2. ДОГОВОР “МИРА И ЛЮБВИ” - Дипломатия Древней Руси - А.Н. Сахаров - Древняя история - Право на vuzlib.org

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 34      Главы: <   3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13. > 
    загрузка...

    2. ДОГОВОР “МИРА И ЛЮБВИ”

    Византийские источники говорят о том, что по истечении небольшого срока после ухода русской рати из-под Констан­тинополя в город явилось русское посольство. В “Окруж­ном послании” восточным архиепископам патриарх Фотий писал: “Поработив соседние народы и чрез то чрезмерно возгордившись, они (руссы.— А. С.) подняли руку на Ро-мейскую империю. Но теперь и они променяли эллинскую и безбожную веру, в которой  прежде всего содержались, на

     

    чистое христианское учение, вошедши в число подданных нам и друзей, хотя незадолго перед тем грабили нас и обнару­живали необузданную дерзость, и в них возгорелась такая жажда веры и ревность, что они приняли пастыря и с вели­ким тщанием исполняют христианские обряды” . В хронике продолжателя Феофана говорится, что “немного времени спустя посольство их (руссов.— А. С.) прибыло в Царьград с просьбой сделать их (руссов.— А. С.) участниками в свя­том крещении, что и было исполнено” 2.

    Близко к этому излагаются события в написанной в X в. биографии Василия I Македонянина: “И народ россов, воин­ственный и безбожный, посредством щедрых подарков золо­та и серебра и шелковых одежд [император] Василий привлек к переговорам и, заключив с ними мирный договор, убедил [их] сделаться участниками божественного крещения и устро­ил так, что они приняли архиепископа”3. Авторство этой части сочинения продолжателя Феофана приписывается Кон­стантину Багрянородному.

    В дальнейшем факты, изложенные продолжателем Фео­фана, были заимствованы византийскими хронистами XI— XII вв. Скилицей и Зонарой, а от них, вероятно, проникли и на Русь. “Повесть временных лет” молчит об этом дого­воре, но позднейшая Никоновская летопись уже располагает сведениями греческих хронистов. Рассказывая о деяниях князя Аскольда, летописец отметил, что Василий Македоня­нин “сътвори же и мирное устроение съ прежереченными русы, и приложи сихъ на христианство” 4.

    Приведенные нами сведения о договоре Византии и Руси в начале 60-х годов  IX  в.  имеют  богатую  историографию.

    Еще историк XVIII в. М. М. Щербатов отметил, что император Василий I воспользовался заключением мира с Русью для насаждения в русских землях христианства5. Примечательно, что, приняв версию о заключении в это вре­мя договора о мире между Византией и Русью, он отделил содержание  договора  от  факта  христианизации  Руси.

    Г. Эверс заметил, что греки после нападения 860 г. всту­пили в ближайшие сношения с руссами. Впервые подробно изложил историю посольства и крещения Руси Н. М. Карам­зин. Он первым обратил внимание на противоречивость сообщений Фотия и Константина Багрянородного о креще­нии Руси. В “Окружном послании” Фотия определенно гово­рится, что крещение Руси произошло при нем, Фотии, а Константин VII приписывает крещение руссов своему деду Василию I и патриарху Игнатию, который сменил на патри­аршем троне Фотия. Н. М. Карамзин выходит из щекотли­вого положения просто. “Сии два известия,—-пишет он,— не противоречат одно другому. Фотий в 866 г. мог отправить церковных учителей в Киев; Игнатий тоже”6. Ни Эверс, ни Карамзин ни слова не упоминают о мирном договоре Руси с    Византией.    С.    М.    Соловьев,    К.    Н.    Бестужев-Рюмин,

     

    Д. И. Иловайский, М. П. Погодин, С. А. Гедеонов и другие историки XIX в. при всей несхожести их концепций приня­ли на веру сведения византийских источников. Лишь в от­дельных работах дворянских и буржуазных историков и пра­воведов предпринимались попытки аналитически подойти к этим весьма скудным сведениям.

    А. В. Лонгинов высказал предположение, что договор 60-х годов IX в. был не первым, а вторым в истории русско-византийских дипломатических отношений и лишь восстано­вил соглашение, нарушенное войной 860 г. Исходя из дан­ных Ибн-Хордадбе о взимании в Византии с русских купцов десятины за проданные товары, он посчитал поход 860 г. ответной акцией на нарушение Византией торгового догово­ра, открывавшего русским гостям свободный доступ в импе­рию. По его мнению, последующее посольство руссов в Константинополь представляло собой миссию, посланную с целью восстановить старую торговую практику7. Изначаль­ный договор А. В. Лонгинов относил к 30-м годам IX в., ко времени посольства в Константинополь в 838 г.

    Ф. И. Успенский считал, что руссы, напавшие на Визан­тию в 860 г., по возвращении в Киев, между 860 и 867 гг., направили в Константинополь посольство с просьбой при­слать к ним епископа, хотя никаких аргументов в пользу этой версии не привел. М. Д. Приселков предполагал, что существовало два русско-византийских договора о “союзе и дружбе”. Первый он относил к 860 г. и утверждал, что тот не дошел до нас; следы второго, согласно данным византий­ских источников, вели, по его мнению, к 866—867 гг. 8

    Более подробно и аргументированно излагали дореволю­ционные ученые крещение Руси в 60-х годах IX в. Но в данном событии их интересовали в основном вопросы исто-рико-церковного характера: какая Русь крестилась, кто по­слал на Русь епископа — Михаил III и Фотий или сменив­шие их в 867 г. Василий I -Македонянин и Игнатий, кого в этой связи считать святителем Руси и т. п. Лишь попутно касались они политической стороны дела. Причем А. Л. Щлецер, Д. И. Иловайский полагали, что крестилась Русь не Киевская, а Азово-Черноморская. К. Н. Бестужев-Рюмин считал, что именно неудача руссов привела к тому, что Византия заставила креститься Русь. У него крещение воспринимается как определенное унижение потерпевшей поражение Руси, хотя аргументов на этот счет не приводит­ся. А. Пападопуло-Керамевс высказал гипотезу, что креще­ние Руси было осуществлено вскоре после снятия осады, но не усмотрел в этом факте никакой связи с мирными перего­ворами и договором 9.

    Значительное место в разработке истории ранних лет христианства на Руси занимают работы В. А. Пархоменко, Н. Полонской, В. И. Ламанского. Уделяют они внимание и событиям 60-х годов IX в. В. А. Пархоменко связал креще­ние  Руси  с  появлением  в  Северном  Причерноморье  миссионера Кирилла (Константина), и Русь крестилась, по его мнению, не Киевская, а близкая к Херсонесу. Версию о при­частности одного из братьев-миссионеров — Кирилла к кре­щению Руси в 60-х годах IX в. защищал и В. И. Ламанский. Появление Кирилла и Мефодия в Херсонесе в начале января 861 г. он объяснял стремлением Византии через посредство этих миссионеров, больших знатоков и любителей славян­ского языка, привлечь Русь к христианству и тем самым предотвратить дальнейшие нападения русских дружин на владения империи. Миссия была организована патриархом Фотием и после пребывания в Крыму объявилась в землях хазар. Согласно источникам, братья вернулись в Византию осенью 861 г. вместе с хазарским посольством, просившим о крещении. По мнению Ааманского, это было русское посоль­ство, которое просто приняли за хазарское, так как все земли к северу от Византии считались хазарскими. Крещение Руси он связывал с общим процессом христианизации окружавших Византию народов, и в частности с крещением болгар в 864—865 гг.10

    История русско-византийских политических контактов в 60-х годах IX в. нашла отражение и в зарубежной историо­графии. В XIX в. в работах немца Ф. Вилькена и француза А. Куре сообщалось о русском посольстве, направленном в Византию с просьбой о крещении. А. Куре вслед за М. П. Погодиным считал его делом Аскольда. В немногих работах 30—40-х годов XX в., в основном пронизанных ду­хом норманизма, представляют известный интерес лишь конкретные замечания. Так, американский историк Г. Рон-дал вслед за А. В. Лонгиновым считал, что поход 860 г. был предпринят в ответ на нарушение Византией договора о дружбе и торговле, заключенного между Киевом и Констан­тинополем во время миссии 838 г. Он полагал, что руссы сняли осаду после переговоров, в ходе которых они получили большой выкуп и обещали принять христианство, а формаль­ный договор был заключен позднее и подтвердил прежнее соглашение. Рондал отводил Фотию важную роль в обраще­нии Руси в христианство. А. А. Васильев утверждал, что после 860—861 гг. между Византией и Русью был заключен дружественный договор, а может быть и два договора. Одни переговоры проходили в правление Михаила III и патриар­шество Фотия. А. А. Васильев обращает внимание на то, что в ^Окружном послании” Фотий сообщает о крещении Руси сразу же после сведений о крещении Болгарии, что может указать на хронологию первого договора — около 863— 864 гг. Окончательный же мир с Русью был заключен (по данным продолжателя Феофана) уже после убийства Михаи­ла III и смещения Фотия, а значит, первый договор действо­вал недолго. Но А. А. Васильев допускает, что продолжа­тель Феофана мог приписать Василию I честь заключения договора с Русью, между тем как в действительности его мог   заключить   и   Михаил   III.   Связь   между   посольскими переговорами   и  крещением   Руси   А.   А.   Васильев   также   не усматривает' .

    А. А. Васильев — один из немногих, кто попытался выяснить содержание русско-византийского договора 60-х го­дов IX в. Анализируя договор Олега с греками 911 г., он обратил внимание на статью, разрешающую русским слу­жить в византийской армии. Если же учесть, что Константин Багрянородный в “Книге о церемониях” сообщил о действи­ях русского отряда в 700 воинов в составе войск Имерия, отправившихся на Крит в 911—912 гг.13, то становится очевидным, говорит А. А. Васильев, что это разрешение восходит к договору 60-х годов IX в. Кстати, английский историк Д. Бьюри еще в 1912 г. распространил это разре­шение не только на руссов, но и на варягов и англичан. По мнению А. А. Васильева, в “Окружном послании” Фотия прослеживаются отношения “политической дружбы”; к 60-м годам IX в. восходит и разрешение руссам торговать в Константинополе и селиться возле монастыря св. Маманта, отмеченное в договоре Олега с греками под 907 г.

    М. Таубе связал русско-византийский договор, заключен­ный после похода 860 г., с договоренностью в 60-х годах IX в. о крещении Руси и началом обращения Руси в христи­анство. В специальной работе о ранних русских нападениях на Константинополь канадский историк А. Боак указал на заключение в период между 860 г. и началом X в. одного или более мирных договоров Руси с Византией, следы кото­рых он усматривал в разрешении русским гостям торговать в Константинополе, в “начале миссионерских усилий право­славной церкви среди русских, в разрешении русским воинам служить в византийской армии” 15, на что уже обращали внимание Д. Бьюри и А. А. Васильев.

    Ф. Дворник в своих работах о греческих и западных цер­ковных миссиях в земли славян пришел к выводу, что поход 860 г. совершили поднепровские славяне, а не Азово-Черно-морская Русь. Сам поход он рассматривает как звено в цепи событий, когда восточнославянские племена, заняв домини­рующее положение в регионе Днепра — Днестра, вплотную подошли к границам Византии на Нижнем Дунае и вступили в соприкосновение со многими другими сопредельными наро­дами и государствами. Поход Руси вновь заставил визан­тийскую дипломатию искать решение вопроса, как обезопа­сить свои владения в Крыму и возродить связи с Хазарией, куда была послана миссия во главе с Константином-Кирил­лом. С Русью же был заключен мирный договор, который, как полагает Ф. Дворник, искала сама Русь, потерпев пора­жение под стенами Константинополя, что, как мы видели, не соответствует ходу событий. Ф. Дворник считает, что в 860 г. Византия предприняла первую попытку обратить Русь в христианство, которая, по его мнению, была удачной 16.

    Диссонансом даже по отношению к концепциям зарубеж­ных   буржуазных   историков   норманистского   толка   явилось выдвинутое француженкой И. Сорлен положение о том, что вряд ли можно говорить о заключении в то время какого-то дипломатического акта между Византией и Русью, поскольку все источники упоминают только о крещении и лишь один Константин Багрянородный пишет о договоре. Само креще­ние И. Сорлен вслед за В. И. Ламанским связывает с пат­риаршеством Фотия и с посланной им в Причерноморье мис­сией Кирилла и Мефодия 17.

    Особую позицию заняла в этом вопросе Э. Арвейлер.

    Она пришла к выводу, что Константинополь был атакован

    не киевскими, а таврическими руссами. Они же и были хри­

    стианизированы Фотием посредством миссии Кирилла в

    861 г. “Все говорит за то, — писала Арвейлер, — что рус­

    ские-киевляне не имеют никакого отношения к походу на

    Константинополь в 860 г.” 18           J

    В советской историографии вопрос о политических кон­тактах, последовавших за нападением Руси на Константино­поль в 860 г., подробно исследовал М. В. Левченко. Он оп­ределенно считал, что в 60-х годах IX в. имело место “регу­лирование взаимных отношений равноправными договорами” и Византия была вынуждена пойти на эти новые отношения с Русью. Автор не разделял точку зрения тех историков, которые полагали, что крестилась Русь не Поднепровская, а Азово-Черноморская. Вслед за В. И. Ламанским М. В. Лев­ченко высказал мысль, что в Крыму не было значительных русских поселений, а проживавшие там готы, которых визан­тийцы могли ошибочно принять за руссов, были настолько малочисленными, что не могли организовать столь масштаб­ный поход. Христианизацию сопредельных империи народов он рассматривал как государственную линию Византии, на­правленную на превращение бывших противников в союзни­ков и даже политических вассалов '9. Такая политика прово­дилась правительствами как Михаила III, так и Василия I. Вполне доверяя сообщениям Константина Багрянородного относительно христианизации Руси, М. В. Левченко полагал, что новое правительство Василия I — Игнатия успешно про­должало линию, проводимую в этом вопросе Михаилом III — Фотием и проявившуюся в крещении Болгарии в 864— 865 гг. и в начале крещения Руси. Признавая наличие меж­государственного договора Византии и Руси, М. В. Левченко не усматривал непосредственной связи между этим догово­ром и крещением, которое датировал временем после 867 г.

    В. Т. Пашуто считает, что после военных событий 860 г. “вскоре, видимо, был восстановлен мир и скреплен догово­ром”. Затем “при императоре Василии I состоялся обмен посольствами между двумя государствами, был заключен договор “мира и дружбы” и крестилась какая-то часть рус­сов”. Однако эта правильная оценка событий не раскрывает смысла первого и второго договоров, связи договоров и кре­щения. Г. Г. Литаврин отметил, что определенное влияние на правящие круги Руси оказало принятие христианства Болга-^

     

    рией: “Повышение международного авторитета новообращен­ной Болгарии, выгодные торговые отношения с Византией, усиление центральной власти — все это должно было при­влечь внимание правителей Русского государства” 20. В этой характеристике заслуживает внимания стремление показать значение христианизации Руси для государственных интере­сов не только Византин, но и правящих слоев Руси.

    В одной из последних работ на эту тему, принадлежащих перу А. Власто, крещение Руси отнесено ко времени после заключения мирного договора. Однако прямой связи между договором и крещением не установлено и в этом исследо­вании  '.

    Таким образом, сообщения византийских источников о двух крупнейших событиях в истории древней Руси — за­ключении мирного договора между Византией и Русью и кре­щении Руси в 60-х годах IX в.— в основном рассматрива­лись изолированно друг от друга, что, на наш взгляд, не­верно. Нет определенной ясности в отношении хронологии событий, что приводит к весьма различным толкованиям по­литических итогов русского похода 860 г. Нет единства отно­сительно количества политических контактов Византии и Руси того времени: историки называют один и два договора, одно и два крещения; договор (или договоры) 60-х годов IX в. считают и отправной точкой дипломатических отноше­ний двух государств, и продолжением таких отношений, от­крытых еще в 30-х годах IX в. Обращает на себя внимание информативный характер сообщений о событиях, последо­вавших за походом 860 г., что в известной мере объясняет­ся противоречивостью источников. И лишь немногие исто­рики попытались восстановить черты дипломатического акта 60-х годов IX в. Поэтому, несмотря на обширную историо­графию, вопрос о сущности упомянутых в источниках рус­ско-византийских переговоров, последовавших спустя некото­рое время после ухода русской рати из-под Константинополя, и сегодня остается на уровне незавершенной дискуссии. На наш взгляд, он может быть решен не только путем анализа сохранившихся по этой проблеме источников, но и посред­ством сопоставления сведений об этих переговорах, во-пер­вых, с практикой заключения Византийской империей дип­ломатических соглашений с другими “варварскими” государ­ствами и народами во второй половине 1-го тысячелетия н. э. и, во-вторых, с русско-византийскими договорами X в., которые отразили весь ход развития русско-византийских отношений со времени выхода Руси на политическую арену, т. е. с конца VIII — первой половины IX в.

    11осле ухода руссов из-под Константинополя внешнепо­литическое положение империи отнюдь не улучшилось. Ара­бы продолжали теснить византийские войска. В том же 860 г.

    они нанесли новое поражение войскам Михаила III в Малой Азии22.

    Русь была замирена, но отношения двух стран оста­вались неустойчивыми. В аналогичных отношениях с други­ми “варварскими” государствами и народами Византия либо противопоставляла опасному противнику его собственных со­седей, либо пыталась связать его договором “мира и любви”, откупиться ежегодной данью, либо использовала христиани­зацию как средство нейтрализации соперника.

    Что касается первой тенденции, то она, по мнению как отечественных, так и зарубежных историков, применительно к Руси 60-х годов IX в. выразилась в миссии Константина-Кирилла и Мефодия в Хазарию (861 г.). Цель посольства заключалась не столько в миссионерских усилиях братьев, сколько в попытке возродить былой союз с Хазарией и на­править его острие против Руси 23.

    Что касается договора “мира и любви”, то прежде всего необходимо пояснить, какой смысл вкладывается в это по­нятие.

    Со времени древнего Египта и до исследуемого нами IX в. н. э. он означал обычные мирные договорные отноше­ния между государствами. Они могли быть оформлены уст­ным соглашением и сопровождаться определенной процеду­рой и ритуалом, которые использовались государствами в тот период времени. Они могли быть оформлены и письмен­ными договорами. При этом характер соглашения зависел, как правило, от многих моментов: от овладения письмен­ностью участниками соглашения, от важности и масштабно­сти соглашения, от сложившейся к тому времени традиции заключения подобных соглашений обоими партнерами или одним из них и т. д. Эти мирные отношения могли оставать­ся мирно-нейтральными, но могли стать и союзными отно­шениями, т. е. могли дополняться определенными условиями союзного характера. Первый такой известный договор дати­руется 1296 г. до н. э., и заключен он был между египетским фараоном Рамзесом II и хеттским царем Хаттушилем III. В литературе отмечалось, что это было соглашение о союзе и взаимопомощи между Египетским государством и Хеттским

    царством    .

    Однако, подробно разбирая форму и содержание этого древнейшего межгосударственного соглашения, исследователи не обратили внимания на квинтэссенцию договора, которая сформулирована в его первых строках. Договор кроме союз­ных обязательств декларировал состояние “мира и братства на все времена” между обоими государствами, т. е. содержал определенную трактовку характера мирных отношений Егип­та и Хеттского царства. И, уже опираясь на существование этой мирной основы, государства формулировали другие, конкретные статьи соглашения. И не случайно речь “о мире и братстве” идет в начале договора, во введении, которое выполняло отнюдь не формальную роль, а торжественно про-

     

    возглашало основные принципы отношении между двумя дер­жавами. Разумеется, ни о каком подлинном “мире”, “братст­ве” или “любви” в условиях антагонистических, эксплуата­торских обществ не могло быть и речи. В этом смысле данные дипломатические понятия действительно носили чисто фор­мальный характер, тем более что они, как правило, были связаны с такими пунктами соглашений, как уплата граби­тельских даней, территориальные захваты и т. п., но они отражали на какой-то период состояние мирных, дружествен­ных отношений между государствами.

    Значимость понятий “мир”, “братство”, “дружба”, “лю­бовь” для межгосударственных взаимоотношений красной нитью проходит через все известные нам мирные соглаше­ния древности и раннего средневековья. Следует заметить, что ни в исторической, ни в правовой литературе не уделя­лось должного внимания этой формуле мира, неизменно встречающейся как в первых известных нам договорах, так и в политических соглашениях более позднего времени. Она считалась только протокольной, общей, абстрактной. Буржу­азный правовед Д. М. Мейчик, например, характеризовал ее как “общую отвлеченную мысль”. А. В. Лонгинов также счи­тал “предисловия” с уверениями в дружбе и любви лишь “стилистическим приемом”, “обычной дипломатической фор­мулой” 25. Не проявили интереса к этой формуле междуна­родных договоров и советские исследователи, между тем как весь международно-правовой мир древности и раннего сред­невековья держался именно на этом “ките”.

    Практика заключения договоров “мира и любви” или “мира и дружбы”, т. е. мирных договорных отношений меж­ду странами, восходит к традициям древневосточного и гре­ко-римского международного права. Многочисленные дого­воры Византии с Аварским каганатом, Персией, арабами, Болгарским царством, Хазарским каганатом, венграми пока­зывают, что эта мысль сопутствовала всем мирным догово­рам, которые либо восстанавливали прерванные войной от­ношения, либо открывали заново мирный этап в отношениях Византии с соседями26. Причем во многих известных случа­ях факт заключения Византией таких договоров с погранич­ными “варварами” означал политическое признание того или иного “варварского” государства, а дальнейшие отношения империи с ним строились уже на почве этого основного со­глашения, которое и нарушалось военными конфликтами, и возобновлялось, и дополнялось конкретными торговыми и союзными статьями, династическими соглашениями.

    Так, в 558 г., когда Византия заключила первый мир с аварами, их посольство было принято в Константинополе, а греки обязались ежегодно выплачивать каганату дань, т. е. Аварский каганат был признан империей. В 641 г. был за­ключен первый мир с Арабским халифатом, положивший начало дипломатическим отношениям между двумя государ­ствами.   По    миру   678   г.    Византия    признала    государство

    лангобардов,   а  через  несколько  лет  Болгарское   государство во главе с ханом Аспарухом и т. д. 27

    В связи с сюжетом о крещении Руси особого внимания заслуживают условия мира с Болгарией в 864 г., по которому болгары не только получили некоторые территории, но и обя­зались принять от Византии епископа и миссионеров, что предопределило  принятие  Болгарским  царством  новой   религии под эгидой империи    .

    Политическое признание вырвали у Византии по догово­рам 934 и 943 гг. угры. На наш взгляд, эти два договора представляют собой два типа соглашений, поэтому о них целесообразно сказать несколько подробнее. Согласно сооб­щению продолжателя Георгия Амартола, после разорения уграми Фракии в 934 г. и осады Константинополя в стан угров был послан патрикий Феофан для заключения мира, который блестяще справился с трудной задачей: “...се же дивно и разумно их подъиде, яко хотяше, тако и створи”. В 943 г., в период нового нашествия угров на Византию, тот  же  Феофан   вновь   вел   с   ними   переговоры   и   заключил

    мирное соглашение: “...клятвы мирскиа створи с ними” . Эти два договора, по-видимому, не равнозначны. В 934 г. произошло первое нападение угров на Византию (“...первое приидоша угре на Царьград” — в ПВЛ; “...бысь же воина пръваа угръскаа на грекы” — у продолжателя Георгия Амар-, закончившееся первым урегулированием — мирным договором между уграми и Византией. Мир с уграми 934 г. по аналогии с договорами, заключенными с аварами и бол­гарами, по всей вероятности, включал формулу мира и тра­диционные для такого рода соглашений Византии с “варва­рами” пункты о выплате дани, удовлетворении каких-то территориальных претензий и т. п. В 943 г. Феофан лишь сотворил с уграми “клятвы мирскиа”, т. е. восстановил мир­ные отношения, прерванные войной. Основные же принципы этих отношений были определены в первоначальном договоре 934 г.

    Далеко не все 24 договора, которые были заключены между Болгарией и Византией на протяжении VII—X вв. и о которых писал И. Свеньцицкий31, были равнозначными соглашениями. Какая-то их часть действительно представля­ла собой договоры “мира и любви” и заключалась либо пос­ле крупных военных конфликтов, значительно менявших со­отношение сил двух государств, либо в связи со сменой правителей, когда новый хан или император стремились под­твердить прежние соглашения. Но не раз в ходе многочис­ленных войн заключались и миры, подтверждавшие status quo и возвращавшие оба государства к тому состоянию “мира и любви”, которое уже было зафиксировано прежде.

    Знал мирные урегулирования такого рода и автор “По­вести временных лет”. Он упомянул под 858 г. о победо­носном походе на болгар византийского императора Михаи­ла III, который “миръ створи с болгары”. Под 914 г. После рассказа о нападении войск болгарского царя Симеона на Царьград следует запись: “...и сотворивъ миръ и прииде... во своаси”. Под 929 г. (здесь хронология ошибочна: событие относится к 924 г.) вслед за известием об очередном напа­дении болгарских войск на Византию летописец опять запи­сал: “...и створи миръ с Романомъ царемъ” 32.

    Продолжатель Георгия Амартола раскрывает содержание лаконичной летописной формулы “сотворивъ миръ” приме­нительно к переговорам, проведенным сразу же после пре­кращения военных действий в 914 г. “...поручником же миро-любезно приимшемъ, посла Симеона Феодора, магистра своего, беседовати о мире... Симеон же и оба сына его в свою страну обратишася без глашенных грамот о мире рази-дошяся” 33. Таким образом, после прекращения военных дей­ствий в результате переговоров Симеонова посланца с гре­ками был восстановлен мир между воюющими странами, ко­торый возвратил и Болгарию, и Византию к довоенному, мирному состоянию. Здесь не потребовалось каких-то дополнительных соглашений, закрепленных развернутым по­сольским ритуалом, соответствующей документацией. Все обстояло проще: прекращалась война и утверждался мир. Поэтому и не было “глашенных грамот” о мире: восстанав­ливалось хорошо известное обеим сторонам состояние нор­мальных, мирных отношений.

    И во втором случае после долголетнего мира и нападения Симеоновых войск на Константинополь Роман I Лакапин, как пишет византийский хронист, послал к болгарам на пе­реговоры патриарха Николая и видных вельмож, “яко да с ним беседу створити о мире”, т. е. для того, чтобы провес­ти с болгарским царем мирные переговоры. А далее хроника говорит о том, что Симеон явился на переговоры, “помяну мир да створита, целовашеся ибо дроуг дроуга, разидоста-ся”34. Итак, вновь военные действия закончились устными переговорами, восстанавливавшими мирные отношения между двумя государствами. Представители сторон облобызали друг друга в знак мирного соглашения и разошлись. С тех пор в течение почти 40 лет до событий середины 60-х годов IX в., когда Византия разорвала мир с Болгарией, отношения меж­ду двумя странами были мирными. И основывались они на прежних соглашениях “мира и любви”.

    Во всех приведенных случаях договоры носили устный характер и вырабатывались в ходе посольских переговоров', в которых участвовали видные сановники и сами правители. О некоторых из них (с болгарами, уграми) есть сведения, что их заключение сопровождалось определенной процеду­рой— клятвой, поцелуями  заключавших  договор  правителей.

    Так отличались друг от друга перемирия, завершавшие военные действия, от договоров “мира и любви”, которые устанавливали  мирные отношения  между государствами.

    Ценой выплаты “варварским” государствам ежегодной дани,  регулярного задаривания их правителей,  политических и экономических уступок Византии удавалось не только сдер­живать военный натиск сопредельных “варварских” госу­дарств, но и превращать их в союзников, ставить себе на службу их военные силы. Союзные отношения связывали империю, как уже говорилось, с Хазарским каганатом, а в отдельные периоды с государством аваров. Хотя Византии не удалось повести в фарватере своей политики гуннскую державу, а позднее и Болгарию, но договоры с гуннами и болгарами на определенные периоды все же обеспечивали империи спокойствие на ее северо-западных границах35. Те­перь настала очередь Руси.

    При чтении византийских авторов обращают на себя вни­мание два факта, которые не были в полной мере отмечены предшествующей историографией. Во всех без исключения источниках сообщается, во-первых, о заключении в то время между Византией и Русью не нескольких, а одного дипло­матического соглашения и, во-вторых, о крещении как неотъ­емлемом условии именно этого соглашения. Так, в “Окруж­ном послании” Фотий говорит, что руссы “теперь” (следо­вательно, до 867 г., к которому относится “Окружное послание”) поменяли языческую веру на христианскую, “вошедши в число подданных нам36 и друзей, хотя незадол­го перед тем грабили нас и обнаруживали необузданную дерзость... они приняли пастыря и с великим тщанием испол­няют христианские обряды”37. Как видим, Фотий связал превращение руссов в друзей с их крещением, а сам акт превращения руссов в “подданных” и “друзей” описал лишь в нескольких словах, поскольку речь шла, очевидно, о типич­ном договоре о “мире” и “любви”, хорошо известном совре­менникам. В церковном документе вовсе не обязательно было употребление официальной дипломатической терминологии, да и упомянул Фотий об изменении внешнеполитических отношений Византии и Руси лишь попутно, главное для него — это идея о крещении Руси, о благотворной силе хри­стианства.

    Таким образом, уже в этом древнейшем сообщении объ­единяются воедино два события, последовавшие вскоре пос­ле нападения русского войска на Константинополь: договор о “мире и любви” и крещение Руси. Очевидна и хронология этих событий — они произошли до 867 г., в период патриар­шества Фотия, который в “Окружном послании” как бы подводит итог своим усилиям по христианизации окрестных народов: крещение приняли от Византии и болгары, и рус­сы. Фотий говорит о крещении Руси как о факте, который теперь (“в настоящее время”), т. е. в 867 г., уже стал достоя­нием истории. И еще раз Фотий упоминает о времени собы­тий: руссы подняли руку на Ромейскую державу “незадолго” перед тем, как стали “друзьями” империи. Следовательно, заключение договора, крещение Руси, направление к руссам епископа произошли вскоре после ухода руссов из-под Кон­стантинополя. О каких руссах говорит Фотий — о тех ли, что

     

    напали на Константинополь в 860 г., или о каких-то других? Мы полагаем, что речь идет все о том же нападении 860 г.: в “Окружном послании” повторяется лейтмотив проповедей Фотия — негодование по поводу грехопадения греков, допу­стивших руссов к стенам Константинополя. Упоминание о нападении руссов на Византию в “Окружном послании” — результат все того же резонанса событий 860 г., который ощущается в византийских источниках IX—X вв.

    В сообщении продолжателя Феофана вопрос о перегово­рах между Византией и Русью вновь объединяется с идеей крещения Руси, но вводится и новый факт — появление рус­ского посольства в Константинополе, последовавшее за окон­чанием военных действий. Указывается здесь и цель посоль­ства— просьба о крещении, и его хронология—“немного времени спустя” после нападения Руси на Константинополь. Само описание этого нападения у продолжателя Феофана не оставляет сомнения, что речь идет именно о русской атаке в 860 г. О крещении Руси говорится лишь в общих чертах: оно “было исполнено”, а кем, когда — источник об этом умал­чивает. Здесь впервые мы сталкиваемся с фактом, когда само крещение рассматривается в отрыве от посольства с просьбой о крещении, как акт совершенно иной, хотя и свя­занный с содержанием посольских переговоров, проведенных русской миссией в Константинополе.

    Константин Багрянородный, сохраняя общую канву собы­тий, ввел новые детали. Он совершенно определенно упоми­нает о заключении мирного договора между Византией и Русью; указывает на преподношение руссам дорогих подар­ков: золота, серебра, дорогих тканей, которыми Василий I Македонянин склонил их к миру; повторяет и старую версию о принятии Русью христианства как об одном из условий мирного договора: именно во время переговоров Василий I Македонянин убедил русское посольство согласиться на кре­щение Руси и принять архиепископа. Как видим, посольство, переговоры о крещении Руси идут в одном временном ключе, а крещение Руси, посылка на Русь архиепископа — в другом.

    Скилица также объединил договор с соглашением о креще­нии руссов. Он записал, что руссы после ухода на родину от­правили в Константинополь послов и просили о крещении 38.

    Что касается хронологии событий, то византийские авто­ры XI—XII вв. датировали их по формальному признаку — упоминанию Василия I Македонянина — временем правления Василия I, хотя в самом тексте его биографии нет на этот счет прямых указаний, а лишь говорится, что Василий про­вел с руссами переговоры, в ходе которых склонил их к до­говору богатыми подарками и убедил “сделаться участниками божественного крещения”. Был ли он в это время императо­ром или еще оставался соправителем Михаила III, расчи­щающим себе дорогу к единоличной власти,— вопрос далеко не ясный. Сам же акт крещения в биографии, так же как и   в   других   источниках,   отделен   от   факта   переговоров   по

     

    поводу крещения, которое, согласно Константину Багряно­родному, было проведено при патриархе Игнатии.

    Позднейшая Никоновская летопись рассказывает о собы­тиях 60-х годов IX в. лишь в общих чертах, но также упо­минает о заключении Василием I Македонянином “мирного устроения” с руссами и склонении их к христианству.

    Таким образом, все источники совершенно определенно и единодушно отмечают, что после ухода руссов из-под Кон­стантинополя между Византией и Русью был заключен мир­ный договор. Если суммировать сведения о нем у Фотия, продолжателя Феофана и Константина Багрянородного, то есть, на наш взгляд, все основания говорить о заключении типичного договора “мира и любви” с присущими ему атри­бутами. В Константинополе появляется “варварское” — в данном случае русское — посольство; здесь же происходят переговоры между руссами и греками; заключение договора сопровождается обычным в таких случаях преподношением руссам дорогих подарков; в итоге недавние противники им­перии становятся ее друзьями. “Мир и любовь” — вот, по-видимому, та формула, на основе которой отныне будут строиться отношения между Русью и Византией. Спустя 50 с лишним лет отраженный свет этого договора “мира и любви” обнаруживается в договоре Олега с греками 911 г. В нем говорится, что русские послы были направлены Оле­гом в Константинополь к императорам Льву, Александру и Константину “на удержание и на извещение от многих лет межи хрестианы и Русью бывьшюю любовь...”. И далее: Олег собирался “удержати и известити такую любовь, быв­шую межи хрестьяны и Русью многажды”, т. е. в течение многих лет. Таким образом, в договоре 911 г. четко про­сматривается мысль о существовании до событий 907—911гг. мирных отношений между Византией и Русью на уровне международной формулы “мира и любви”, которые восста­навливаются в 907 и 911 г.

    Кроме этой общей формулы мира, лежащей в основе по­литического смысла договора, он определенно включал как одно из конкретных условий крещение Руси. Все византий­ские источники сохранили следы лишь этого договорного условия, и не только сохранили, но и известным образом его интерпретировали. Продолжатель Феофана пишет, что русское посольство само просило греков осуществить кре­щение Руси. Константин Багрянородный, напротив, сообща­ет, что Василий I Македонянин в ходе переговоров убедил руссов креститься. Патриарх Фотий говорит, что руссы сами, без принуждения сменили языческую веру на православную. Однако это сообщение Фотия касается не хода переговоров, а характера самого крещения, осуществленного в процессе общего внешнеполитического урегулирования отношений в более поздние, чем конкретные переговоры, сроки.

    На первый взгляд может показаться, что источники пред­лагают исследователю на выбор две версии о переговорах по поводу крещения, а именно: Константина Багрянородного о том, что византийцы навязали руссам крещение, и продол­жателя Феофана о том, что руссы в ходе переговоров сами требовали от Византии крещения. Но, думается, на самом деле такой альтернативы не существовало. Принятие христи­анства “варварским” государством вовсе не являлось одно­значным актом, который устраивал лишь одну сторону. По­этому мы не разделяем точку зрения тех историков, которые считают, что крещение навязала Руси в результате ее не­удачного похода на Константинополь Византия, которая стремилась таким путем привлечь новое государство к союз­ным отношениям, т. е. мы против односторонней оценки хри­стианизации пограничных народов лишь как средства поли­тического давления империи на эти народы. Д. Оболенский даже писал, что “дипломатическое окружение” Киева (сюда он относил и византийское посольство в Хазарию на исходе 860 г., которое расценивал как попытку организации союза Византии и Хазарии против Руси) было поддержано попыт­ками обратить Русь в христианство . Мы полагаем, что ближе к истине стоят авторы “Истории Византии”, отметив­шие заинтересованность правящих кругов Руси в обращении своего государства в христианство в связи с закономерным ростом в результате крещения международного авторитета христианизирующейся стороны, выгод внешнеторгового и внутриполитического порядка и т. п.

    Обращает на себя внимание тот факт, что на протяже­нии почти полутора веков (IX—X вв.) во всех случаях час­тичной христианизации Руси (независимо от того, была ли она связана с победоносными русскими походами или дости­галась древнерусскими политиками иным путем) она была связана с определенной инициативой и Руси, и Византии в период мирных переговоров с руссами относительно кре­щения.

    И параллельно в каждом из этих случаев в византий­ских церковных кругах создавалась версия о христианиза­ции Руси как акте для руссов вынужденном, как о прояв­лении политического влияния империи и всепобеждающей силы православия. Прослеживается она, как видим, и при описании событий 60-х годов IX в.

    Византийские авторы, разумеется, старались скрыть ис­тинную политическую подоплеку событий, затушевать госу­дарственные интересы Руси в деле христианизации древне­русского государства, скрыть, что для Руси получение кре­щения из рук видных византийских церковных иерархов было делом большого политического престижа. О том, что такой интерес присутствовал в 60-х годах IX в. и со сто­роны Византии, и со стороны Руси, говорят и _слова Кон­стантина Багрянородного о намерении Византии убедить руссов креститься, и сообщение продолжателя Феофана о стремлении руссов принять крещение из рук империи, т. е. каждая   из   договаривавшихся   сторон   хотела   добиться   для

     

    себя в данном вопросе наибольшей политической выгоды. Руссы, вероятно, учитывали и возможность языческой оппо­зиции в своей стране. Поэтому переговоры вокруг этих проб­лем могли быть напряженными, и хотя руссы в дальнейшем, согласно условию договора, приняли архиепископа, но это был лишь первый осторожный шаг, который каждая из сто­рон стремилась сделать с выгодой для себя.

    Мы полагаем, что это условие русско-византийского мир­ного договора 60-х годов IX в. и дошло до нас в глухих фразах византийских авторов, которые, конечно, не раскры­вали всей политической сложности проходивших тогда пере­говоров, хотя текст продолжателя Феофана позволяет судить об их напряженности.

    Условие о христианизации Руси, видимо, не было един­ственным конкретным условием русско-византийского дого­вора. Одним из важнейших условий договоров “мира и люб­ви”, заключаемых Византией с “варварскими” государства­ми, была выплата им ежегодной дани. Такую дань греки платили гуннам, болгарам, аварам, хазарам, и всякий раз неуплата дани вызывала очередной военный конфликт между “варварами” и империей. Хотя мы не располагаем прямыми свидетельствами включения статьи о дани в русско-визан­тийский договор 60-х годов IX в., но косвенно следы этого условия можно усмотреть в сообщении Константина Багря­нородного о том, что Василий I Македонянин склонил рус­сов к переговорам “щедрыми подарками” — золотом, сереб­ром и шелковыми тканями. Разумеется, речь могла идти и об обычном подкупе иностранного посольства, с тем чтобы добиться для империи наиболее выгодных условий мира, и о посольских дарах, которые в византийской да и в миро­вой практике было принято преподносить зарубежным по­сольствам дружественных государств. Но это могла быть и дань, которую греки выплатили руссам за обещание сохра­нять мир. Как показал в своем исследовании Д. В. Айналов, золото, серебро, шелковые ткани неизменно входили в состав дани, уплачиваемой Византией “варварам” за мир и союз­ную помощь 40.

    Следы двух других условий, как верно заметили А. В. Лонгинов, А. А. Васильев, А. Боак и другие истори­ки, прослеживаются в позднейших договорах Руси с грека­ми. Одно из них — договоренность о союзных действиях Руси и Византии.

    Версия о наличии после 860 г. такой договоренности на­ходит подтверждение в факте нападения русского войска на Абесгун между 864 и 884 гг. (годы правления Хасана ибн-Зайда, на владения которого напали руссы), как об этом сообщил Ибн-Исфендийар 41. Ранняя дата этого нападения — 864 г., как видим, стоит в непосредственной близости с та­кими событиями, как заключение русско-византийского до­говора и начало миссионерской деятельности греческой церкви на Руси. Вряд ли руссы отправились бы в столь дальний поход в 70—80-е годы IX в., когда на Руси, как изве­стно по русским летописям, происходила династическая борь­ба за власть, шло подчинение восточнославянских племен Киеву. 60-е годы IX в. наиболее реальная дата этого похода. И если это так, то руссы ударили по закавказским владени­ям Арабского халифата, в то время как арабы вели наступ­ление на империю со стороны Малой Азии.

    Вполне вероятно, что в договоре 60-х годов IX в. нашли отражение условия о местопребывании русских купцов у мо­настыря св. Маманта и некоторые другие условия, повторен­ные впоследствии в договоре Олега с греками в 907 г. На основании сведений Ибн-Хордадбе о взимании с русских куп­цов десятины и “Повести временных лет” о существовании старинной русско-византийской торговли (имеется в виду сюжет легенды об убийстве Олегом Аскольда и Дира, когда Олег и его дружинники прикинулись русскими гостями, иду­щими в Царьград) некоторые историки считали, что договор 60-х годов IX в. восстановил нарушенную нападением 860 г. русско-византийскую торговлю и регламентировал ее42. Мы разделяем эту точку зрения, тем более что от внимания ис­следователей ускользнула одна, на наш взгляд, немаловаж­ная фраза договора 911 г., которая несет в себе отголосок условий соглашения 60-х годов IX в.: “...егда ходим в Грекы или с куплею, или въ солбу” 43. Она говорит о существова­нии между Византией и Русью наряду с “любовью” опреде­ленной системы торговых и дипломатических отношений. “Купля” (торговля) и “солба” (посольство) фигурируют в договоре 911 г. как традиционная практика отношений меж­ду двумя государствами, существовавшая задолго до начала X в. Она могла возникнуть в ходе старинных русско-визан­тийских торговых и дипломатических контактов в течение IX в. По всей вероятности, “купля” и “солба” нашли отра­жение и в договоре 60-х годов IX в. как традиционные для раннего средневековья условия договора о “мире и любви”, который обычно включал свободную торговлю между друже­ственными государствами и обмен посольствами 44.

    Итак, в результате напряженных переговоров состоялось заключение русско-византийского договора, который являл­ся договором “мира и любви” между двумя странами и от­крывал новую страницу в отношениях между ними. Локаль­ные перемирия с византийскими властями в первой полови­не IX в., затем посольство рекогносцировочного характера 838—839 гг., перемирие под стенами Константинополя и, на­конец, первый межгосударственный устный договор 45 — та­ковы этапы развития дипломатических отношений Руси и Византии в IX в.

    Договор 60-х годов IX в. включал, на наш взгляд, как важное политическое положение “мир и любовь”, характер­ное для такого типа договоров, так и конкретные условия о крещении Руси, а возможно, и о выплате руссам ежегод­ной   дани,   разрешении   им   вступать  в   византийскую   армию, торговать на территории империи, посылать в Византию дипломатические миссии. Тот факт, что из всех возможных перечисленных условий этого договора в византийских источ­никах отложились лишь два — пункт о “мире и любви” с Русью, т. е. об установлении между двумя странами мирных отношений, и условие о крещении Руси, по-видимому, не слу­чаен. Именно эти условия можно было трактовать с опре­деленной пользой для византийской политики. Данные усло­вия в тогдашней международной жизни действительно зани­мали видное место, и лишь одни они стояли на уровне крупных международных политических комбинаций своего времени. Остальные условия договора были ординарными для Византии. Она не раз и не два легко включала их в различ­ного рода соглашения с “варварами”, а порой и нарушала, вызывая против себя гнев и новые походы со стороны “вар­варских” государств.

    Однако совсем иное значение имели они для древнерус­ского государства. Если заключение договора “мира и люб­ви” с империей, включавшего соглашение о крещении Руси, а точнее сказать, о готовности допустить на русскую терри­торию православную миссию, имело для Руси огромное политическое значение, небывало подняло престиж древнерус­ского государства и означало своеобразное “дипломатиче­ское признание” древней Руси, то конкретные условия дого­вора могли являть собой уже первые реальные плоды этого признания. Русь все более четко формулировала свои внеш­неполитические и экономические интересы в отношении им­перии, вступала на тернистый путь тогдашней причерномор­ской политики. Поэтому вряд ли можно согласиться с оценкой событий Д. Оболенским, который, согласно своей концепции “византийского сообщества наций”, посчитал, что в резуль­тате этого мирного договора Русь вошла в круг византий­ского сообщества 46.

    Когда был заключен русско-византийский договор? Ка­жется, что Фотий и продолжатель Феофана определенно от­ветили на этот вопрос — вскоре после нашествия 860 г., т. е. при Михаиле III и патриархе Фотии. Но в биографии Василия I именно он объявлен инициатором договора и кре­щения Руси. Соответственно этому разделились, как мы ви­дели, и мнения исследователей: одни считали, что руссы вели переговоры с Михаилом III и Фотием и от них получи­ли крещение; другие, напротив, относили события ко времени после 867 г., когда Василий I Македонянин, убив Михаи­ла III, овладел византийским троном и вскоре отстранил от патриаршества Фотия; третьи полагали, что дело было начато при Михаиле III — Фотии, а продолжено при Васи­лии I — Игнатии.

    Мы поддержали бы первую версию, хотя и понимаем известную гипотетичность аргументации. Во-первых, в дан­ном случае выступает аргумент чисто логического свойства, основанный   на  изучении  тогдашней   международной  практики. Налицо было опасное нашествие, поставившее Византию в трудное положение. После ухода руссов из-под Константи­нополя положение империи легче не стало: арабы теснили византийские войска в Малой Азии; показавшая свою силу Русь могла еще раз нанести удар по византийским владени­ям, так что ее замирение было крайне необходимо. В этих условиях византийское правительство вряд ли стало бы тя­нуть с переговорами до 867 г.

    Во-вторых, договоры такого типа, как правило, заклю­чались по горячим следам событий. Посольства направля­лись либо сразу же после вступления в силу перемирия, либо спустя год-два после окончания военных действий. Так про­ходило заключение мирных договоров после крупных воен­ных кампаний с болгарами и руссами в X в. Поэтому разрыв в семь и более лет представляется нам маловероятным.

    Наконец, следует иметь в виду и характер государствен­ной деятельности непосредственных участников событий. В центре событий 60-х годов IX в. стоит многоопытный и велеречивый Фотий, взявший на себя вместе с эпархом Ни­китой Орифой защиту Константинополя от руссов и вдох­новлявший его жителей на отпор врагу. Блестяще образо­ванный, талантливый и честолюбивый патриарх ко времени нашествия руссов зарекомендовал себя не только как вид­ный церковный деятель, но и как фигура поистине государ­ственная. Дипломатия была той сферой, где Фотий неодно­кратно проявлял свои незаурядные способности 4Г. Не исклю­чено, что Фотий либо участвовал в переговорах с русскими вождями под стенами Константинополя, либо направлял эти переговоры и играл активную роль в последовавшей вскоре за переговорами попытке христианизировать Русь. Во всяком случае, в “Окружном послании” восточным архиепископам Фотий связал со своей деятельностью два крупнейших со­бытия в истории внешнеполитических и миссионерских усилий Византии — крещение Руси и крещение Болгарии, которое произошло одновременно, а может быть и позднее. Вполне возможно, что определенное значение для христиани­зации Руси имела миссия Кирилла и Мефодия в Херсонес и их дальнейшая миссионерская деятельность в Причерно­морье, но судьба крещения руссов решалась не их усилия­ми, а за “столом переговоров” во дворцах Константинополя. Именно здесь рассматривались все политические аспекты этого не столько церковного,  сколько политического акта.

    Но как соотнести с вышеизложенными фактами участие в этих переговорах Василия I Македонянина, который занял императорский престол в 867 г., и деятельность патриарха Игнатия по христианизации Руси? И с какой целью исказил источник (если это так) смысл событий? 48

    По нашему мнению, вовсе не значит, что все факты дея­тельности Василия I, которые описаны у продолжателя Фео­фана, относятся к периоду, когда основатель македонской династии уже стал императором. Еще Макарий заметил, что

     

    при Михаиле III настоящим государем, управлявшим всеми делами империи, был Василий — фаворит, а позднее сопра­витель Михаила III. Василий уже в 860 г. был приближен­ным молодого Михаила. Никоновская летопись даже указы­вает, что в походе против арабов в 860 г., в ходе которого руссы и напали на столицу империи, участвовали одновре-мено и Михаил III, и Василий: “...царем же Михаилу и Ва­силию, отшедшим на агаряны воевати и дошедшимъ Черныа реки...”49. Знаменательно, что летописец назвал фаворита Василия царем, что было явной ошибкой. Но факт необы­чайного возвышения Василия в то время, по-видимому, не требует особых доказательств: он налицо. Василий вполне мог вместе с Фотием провести или даже возглавить перего­воры с руссами и заключить с ними “устроение”, тем более что Михаил III мало занимался в те дни делами государ­ственными и искал утехи в развлечениях и пирах. В даль­нейшем Василию уже в качестве императора пришлось осу­ществлять условия договора, и в частности вместе с Игнатием начать или продолжать христианизацию руссов, которая, конечно, была процессом не единовременным и не однознач­ным. Поэтому, по нашему мнению, нет никакого противоре­чия между хронологией переговоров и крещения в сообще­ниях Фотия и в группе продолжателя Феофана. И тот и другой имеют в виду одни и те же переговоры, один и тот же договор, одно и то же крещение, но проекция поздней­шего источника ложится на деяния Василия I Македонянина, имевшие общегосударственный характер, тогда как Фотий осветил в основном лишь церковную сторону дела.

    Русские летописи не донесли до нас ни единого следа об условиях договора русских князей с греками в 60-х годах IX в., и, по-видимому, не случайно. Счет дипломатическим победам руссов летописцы ведут начиная с Олега, сокру­шившего греков в 907 г., а Аскольда и Дира, видимо совер­шенно продуманно, отодвигают в тень. Эта версия получила отражение и в историографии50. Но, по нашему мнению. именно 860 год стал годом военного триумфа и первого в истории древней Руси перемирия у стен Константинополя, завершившегося принятием внешнеполитического соглашения о “мире и любви” с Византийской империей, которое вклю­чало ряд конкретных статей, и в их числе условие о креще­нии Руси, которое вступило в силу при Михаиле III — Фотии и продолжало действовать при Василии I — Игнатии. Собы­тия 860 г. и последующее заключение русско-византийского договора означали признание Византией нового восточносла­вянского государства, свидетельствовали о несомненном ус­пехе древнерусской дипломатии, которая в середине 60-х го­дов IX в. подняла древнюю Русь на уровень отношений с Византийской империей других “варварских” государств причерноморского и балканского мира.

    Приведенные соображения могут быть использованы в старинном споре с норманистами, утверждавшими, что поход 860 г. был осуществлен варяжскими (или норманскими) на-ходниками, т. е. норманским государством на Днепре, и не имел никакого отношения к созданию восточнославянского государства на Руси.

    В случае с походом 860 г. аргументация в основном сво­дилась к следующему: организация такого похода была не под силу слабому восточнославянскому Киевскому государ­ству; оно было еще не известно Византии, а Фотий, говоря о Руси, имел в виду вовсе не Киевскую, а какую-то иную, скажем Азово-Черноморскую, Русь. “Руссы под Константи­нополем в 860 г., — писал А. Л. Шлецер, — не принадлежат к русской истории”. По его мнению, это был народ “неиз­вестный”, орда “варваров”, “вероятно, народ прибрежный, показавшийся на Западе и исчезнувший”. Летописец просто попал под влияние византийских хроник и, движимый пат­риотическими чувствами, выдал руссов 860 г. за руссов киевских.

    А. Л. Шлецер думал, что это были скорее всего понтий-ские руссы либо шведы конунга Олафа. О варягах, варяго-руссах, “грабительской шайке” и “толпах варягов-руси” 860 г. писали М. П. Погодин, С. М. Соловьев, Н. Полон­ская и др. Одним из вариантов норманистского подхода к событиям 860 г. является точка зрения Е. Е. Голубинского и В. А. Пархоменко о том, что нападение осуществила Русь готская, Азово-Черноморская. Е. Е. Голубинский полагал, что нет оснований говорить в данном случае о князьях киев­ских, так как в противном случае народное предание сохра­нило бы факт их крещения51.

    В западной историографии о норманском характере похо­да! писал М. Таубе, который считал его делом варяго-руссов. А. Стендер-Петерсен полагал, что поход 860 г. вторично после 838—839 гг. продемонстрировал действия шведской Руси на территории славянских земель 52.

    Наиболее активным проводником норманистских взглядов применительно к толкованию событий 860 г. стал в зарубеж­ной буржуазной историографии А. А. Васильев. Продолжая традиции западных исследователей истории норманнов, кото­рые объявляли все русские рейды против Византии варяж­скими (так они называли восточных норманнов), А. А. Ва­сильев рассматривал нападение Руси на Константинополь в 860 г. как одно из норманских вторжений в районы Восточ­ной Европы и Средиземноморья и отстаивал концепцию сильного норманского государственного образования на Днепре, которое подчинило себе окрестные народы и сумело организовать поход на Константинополь. Многое можно бы­ло бы принять в конкретных построениях А. А. Васильева, но все, о чем он пишет, не имеет отношения к истории во­сточнославянского Киевского государства. Для Васильева это — варяжский Киев, сильное варяжское государство, искушенные в воинском деле варяжские вожди    .

    О “скандинавской Руси” под стенами Константинополя в 860 г. пишут на Западе и в наши дни54. Компромиссную позицию в этом вопросе заняли Г. Вернадский, Ф. Дворник,

    A.            Власто.  Так,  они  отмечали,  что поход 860 г.  был  пред­

    принят киевскими славянами, хотя и не отрицали, что Киев­

    ское государство было создано “норманнами”    .

    В защиту славянского характера Киевского государства, осуществившего нападение на Константинополь в 860 г., вы­ступали в дореволюционной отечественной историографии Г.   Эверс,   Макарий,   Д.   И.   Иловайский,   С.   А.   Гедеонов,

    B.            С. Иконников, А. А. Шахматов и др.  Дореволюционные

    историки   обратили  внимание   на   то,   что   Фотий   во   второй

    проповеди говорил о руссах как о народе “безвестном”, а в

    “Окружном  послании” характеризовал их как народ,  “о ко­

    тором  много и  часто говорится”,  и"отмечал  осуществленное

    руссами   объединение   окрестных   племен   (“...   поработив   со­

    седние   народы   и   чрез   то   чрезмерно   возгордившись...”)    .

    Патриарх более или менее точно определил местонахождение

    руссов:   они  вышли  из  “страны  северной”,  живут  вдали  от

    греков, за многими странами, судоходными реками и лишен­

    ными   пристанищ   морями.   Любопытно,   что   несколько  деся­

    тилетий спустя кремонский епископ Лиутпранд в своей “Ис­

    тории”   также  отмечал,   что  руссов  называют   “норманнами”

    “по  месту   их  обитания”57.   Византийские   источники   имено­

    вали нападавших и русью, и скифами, и тавроскифами, т. е.

    точно так же, как называли восточнославянское государство

    византийцы   и   позднее58.   Многие   историки-антинорманисты

    подчеркивали,  что  слова Фотия о  “неизвестном”,  “неимени­

    том” народе нельзя трактовать как конкретную оценку места

    Руси   в   тогдашней   истории,   поскольку   они   были   вызваны

    лишь    стремлением    внушить    константинопольской    пастве

    мысль  о  падении  престижа  империи,   которая  была   вынуж­

    дена терпеть обиды со стороны народа, до той поры не при­

    знанного, “варварского” и т. п.

    В разборе конкретно-исторических сюжетов событий 860 г. советские историки использовали как аргументы доре­волюционной историографии, так и новые убедительные доказательства в поддержку идеи о славянском происхожде­нии Руси 860 г. Б. Д. Греков отметил, что “Русь или скифы рисуются Фотием большим, всем известным народом, за последнее время усилившимся благодаря завоеванию сосед­них племе~н”. На это же обстоятельство обратил внимание и М. В. Левченко. По его мнению, “скифами византийцы в IX в. обычно называли славян”. Вслед за С. А. Гедеоновым он указывал, что Фотий, говоря о руссах как о народе, нахо­дившемся в подчинении другого народа (“поставляемом наравне с рабами”), вероятно, имел в виду зависимость Руси от хазар, которая была ликвидирована в первой половине IX в. в процессе создания древнерусского государства. М. В. Левченко полагал, что в Крыму при наличии грече­ских   “обсервационных   постов”   и   дружественных   Византии

     

    азар  было  невозможно  подготовить  столь  масштабный  по-

                    он  мог   зародиться  только  в  Поднепровье.  В  сторону

    поднепровских славян указывает и местонахождение руссов, данное Фотием. В. Т. Пашуто отметил знание Фотием объе­динительных тенденций на Руси59.

    Почти все историки-антинорманисты отмечали, что Русь была хорошо известна в Византии благодаря военным конф­ликтам первой половины IX в., посольству 838—839 гг. и торговым контактам IX в. О них сообщил автор 60—70-х го­дов IX в. араб Ибн-Хордадбе, который писал, что “царь Рума” берет с русских купцов (“а они вид славян”) торго­вую пошлину — десятину60. В антинорманистской историо­графии обращалось внимание на соответствие описания приема Русью христианского миссионера в 60-х годах IX в., которое приводится в сочинении продолжателя Феофана, “военно-демократическим” порядкам славянского общества. Когда представитель греческой церкви предложил руссам креститься, “князь этого народа, созвав собрание подданных и председательствуя окружавшими его старцами”, поставил вопрос на обсуждение. Для испытания силы православной религии в огонь полетело евангелие, но осталось целым и не­вредимым, и тогда руссы приняли архиепископа. Это очень напоминает зарисовку славянского “военно-демократическо­го” общества 61.

    Отдавая должное ценным наблюдениям, собранным анти­норманистской историографией относительно принадлежно­сти похода 860 г. русской, славянской истории, мы позволим себе заметить, что некоторые весьма важные обстоятельства не нашли еще своего места в разрешении проблемы.

    Так, ускользнула от внимания исследователей характери­стика, данная Фотием войску руссов (“не обученное военно­му искусству и составленное из рабов”). Она также указы­вает на русское племенное ополчение и мало чем напоминает военную организацию норманнов. Нам не известно, что по­нимал Фотий под “рабами”, но эта необученность русской рати, ее необузданная стихия, простодушно-детское выра­жение руссами своего восторга пред стенами потрясенного Константинополя (“всплескали руками, неиствуя в надежде взять царственный град”)62 впечатляюще говорят о том, что Фотий имел в виду не многоопытных воинов-профессиона­лов, а народное ополчение, организующим ядром которого могла быть дружина, состоявшая частично из иноземных элементов.

    Но наиболее важным аргументом в этом споре, на наш взгляд, является дипломатическая практика Руси IX в., ко­торая свидетельствует о том, что под Сурожем и Амастри-Дой, и в 838 г. в Константинополе, и в 860 г. под его стена­ми, когда вождь нападавших (как позднее Олег и Святослав) добивался личного свидания с императором, и во время по­следующих   мирных   переговоров   русского   посольства   в   ви-

    зантийской столице греки имели дело не с норманно-готски-ми “находниками”, не с варяжским государством, а с новым восточнославянским     государством,     вырабатывавшим    свои внешнеполитические стереотипы. С каждым  годом медленно, но неуклонно шло усложнение этой практики:  от перемирий для   обмена   пленными   к   первому   робкому   малочисленному посольству   с  целью   завязать   мирные   контакты   с   великой империей  и  другими  государствами,  затем  дерзкий  удар  по Константинополю, перемирие у его стен, посольство в визан­тийскую столицу, переговоры и заключение договора о “мире и любви” с Византией. В процессе дипломатических контак­тов  с  Византией  Русь  постигала  сложный  дипломатический арсенал   соседних   государств,   и   прежде   всего   самой   импе­рии, и каждому этапу сопутствовала своя практика обращения   части  руссов   в  христианство  как  очевид­ный признак созревания древнерусской государственности, нуждавшейся в монотеи­стической религии. И все это была одна и та же Русь — мужающее восточ­нославянское государство, явные следы которого в VIII—

    IX вв. советская исто­риография прослеживает

    по другим

    многочисленным

    признакам.

     

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 34      Главы: <   3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.