблюдал за объяснением и всем своим видом показывал, что не намерен вмешиваться.

    — Чего еще ты от меня хочешь? Ты же не слепой. Я жалею, что ты видел это, но ты сам виноват. Я все равно собиралась сказать тебе... Я его люблю, и тут ничего не поделаешь...

    — Алена!

    Что она говорит? Слова, фразы — Войта осознавал их лишь наполовину, лишь общий их смысл, — она перебрасывала через него, швыряла ему в лицо, явно стараясь добить его, уничтожить. Он не мог заставить ее замолчать. Что теперь? Взбудораженный мозг предлагал безумные решения. Плюнуть в лицо! Убежать и поджечь дом! Повеситься на садовых воротах перед самым ее окном! О, эти издевательские глаза! Ненавижу ее, ненавижу! Ударить ее, бить, бить их обоих, все равно конец, конец, конец! Пусть хоть замолчит, пусть не издевается! Молчи же!

    ...Алена ошеломленно схватилась за щеку, но тотчас опомнилась и с презрением победителя подставила другую.

    — Бей, бей! — истерически взвизгнула она. — Больше ты ни на что не способен!

    — Ну, хватит, молодежь, — послышался от двери невозмутимый голос. — Мы не на ярмарке. Всякая забава имеет свои границы.

    Алена резко обернулась.

    — Ты видел? Он меня ударил! Как заводскую девчонку! И ты спокойно смотришь на это?

    Алеш невозмутимо покачал головой.

    — Я принципиально не вмешиваюсь в супружеские распри, — с божественным спокойствием пояснил он, но все же повернулся к ошеломленному Войте. — Я не собираюсь снова вздуть тебя, приятель, но постарайся совладать с собой. Не то я выведу тебя отсюда за уши.

    Войта не успел кинуться на него, как из двери своей комнаты выплыла милостивая пани и вслед за ней ее друг и правозаступник. В одно мгновение она поняла, что произошло, и всплеснула руками:

    — Вот каким вы оказались! Вот чего мы от вас дождались за все! А я-то всегда так защищала вас!

    Она обмахивалась батистовым платочком, словно силы совсем оставляли ее.

    — Такое оскорбление, о друг мой...

    Друг, не растерявшись, тотчас же вступил в роль правозаступника и, откашлявшись, привычным жестом поправил очки.

    — Советую вам, сударь... того-с... взять себя в руки. Моя святая обязанность... Ваш поступок, разумеется, не останется без юридических последствий, — бубнил он, но его корректный голос заглушили причитания милостивой пани и крики Алены. Мать и дочь, словно подбадривая друг друга, размахивали руками перед носом у безмолвного виновника этой сцены.

    — Вот какова их признательность, — причитала пани. — Мы для него столько сделали! Покойный муж... Я не позволю, чтобы мою дочь бил какой-то хам, сын привратницы!

    Из-под личины милой приветливости выглянула базарная торговка; материнский гнев увенчался эффектным взрывом плача, что придало всей сцене еще более омерзительный вид.

    Ну и ну! Войта оглядел сидевших перед ним. Вот каковы они! Теперь ты видишь их подлинное лицо! Это твои враги — лицемерные, фальшивые, коварные! Все, и Алена тоже. Ее место среди них, прав был Милан.

    — Заткнитесь! — рявкнул Войта и взмахнул рукой. — Сволочи! — Он не дал перекричать себя и захлебывался душившим его гневом. — Больше не подловите меня на удочку!

     — Я запрещаю вам, — взвизгнул адвокат, несколько ошарашенный происходящим. — От имени нас всех... того-с... Оскорблений мы не потерпим. Хотя вы рабочий и вам теперь всюду потакают...

    — Ничего вы мне не запретите! — отрезал Войта, берясь за ручку двери. — Плевать мне на всех вас! — Он удивлялся легкости, с какой находил мысли и слова, которые прежде не пришли бы ему в голову. — Болтайте сколько хотите, меня вы не унизите, я вас вижу насквозь. Сидите тут и ждите, пока придут ваши западные освободители... о них вы только и скулите, как сучки. Но вы ошибаетесь, если думаете, что снова все станет, как прежде, и вы будете тут хозяйничать. Не дождетесь этого!

    Он так хлопнул дверью, что дрогнула вся вилла, а в мансарде залаяла овчарка. Ее хозяин осторожно выглянул в дверь — не идут ли за ним? Еще нет! Разочарованный, он покачал головой. Еще нет! Странно! Он заметил, как сын привратницы, которого женили на племяннице, как безумный выскочил из квартиры сестры, демонстративно плюнул на пороге и съехал по перилам вниз. Мальчишество!

    ...Вот здесь, где кончаются перила красного дерева, мы всегда расставались: я шел вниз, она — наверх. Конец! Забегу к себе, соберу в чемодан самые нужные вещи и прочь отсюда. Навсегда! Захлопну за собой двери ненавистного дома, где я родился и вырос, отряхну прах со своих ног.

    В мрачном безмолвии первым опомнился Алеш. Он беззаботно усмехнулся и отошел от двери.

    — Колоссальная сцена! — одобрительно произнес он и почесал мизинцем в ухе. — Не ожидал я, господа, что вы прячете тут красного агитатора. Вот именно такие и приходят из подвалов. — Он взял Алену сзади за плечи и слегка потряс, чтобы привести в себя. — Никак он тебя расстроил, милочка, — сказал Алеш утешительно, отводя ее в комнату. — Постарайся проникнуть в его психологию, это же проще пареной репы. Он ничего не понимает и потому начинает бунтовать и угрожать. Известное дело. Комплекс неполноценности. Я совсем не удивляюсь. Отсюда все революции.

    И он повернул ключ в замке.

    — Отстань, — сказала Алена и оттолкнула назойливую руку. — У меня уже нет настроения.

    Она лежала навзничь, глядя в потолок, и задумчиво чертила пальцем в воздухе, потом перевернулась на живот и вздохнула.

    — Противно мне все это, понимаешь? Противно!

    Алеш зашагал по ковру, сунув руки в карманы; он держался как всегда, по-домашнему.

    — Ну не надо, милочка, — укоризненно сказал он.

    — Перестань называть меня милочкой! Не то я буду называть тебя шимпанзе!

    — Сделай одолжение! Я не страдаю повышенной чувствительностью и в отличие от тебя знаю, чего хочу и чего не хочу. — Он понимающе подмигнул ей. — Не сомневаюсь, что ты опять расчувствовалась. Мол, дружба с детства, ветряная мельничка в саду, он — добрая душа и все прочее. А он когда-нибудь ворвется сюда с бандой красных комиссаров и выгонит тебя из этого дома как буржуйку. Наверно, это уже грезится ему в мстительных снах. Трепещи!

    — Глупости! Он никогда бы так не поступил. Он порядочный человек. Не чета нам с тобой. А если даже и поступил бы — пусть! Я это заслужила своим поведением. Во всем сама виновата — это-то я уж знаю!

    Алеш усмехнулся.

    — Поторопись, ты еще застанешь его внизу.

    — Ты негодяй! — констатировала Алена с нескрываемым восхищением. — Чудовище самонадеянности. За это я тебя ненавижу. Любопытно узнать, интересует ли тебя вообще что-нибудь на свете? Например, я?

    Он потянул ее за волосы.

    — Как видишь, тебе не доставило большого труда снова заманить меня к себе. Только я не позволяю так помыкать собой, как этот простачок. И совсем я не такой великий негодяй и самонадеянный тип, как ты уверяешь. Но, пожалуйста, оставайся при своем мнении, если тебе так нравится. А что ты скажешь насчет хорошей вечеринки по поводу нашего с тобой примирения?

    — Слушай-ка, — рассуждала вслух Алена, — как ты думаешь, возможно то, о чем он кричал?.. Ты веришь этому?

    Алеш остановился у окна и задумчиво побарабанил пальцами по стеклу.

    — Не верю, но считаюсь с любой возможностью. Ясно одно: конец войны еще ничего не решит.

    — А что бы ты делал в таком случае? —спросила она почти злорадно.

    Он пожал широкими плечами, но не обернулся.

    — Почем я знаю? Там будет видно. Но не бойся, я не пропаду. Спорить с историей не приходится, — он слегка усмехнулся, и непонятно было, говорит он шутя или серьезно. — Может, я даже присоединюсь к ним.

    — Какую чушь ты порешь, мой дорогой! — усмехнулась Алена. — Ты и...

    — Совсем не чушь. Я не намерен ограничиваться созерцанием кончика собственного носа и плестись в хвосте. К сожалению, жизнь у человека только одна. Значит, медлить нельзя. Это просто, как дважды два, и реалистично. Учти.

    — А что будет со мной? Женишься ты когда-нибудь на мне?

    — Проблема совращенной служанки, золотко? — Он громко рассмеялся. — Да, уж видно, женюсь. Что же мне остается? — добавил он с покорным вздохом. — Но сейчас рано говорить об этом. Сейчас все мы живем как на биваке. Протентократ *,[* Насмешливое искажение слова «протекторат», смысл которого в подчеркивании недолговечности протектората, установленного Гитлером в Чехии и Моравии. «Про-тенто-крат» — по-чешски означает «на этот раз».] понимаешь! Это не так уж плохо, человек должен научиться извлекать удовольствие из жизни всегда и всюду. Может, мы когда-нибудь будем с благодарностью вспоминать нынешнее время. Но, во всяком случае, я не позволю таким добрячкам, как твой почтенный супруг, оттеснить меня на задний план.

    Она приподнялась на кровати.

    — Так почему же ты не выбросил его за дверь? Побоялся? Чтобы не поссориться с коммунистами?..

    — Совсем нет, — равнодушно сказал Алеш. — Зачем было так поступать? Он и сам убрался. А кроме того, у меня есть свои принципы, к твоему сведению.

    — Знаю, не вмешиваться, — сказала она с укоризной.

    — Не только. Надо же иметь какие-то принципы, а? Так по крайней мере у меня мои... с детства. А кстати, что там делают сейчас наши голубки? Твоя мать еще кое на что годится.

    — Не пытайся вызвать во мне ревность, — высокомерно сказала Алена.

    — Какая наивность! Разве я любитель древностей? Слушай, брось-ка свои разговоры и иди сюда, к окну, погляди. Да это же просто символично! Бегство из логова растленной буржуазии! Колоссально!

    Босая, она подошла к нему и выглянула в сад. Оттуда пахнуло острым запахом осенних цветов. Алена простуженно потянула носом. Гм...

    По разбитой асфальтовой дорожке от подъезда к воротам Войта тащил два битком набитых чемодана, не замечая, что за ним наблюдают из окна верхнего этажа. Он ни разу не остановился, не оглянулся, калитку открыл ногой и, только выйдя на улицу, посмотрел по сторонам.

    — Если кому-нибудь наставляешь рога, по крайней мере будь вежливым, — сказал Алеш за спиной Алены. — Это мой принцип номер два.

    Алена не слушала его. Неподвижно стоя у окна, она не сводила глаз с уходящего. Что-то оборвалось в жизни, и на душе у Алены было немного грустно. Положил ли Войта в чемодан тот кораблик в бутылке? Как она когда-то любовалась этой игрушкой! И почему ей сейчас вдруг вспомнился такой пустячок? Непонятный страх вдруг охватил Алену, она вздрогнула и быстро прижалась к груди Алеша, стоявшего за ней.

    — Ну что? — спросил он и подул ей в волосы.

    — Не спрашивай. Сама не знаю. Мне кажется, что сейчас ушло мое детство, все хорошее, что было в нем, — мелодраматично произнесла она. — Когда я была маленькая, он дрался из-за меня с мальчишками со всей улицы. — Алена представила себе насмешливую улыбку Алеша и не повернулась к нему лицом. — Дай мне немного прийти в себя, ладно?

    — Безусловно, — предупредительно отозвался он. — Я буду считать до десяти: раз, два, три, четыре...

    После пяти она почувствовала прикосновение его тела и охотно прильнула к нему, при десяти мужская рука легла на ее грудь, и все началось сначала. Ну и пусть, думала она, сдаваясь, пусть рушится весь мир!

    Над посеревшим городом завыли сирены.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 39      Главы: <   24.  25.  26.  27.  28.  29.  30.  31.  32.  33.  34. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.