XIII - Хромой Орфей - Я. Отченашек - Исторические художественные книги - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 39      Главы: <   10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20. > 

    XIII

    Моторчик карманного самозаводного фонарика тихо урчал под нажимом большого пальца, синий свет шарил по лестничной стене: отстающая штукатурка, бесстыдные рисунки, нишка с фигуркой Распятого; истоптанные ступени визжали, гудели.

    Синий кружок света прыгнул вверх, упал на лицо: ни один мускул на этом лице не дрогнул, только расширились глаза. Лицо старой собаки — в нем было что-то беззащитное, оно тряслось, как студень, оно внушало отвращение.

    Вот теперь бы можно — все спят, шаг, второй, вперед, укротить свое сердце, нащупать пальцами дряблое горло и — сжать, бешено, но с хладнокровной мыслью жать до конца... Пальцы Павла уже знают эту алчущую судорогу...

    Почему я не сделал этого? — спрашивал Павел себя, очутившись в своей комнатушке. Зажег лампочку у изголовья, свалился на кушетку навзничь. Выпершая пружина давила бок. Возбуждение медленно замирало в тупом спокойствии разочарования; стук ходиков за стеной убаюкивал.

    Убить этого человека! Когда-то эта мысль безраздельно владела Павлом. Он носил ее в себе как завет — совершенно логичный и ясный, как день: ведь этот человек виноват во всем! Такой безобидный на вид рот этого человека — щель во мрак его тела — издал тогда крик, заставивший ее покинуть дом. Может, он вовсе не хотел этого, кто знает? Может, он не сделал бы этого, если б в ту ночь в нем не взвыл страх, безумный страх живого существа перед гибелью. Ах, к чему рассуждать! Павел не осуществил своей мысли не потому, что в нем проснулось сострадание; эта мысль бледнела сама. Она приходила к нему лишь временами, когда он видел, как этот человек плетется на слабых ногах по скрипучим половицам галереи, или когда сталкивался с ним ночью лицом к лицу.

    Впрочем, он окружен. Он не уйдет. Он знает об этом, и живет как в осаде, и его стерегут десятки прищуренных глаз, а его приветствия падают в пустоту. Он двигается, но он давно уже мертв.

    Он не уйдет! Достаточно ночью взбежать этажом выше, приложиться глазом к замочной скважине, затаить дыхание — и можно наблюдать за ним, долго, со спокойной, созревшей ненавистью. Он ли это еще? Эта хилая тень, которую пугает любой шорох? Павел видел уже внутренним взором: однажды эта дверь распахнется, и люди ворвутся к нему, и среди них буду я. На шаг впереди всех! И все же есть что-то непостижимое в том, что он еще дышит, еще двигается; это ведь нелогично.

    Павел встал, сжал лицо в ладонях. Взгляд его упал на циферблат ручных часов — он бросился к приемнику. Застанет еще известия из Лондона! Повернул рычажок — в приемнике тихонько запело, потом сквозь свист и треск прорвались четыре удара тимпана: ту-ду-ду-дум! Голоса с того берега, заглушенные шорохом далей, — Павел слушал их, прижавшись ухом к матерчатой шторке, он впитывал их в себя с жадным нетерпением, которое чувствовал прямо физически. Скорее же! Почему диктор так спокоен? Названия, названия, фронты — Павел выучил всю карту Европы, он видел ее перед глазами, ее горы и реки, театры военных действий — странная география... И где-то в самом центре живет, дышит он, незаметный, бессильный... Концентрационные лагеря. Эти слова он слышал уже несколько раз, но не умел за ними ничего представить. Что это такое? Это смерть — и люди, загнанные за колючую проволоку, по которой проходит ток, и за этой проволокой — она, одна, одна... нет, это невозможно, это не может быть правдой. Там ли она? А где же еще ей быть? Вот почему не откликается — не может! Но она вернется, обязательно вернется, пусть исхудалая до кости, пусть обезображенная, с ужасом в глазах, и, может, я не узнаю ее с первого взгляда. Нет, узнаю, узнаю тебя!

    Почему ты молчишь?

    Павел закрыл глаза и резко выключил приемник.

    — Посмотри, — сказал Павлу Прокоп.

    Они сидели в чуланчике за антикварной лавчонкой. Тикали часы, пыль лежала на бухгалтерских книгах и на лице Прокопа. Узкое окно глядело на сумрачный староместский дворик с натюрмортом: тачка, мусорный бак, перекладина для выколачивания ковров.

    — Моя страсть — старинная резьба...

    Тонкие, сухие пальцы Прокопа любовно ласкали поверхность резной шкатулки.

    — Похоже, что это конец восемнадцатого века, но может оказаться и подделкой. Случайная покупка — ту женщину отправили с транспортом... Надо содействовать тому, чтобы подобная красота оставалась в стране и не попадала им в руки. Тоже работа, хоть и незаметная и неэффектная.

    Зачем он мне это рассказывает? — Павел шевельнулся, источенный червем старинный стул предостерегающе качнулся под ним. — Я ведь пришел не для того, чтоб глазеть на резьбу и фарфор... От пыли защекотало в носу, Павел не удержался — чихнул. И второй раз. Целый приступ чиханья, но Прокоп невозмутимо продолжал говорить. Редкостные часики с колонками из алебастра — примерно конец восемнадцатого века! Он передвинул стрелки — и сейчас же тоненькими колокольчиками часики затенькали знакомый менуэт; Прокоп вынул из ящика деревянного пухлого ангелочка, сдул с него пыль.

    — Драгоценность! — произнес он, глядя на статуэтку влюбленными глазами — восхищение очень красило его. — Чистая работа. Барокко. Оценит только знаток! Гляди! И к твоему сведению — эта не продается. По крайней мере теперь. Ни за что не продам ее за ничего не стоящие немецкие бумажки. И не уверен, продам ли вообще когда-нибудь. Время, в которое нам довелось жить, не настолько неизменно и надежно, да и вряд ли когда оно будет таковым! Это время, когда красота прозябает и гибнет, время эпигонства, серийной мебели, насекомообразного единообразия...

    Прокоп уловил неподвижный взгляд Павла и замолчал, обхватив статуэтку. Потом стукнул себя пальцем по лбу, губы его дернулись в понимающей улыбке. Минутку! Он спрятал свою драгоценность, энергично прошагал в магазинчик, повернул ключ в двери, выходившей на староместскую улочку; возвращаясь, сбросил широкий плащ чернокнижника, сполоснул руки над раковиной в нише стены.

    — Ты, возможно, недоумеваешь, почему я не удивлен твоим приходом?

    Он сел на стул напротив Павла и, барабаня пальцами по доске стола, поощрительно улыбнулся гостю.

    — Не удивлен, как видишь! Я знал, что ты придешь. — Он перевел глаза на окошко, выходящее во двор; сдавил виски пальцами, как будто с трудом выжимал из перегруженной памяти обстоятельства их последней встречи; в конце концов махнул рукой. — Чепуха. Я не представлял, что эта шутка с макулатурой так тебя обидит...

    — Ну, это уж неважно, — пробормотал Павел.

    — Très bon *,[* Очень хорошо (франц.).] забудем! Хочешь, приходи послезавтра. Обещаю — никто даже не улыбнется. В последний раз был довольно интересный спор об Унамуно. К тому же, — добавил он с легкой усмешкой, — подозреваю, что твое присутствие будет приятно кое-кому...

    — Это ты оставь! — с излишним раздражением оборвал его Павел. Выражение скрытности на иссушенном пылью лице побуждало его к откровенности. — Что мне там делать? Слушать стихи и грызть соленые палочки? Нет... Не думай, что я такая уж дубина. В иных обстоятельствах все это было бы мне даже интересно... Но не теперь! Не теперь. Не обижайся, но все это кажется мне таким...

    — Что ж, договаривай, — вставая, сказал Прокоп. — Таким трусливым, да? Ненужным? Гм...

    Он обошел вокруг умолкшего Павла и присел на краешек стола прямо напротив него.

    — Сколько тебе лет?

    — Какое это имеет значение?..

    — Ну, все же, — протянул Прокоп с высоты своих двадцати пяти лет и фыркнул. — Да ты не хмурься. Понимаю. Приступ идеализма. Комплекс самопожертвования. Нет, погоди, дай мне теперь сказать, я ведь тебя не оскорбляю. Без правильного диагноза нет правильного лечения.

    — Однако... Я вовсе не желаю ни от чего излечиваться... Выражение безнадежности в голосе Павла слегка озадачило Прокопа, а может быть, и растрогало немного. Во всяком случае, продолжал он уже без насмешки:

    — Ну, хорошо, давай в открытую. Видимо, ты не совсем понял смысла этих... ну, скажем, заседаний. На твой вкус они, видно, недостаточно эффективны, но... Не кажется ли тебе, что сначала надо во всем разобраться? Да, ра-зо-браться! Уверяю тебя, это не так просто. Ведь мы живем в пустыне. В навозной куче. Посреди духовной целины. Более того, в сумасшедшем доме. Понять надо... а потом действовать!

    — Да, но... — уже соглашаясь с ним, все же возразил Павел, — ведь за это время и война может кончиться...

    Недоуменный взгляд Прокопа остановил его на полуслове.

    — Ну и что же? — Прокоп примиряюще усмехнулся: взял нож для разрезания книг, рассек им воздух. — Вот так, что ли? Гм! Годится для деревенских парней в храмовый праздник. Кому ты этим поможешь? Визг слепых щенят... Они с этим здорово умеют справляться. Sancta simplicitas! Скажи, пожалуйста, что ты вообще понимаешь?

    — Может быть, и ничего, — Павел постучал костяшками пальцев по спинке стула, — но я по крайней мере знаю, что люди умирают!

    — И хочешь разделить их участь?

    — Нет! Но не желаю безучастно смотреть на это! Пойми! Ведь это зло. Реальное. Я не сомневаюсь, что это зло...

    — Колоссальное открытие! — не скрывая нетерпения, перебил его Прокоп. — А я-то не мог сообразить... — Он бросил нож на стол. — Ну, продолжай, надо же до чего-то договориться. Значит, ты думаешь схватить кинжал и — марш в поход против танков! Жест! Давид использовал в борьбе с Голиафом пращу и камни, и об этом пишут до сих пор — так?

    Рука Павла повисла в растерянной пустоте — дальше была уже только печальная неудовлетворенность. Ощущение пут.

    — Ага, начинаю понимать! — сказал Прокоп: он соскочил на пол и положил ладонь Павлу на плечо. — Просто ты пришел, чтоб убедиться, действительно ли... существуют те, «наверху». А вдруг! Так или нет?

    Это было так. Павел резким движением стряхнул руку Прокопа; стиснув губы, он молчал. Жалел, что вообще переступил порог этой дыры.

    — Ну, а если те, «наверху», действительно существуют? — сдерживая смех, напирал Прокоп, которого ничуть не смутила неприязненность Павла. — Что, если они и впрямь руководят борьбой? Не беспокойся, в них сейчас недостатка нет. В известном смысле их около семи миллионов. Не веришь? Послушай, ты отдаешь себе отчет в том, что борьба всегда идет не только против чего-то, но и за что-то? Не понимаешь? А ты как думал? Замолчат орудия, немцы уберутся, и у нас начнется мармеладная идиллия? А тебя нисколько не интересует, кто эти люди «наверху»? И как они себе представляют то, что будет потом? И чего они хотят?

    — Не интересует. Если они, конечно, хоть что-нибудь делают. А не болтают.

    — Ты больше ребенок, чем я ожидал, — серьезно осадил его Прокоп.

    Он помолчал, обдумывая что-то, будто перебирал мысленно слова, которые следовало сказать; потом доверительно наклонился к Павлу, и голос его дружески смягчился:

    — Оставим страсти, они для трактирных спорщиков. Смотри: я не имею никакого желания затрагивать твои чувства. Они и мне не чужды. Просто я знаю немного больше. Ты лист бумаги, на котором еще ничего не написано. Под словом «понять» я, конечно, подразумеваю слово «предвидеть»! В любом случае выигрывает тот, кто умеет предвидеть. Логично? Проверено на опыте истории. Предвидеть — значит быть подготовленным.

    «Ну, а дальше что?» — спросил Павел прищуром глаз. Прокоп, похоже, понял немой вопрос — лениво усмехнулся, видно не решаясь на что-то. Вытащил из ящика стола помятый альбом, перелистал — в нем были эстампы. Показал их Павлу с восхищением ценителя красоты:

    — Что скажешь? Прелесть, правда? Вот это... Павел глазом не моргнул — только скользнул взглядом по листам и отвернулся. Прокоп разочарованно вздохнул.

    — Кажется, ты еще не понял, что важно уже не то, что есть теперь, а то, что будет потом, — объяснил Прокоп со скукой в голосе.

    — Я сейчас об этом не думаю.

    — В том-то и дело!

    — А что будет потом?

    Прокоп пристально посмотрел на Павла.

    — Я не пророк. Но у меня есть свои опасения. Потому что так просто дело не кончится. Понял? Ничего не будет кончено. Наоборот. Только тогда-то и начнется борьба, и это будет наша борьба. Моя. Для нее-то и надо вооружиться, потому что та борьба и будет решать судьбу всех ценностей, созданных человечеством за все время существования. К твоему сведению, — добавил он, сдвинув брови, — я ненавижу любительство. Во всем — в искусстве, в войне, вообще!

    — Что ты хочешь этим сказать?

    — А то, что борьбу с ними, — он ткнул пальцем по направлению к улице, — я совершенно спокойно предоставляю русским. И армиям западных союзников. В общем, солдатам. Немцы уже при последнем издыхании, и когда на Западе произойдет высадка... Но и это предоставим им, это их бизнес, не наш. Теперь это уже не вопрос веры — это знает каждый ребенок и, конечно, большинство немцев. Вот почему так называемое Сопротивление, каким его представляют себе некоторые люди с бараньими мозгами, вся эта нелегальщина, если хочешь знать мое мнение, просто романтическая глупость. Чистой воды любительство и халтура, за которые без всякой нужды платят многими жизнями; а вся-то цена ему — грош в базарный день. Школярство! Хорошо для тех, кто не хочет или попросту не умеет заглядывать вперед.

    Два пристальных взгляда встретились, вперились друг в друга. То, к чему столь осмотрительно приближался Прокоп, постепенно вырисовывалось из его слов.

    — Но ты не можешь так думать серьезно...

    — Совершенно серьезно.

    — Тогда... к чему эти бдения... эти лозунги... весь этот балаган... Я-то думал, что... Я думал...

    — Я не отвечаю за то, что ты думал, — жестко перебил его Прокоп; волнение заиграло в его пальцах, на пергаментном лице и вдруг разразилось в словах, произнесенных сдавленным голосом: — Не хочется верить, что ты так безнадежно ограничен. Я предполагал — и все еще предполагаю, — что ты интеллигентный, образованный человек, воспринимающий жизнь реально, а не мальчик, которого швыряют из стороны в сторону возрастные эмоции. Уже теперь, — Прокоп постучал костяшкой пальца по столу, — уже теперь происходит отбор. Этого не избежать ни тебе, ни кому бы то ни было в нашей стране.

    Он ходил кругами вокруг замершего Павла, и в нем вдруг стал явствен особый интерес к Павлу: этот интерес вынырнул из-под насмешливой и самоуверенной невозмутимости, к которой Павел уже привык, и подчинил себе все движения Прокопа. Он ткнул указательным пальцем в Павла.

    — А чего, собственно, хочешь ты? Да ты и сам не знаешь! Нашему поколению не дано идиллий. Мы вползаем в апокалиптические времена, и я не строю себе никаких иллюзий, никаких! Разгромить немцев — это еще не решение. Нынче уже гораздо важнее, что будет после всего этого... Что? Мир, каким мы все его представляем. Не сомневаюсь, что и ты в своих розовых мечтах представляешь его таким, уверяю тебя, иначе я не стал бы с тобою возиться, — мир, в котором еще будет место для человечности, для интеллекта... для красоты, — или новое варварство, чуждое нам. Повторяю: чуждое нашей стране и, может быть, еще более страшное и могущественное, потому что более обоснованное идейно! — Он остыл: перевел дух, усмехнулся меланхолически, и в голосе его зазвучала грустная усталость. — Если б мог человек избирать эпоху, в которой он хотел бы жить... если бы! Тогда я не сидел бы тут с тобою. Нет, я не преувеличиваю, к сожалению! Вот почему — понимаешь теперь? — вот почему уже сейчас надо собирать воедино всех интеллигентных, порядочных людей, учиться понимать... другими словами — вооружаться, готовиться... Об одном прошу тебя — не поддавайся всем этим истрепанным панславистским лозунгам, выброшенным на потребу черни и тупоголовой толпы, всей этой болтовне о братьях-освободителях... Как видишь, я с тобой откровенен... Не воображай, что они спят! Блажен, кто верует... Они уже теперь сбиваются в кучу, чтоб захватить весла...

    — Кто — они?

    Озадаченный прямым вопросом. Прокоп замер на месте, оглянулся.

    — Тебе особенно к лицу выражение грудного младенца.

    Кошка за окном вспрыгнула на крышку мусорного бака, с царственным видом озирая грязный, покрытый сажей мир.

    — Я серьезно.

    — Как видно, ты считаешь мои опасения преувеличенными.

    — Я считаю все это свинством, — сдавленным голосом проговорил Павел. — Ты меня не за того принял.

    — Вижу. И кажется, напрасно говорил так открыто, — вздохнул Прокоп. — Надеюсь, по крайней мере ты будешь держать язык за зубами. Я бы не советовал тебе звонить.

    Павел усмехнулся с отвращением:

    — Да и не о чем...

    Собеседник его уже успел натянуть привычную маску надменного спокойствия. Дурачок, ты меня не можешь оскорбить, — явственно говорило пергаментное лицо. С нарочитой небрежностью Прокоп стал перебирать бумаги на столе, давая понять, что считает аудиенцию оконченной.

    — Не понимаю, впрочем, зачем ты вообще дал себе труд приходить сюда, — сказал он, не поднимая головы.

    Павел, шедший к двери, обернулся:

    — Я тоже.

    Взялся за ручку двери — она была заперта изнутри. К чему? Павел повернул ключ, вырвался на улицу и так хлопнул дверью, что задребезжали стекла.

    Куда теперь? К ребятам? Поговорить бы с кем, выложить все, что на душе... Да кому? Гонзе? Этот еще ближе других, хотя и он...

    Нет, этого словами не выразишь.

    Павел перевернулся на бок, вперил глаза в раскаленную проволоку лампочки; вокруг наслаивалась тишина. Горы тишины! Ее можно было трогать руками. Почему она молчит? Ведь дышала здесь, смеялась, телом своим касалась его — и вот уже лицо ее в нем расплывается, даже не слышит он ее далекий голос, потому что время — самая страшная даль. Почему она не откликается больше?

    На ходу Павел потушил лампу — и настала тьма, в ней он сбежал по гулкой лестнице — сырость подъезда, дверь, широкая, тяжелая дверь, через которую тогда вошла она, и вот улица с шорохом дождя. Павел глубоко вдыхал влажный воздух, подставил дождю лицо, капли нежно постукивали по его векам, он слизывал капли языком с губ.

     Бежать от себя — в этом было неожиданное облегчение; Павел без цели бежал по улицам, и только будка телефона-автомата, вдруг выступившая перед ним из промозглой темноты, остановила его бег.

    Огонек спички метался по густым строчкам телефонной книги. Павел долго прижимался ухом к холодной трубке — никто не отвечал. Еще раз! И когда уж хотел повесить, услышал сквозь писк и потрескивание далекое, едва различимое «алло!».

    — ...Вы слышите меня, Моника?.. Нет, нет, ничего не случилось, не пугайтесь, я не хотел вас отрывать, я только...

    — ...приходите... Нет, что вы, не помешаете, я ждала вашего звонка, честное слово! Все равно не могу спать. Я буду ждать вас в подъезде, давайте скорее...

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 39      Главы: <   10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.