Страница 13 - Женщины Древней Руси - Н.Л. Пушкарева - История Киевской Руси - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 16      Главы: <   8.  9.  10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.

    align=left style='text-align:left'> «А жонки з жонкою присужатъ поле...» (Правовое положение женщины в X-XV вв.)

    Положение женщины в русском феодальном обще­стве X—XV вв. не может быть обрисовано с достаточной полнотой без исследования дееспособности представи­тельниц различных классов и социальных групп в иму­щественно-правовой сфере. Эта проблема не только связана с историей развития древнерусского права в це­лом и семейного в частности, но и помогает найти ответы на такие важнейшие вопросы, как, например, истоки неравноправия женщин, их имущественные права в со­отношении с проблемой феодальной стратификации, сопоставление нормативов древнерусского феодального законодательства и реального социального положения женщин, возможности и широта имущественно-право­вой и социальной самостоятельности представительниц господствующего класса и т. п.

    Права женщин на владение и распоряжение имуществом

    Законодательные нормы, касавшиеся имущественно­го статуса представительниц разных классов и социаль­ных групп и действовавшие в период от Русской Правды (РП) до первого общерусского Судебника, уходят кор­нями в глубокую древность, в эпоху складывания фео­дальных отношений. Первое упоминание о полномочиях женщин на владение определенным имуществом содер­жит уже один из наиболее ранних юридических па­мятников — Договор 911 г. Олега с Византией, утвер­дивший право женщины сохранить за собой часть обще­го с мужем имущества даже в случае, если муж совершил убийство и предстал перед законом: «Аще ли убежить сотворивый убийство, а и жена убившего да

    имееть, толицем же, пребудеть по закону...» Иными словами, в том имуществе, которое получала жена пре­ступника «по закону», имелся и ее собственный выдел, «часть», отдельная от мужниной (ибо в статье речь идет об отдаче «его части», т. е. части мужа, родственникам). Понятие «часть», на которую имела право и которой располагала женщина, вошло в юридический быт вместе с первой кодификацией законов. О ней упоминается в статьях Пространной Правды (ПП) об имущественных правах женщин в семьях смердов, «свободных мужей» и привилегированного сословия '. О том, что и «робы» могли обладать какой-либо собственностью, норматив­ные источники столь раннего времени ничего не сообща­ют.

    Женское имущественное владение, именуемое в РП «частью», вероятно, включало приданое и не входящее в его состав некоторое парафернальное имущество — собственность жены, которой она могла распоряжаться по своему усмотрению. Впоследствии парафернальное имущество жены передавалось мужу только на основе доверенности, а обеспечением добросовестности управ­ления им служила законная ипотека на имуществе мужа в пользу жены 2.

    Существование приданого в древнейший период истории Руси доказано еще в XIX в., хотя и РП, и другие нормативные акты того времени не знают данного тер­мина. «Аже будет сестра в дому, то той задницы (всего наследства.— Н. П.) не имати, но отдадять ю замуж братья, како си могуть»,— говорится в РП. Свидетель­ство летописца («...а завтра приношаху за ней, что вдадуче») указывает на существование такого придано­го еще в древнем обычном праве, что позволяет усом­ниться в правильности утверждения о том, что институт приданого был заимствованием византийских юридиче­ских норм 3. Владение приданым, по РП, присуще людям из среды почти всех классов и социальных групп феодального общества, в том числе и смердам. Сам тер­мин «приданое» появляется в актах не ранее конца XV в. (в Судебнике 1497 г. есть упоминание о «приданом холопе») 4. Первые рядные договоры о назначении при­даного встречаются лишь в середине XVI в. Что касается свидетельств ненормативного характера о назначении приданого, то от рассматриваемого времени (до конца XV в.) их до нас дошло очень мало   .

    Сложнее вопрос о том, владела ли женщина чем-либо

    помимо приданого. О существовании парафернального имущества жены в первом браке нет прямых сведений в русских памятниках. Правда, следует обратить внима­ние на определенное Уставом князя Ярослава взыскание за покражу «свадебного» и «огородного» 6. Первый тер­мин относительно ясен: это то, что получала невеста при свадьбе. «Огородное» — термин менее понятный. Он по-разному написан в различных списках Устава и не объяснен до сих пор 7. Существование в русском юриди­ческом быте брачного сговора (о котором шла речь в гл. II) позволяет предположить, что «сговорное» («огородное») являлось либо одной из составляющих приданого, либо частью или даже самим параферналь-ным имуществом, приносимым женой в дом мужа.

    Более понятной представляется структура «части», которой владела женщина в связи со вторичным замуже­ством («что на ню мужъ възложилъ», «что дал мужь»). По-видимому, это прежде всего то же приданое, по отно­шению к которому древнерусские женщины обладали правом не только владения, но и распоряжения. Иначе было бы необъяснимым появление самостоятельной соб­ственности женщины в браке, а между тем уже Устав князя Владимира считает принципиально возможной «прю между мужем и женою о животе», т. е. спор по поводу имущества. Тот же Устав предполагает возмож­ность конфликта вдовы с братьями, снохой, свекровью и собственными детьми по поводу «живота» 8. Трудно согласиться с тем, что это установление было введено с целью ограничить дееспособность женщин путем пере­дачи вопросов об имуществе в ведение церковной юрис­дикции, действовавшей на основании аналогичных казу­сов в византийских законах, ограничивавших права женщин 9. Предпочтительнее попытаться найти свиде­тельства развития имущественных прав женщин, состо­явших в браке !0. И они имеются.

    Во-первых, тот факт, что кредиторы мужа обращали свое взыскание против жены (как в «Вопрошании Кири-ка»), подтверждает наличие у жены определенного имущества. Во-вторых, в Уставе князя Ярослава муж предстает посягателем на имущество супруги ". В-третьих, ст. 36 Псковской судной грамоты (ПСГ) также свидетельствует о том, что «женка» могла являть­ся истцом в деле взыскания долга по неформальным документам («доскам») 12. В-четвертых, договор Новго­рода с немцами  1269—1270 гг. подчеркнул не только

    отсутствие общности имущества супругов, но и наличие тайной ипотеки на имуществе жены, т.е. невозможность использования ее имущества под залог имущественных сделок мужа. (Материальную ответственность за долги мужа жена несла лишь в случае его смерти, став на­следницей его движимости и недвижимости.) 13

    Отметим, что тенденция имущественной неответ­ственности супруги не сразу утвердилась в русском законодательстве. Несмотря на то что русско-византий­ский договор X в. ввел ее в одну из своих статей, РП (а позже и нормативный акт Смоленского княжества) еще требовала отдачи имущества жены на «разграбле­ние» в случае совершения преступления мужем 14. Одна­ко новгородское право XIII в. вновь возвратилось к системе тайной ипотеки на имуществе жены, т. е. при­знало невозможность его залога, что отвечало экономи­ческим изменениям, связанным с усилением феодализа­ции общества.

    Таким образом, законодательные памятники X — XV вв. дают возможность утверждать, что женщина со­циально свободная, принадлежавшая к привилегирован­ному сословию и выходившая замуж вторично, могла обладать помимо приданого и некоторым параферналь-ным имуществом, которое могло появиться у нее за годы либо супружеской жизни (как следствие свободного распоряжения своим приданым), либо вдовства при выполнении опекунских функций.

    Русская буржуазная наука в целом преуменьшала уровень развития правовой мысли на Руси по сравнению с Западной Европой i5, но ею высказывались весьма убедительные доводы против византийского происхож­дения статей РП и других источников об опеке 1б. О развитости норм опекунского права говорит уже нали­чие в Древней Руси института женского опекунства, которого тогда еще не знало западноевропейское средне­вековье 17. Сходство же институтов опеки в Византии и Древней Руси определялось близостью систем обще­ственно-экономического строя, а не заимствованием правовых норм.

    Рассмотрим эту проблему подробнее. Важно, напри­мер, выяснить: вступала ли вдова автоматически в права умершего супруга по отношению к детям, или же она являлась их опекуном только по закону и эта власть над детьми определялась официальным ее положением? На основании РП можно утверждать, что знатные жен-

    ранее дочь не имела прав ни на какое семейное имуще­ство 24.

    Усиление феодализации общества, преобладание тер­риториального принципа над родовым, рост социального неравенства способствовали развитию процесса приобре­тения знатными женщинами прав на владение и распо­ряжение собственностью. По нормативным актам XI — XII вв. русские женщины предстают владелицами и рас­порядительницами движимого имущества. Основную часть его, как уже отмечалось, составляло приданое в совокупности с парафернальным имуществом. В слу­чае смерти супруга женщины привилегированного со­словия наследовали, получая «часть», и не рассчитыва­ли на осуществление права собственности по отношению ко всему наследству — «заднице», под которой следует понимать непременно всю совокупность движимости и недвижимости семьи.

    Вопрос о понимании структуры «задницы» имеет принципиальное значение, между тем досоветская и со­временная наука мало обращалась к нему. Если под «задницей» понимать только наследуемую вдовой соб­ственность мужа («задница мужня»), то придется согласиться с положением о том, что древнерусские женщины не имели наследственных прав , поскольку РП четко и определенно решает эту проблему: «...а задница ей мужня не надобе». Если же под «задницей» иметь в виду всю совокупность собственности, т. е. при­даное, парафернальное имущество жены, отдельную собственность мужа, совместно нажитую движимость и недвижимость , то нельзя не признать, что женщины в рассматриваемое время уже обладали некоторым кру­гом наследственных прав. Они не были и не могли быть в случае наследования по закону собственницами всего совокупного имущества семьи, хотя и пользовались им до совершеннолетия детей на правах опекунства и систе­мы семейной иерархии.

    Можно даже предположить, что запрещение наследо­вать всю «задницу» и свидетельствует как раз о том, что женщины, становившиеся полновластными хозяйками имущества после смерти супруга, стремились закрепить свои права на все наследство, хотя по закону могли наследовать лишь его часть. Логично предположить, что на втором этапе эволюции имущественных прав наследу­емой частью была только движимость. Во времена РП под  «частью»  разумелась известная  сумма средств27,

    некий выдел на содержание, находившийся в полной собственности женщин. В пропорциональном отноше­нии «часть» матери вряд ли была меньше «части» каждого из детей: если бы существовало неравенство в количественном отношении, оно было бы специально оговорено в законе. Жена же причисляется к первому ряду наследников, ее права оговариваются в первую очередь 28. Лишь в ст. 92 РП идет речь только о детях-десцедентах, во всех остальных упомянута и мать.

    Особый интерес представляет ст. 94 РП, по которой переживший свою жену супруг не получал наслед­ственной доли в имуществе покойной, а только управлял этим имуществом 29. На «часть» первой жены имели пра­во только ее дети, даже если отец передал эту «часть» («възложил») своей второй жене, т. е. мачехе этих детей. Отметим, что в русской буржуазной науке бытова­ла несколько иная точка зрения насчет толкования этой статьи РП. «Из содержания статьи,— писал, например, специалист по истории наследственного права В. А. Ря-зановский,— с большой вероятностью можно вывести заключение, что муж после смерти жены остается главой семьи, владеет и распоряжается имуществом, оставшим­ся после умершей, пожизненно» . Это утверждение справедливо отчасти, ибо трудно согласиться с тем, что ст. 94 РП обосновывает не только право владения иму­ществом жены, но и право распоряжения им. Разница между этими понятиями очевидна. Правом владения «задницей» располагали и женщины на правах опекун­ства, но превратить общее семейное имущество в едино­личную собственность не могли, как и мужья по отноше­нию к женскому парафернальному имуществу. Не слу­чайно при растрате имущества первой жены муж (а в случае его смерти — сводный сын) должен был, как утверждается в некоторых списках РП, возместить убы­ток 31.

    Таким образом, сравнение положения вдовы и вдов­ца в русском законе позволяет говорить о равенстве их прав.

    Еще более интересна ст. 106 РП, устанавливающая наличие у древнерусских женщин не только наслед­ственных прав, но и права женщины в отличие от своего мужа выбирать, кому из детей передать свое наследство. По этой статье предпочтение отдавалось тому, кто проя­вил больше внимания к матери: «...аже и вси сынове ей будут лиси (черствые, «лихие».—Я. П.), а дочери может

    дати, кто ю кормить». Впоследствии это правило было зафиксировано и в ПСГ 32.

    Что касается прав братьев и сестер на этом, втором этапе эволюции имущественных отношений, то они не были одинаковыми. Сестры, например, не получали всего наследства («задницы не имали»), если братья выдавали их замуж. Но если бы дочь вообще не была наследницей, то РП употребила бы именно термин «дочь», а не «сестра» (сравни ст. 90 и 91) 33. Следова­тельно, в принципе дочери являлись наследницами («части», «задницы»), а специальное акцентирование того факта, что сестра при наличии братьев не являлась наследницей, как раз не исключает распространенности в быту наследования имущества дочерьми, а говорит о тех случаях, когда брат являлся старшим в семье и мог заменить родителей.

    Последний, третий этап эволюции имущественных прав знатных женщин — утверждение возможности владения недвижимостью: землей, «отчиной». Этот этап зафиксирован лишь в поздних источниках. Так, суд Пскова, разбирая наследование без завещания («ряда»), т. е. по закону, утверждает, что, если после смерти «кото­рого человека» останется «отчина», жене пользоваться ею пожизненно, если только она не выйдет замуж. Такое же требование предъявляется и к мужу умершей жены, после которой тоже может остаться недвижимое имуще­ство («а у ней останется отчина»!). Доказательства прав знатных женщин на владение недвижимостью (землей) имеются, на наш взгляд, и в тех статьях ПСГ, которые подчеркивают определенные ограничения прав женщин в судебном процессе. Так, в ст. 17 и 18 говорится: «А це­ловать боярину, и житьему, и купцю как за свою землю, так и за женню»; «а позовут боярина, и житьего, и купца в его земле или в женне, ино ему отвечать или ответчика послать в свое место и в женне по тому крестному цело­ванию» 34. Подчеркнутое в данных статьях ограничение процессуальных полномочий женщин в случае судебных тяжб по поводу недвижимости является лишним свиде­тельством законодательного закрепления прав женщин на владение землей.

    В конце XIII в. утверждается правило, касающееся дочерей: они получают часть «имения», «равнаа с бра­тии» 35, и тем самым закрепляются равные права братьев и сестер на недвижимость, хотя Судебник 1497 г. (ст. 60) оставил приоритетное право за братьями. Показательно,

    что в конце XIII в. даже незаконная жена могла пре­тендовать на «прелюбодейную часть» в имуществе умер­шего, чтобы прокормить общих с ним детей, и даже вести тяжбу с его законной женой (и даже с ним самим при его жизни!), требуя  «дати урочнаа чясть на оскуду» 36.

    Таков процесс эволюции приобретения представи­тельницами господствующего класса имущественных, в частности наследственных, прав, который нашел отра­жение в нормативных актах X — XV вв. Само расшире­ние имущественных прав женщин, получение ими прав на владение недвижимой собственностью органически связано с общими экономическими и социально-классо­выми изменениями, характерными для государства, развивающегося по феодальному пути и преодолевшему к началу XVI в.— по крайней мере в праве — рецидивы дофеодальных структур. Представленная условная схе­ма рассматриваемого процесса и хронологически, и по существу отлична от аналогичной, выработанной досо­ветской историко-юридической наукой. Мнение об иму­щественной подчиненности древнерусской женщины своему супругу, схематично обобщенное М. Ф. Влади-мирским-Будановым («до XIV в. имущество жены нахо­дится в собственности мужа, от XIV и по XVII в.— общность имущества и с XVIII в.— раздельность») 37, серьезно корректируется данными самих нормативных актов. Точка зрения буржуазной науки объясняется тем, что она не пыталась дать социально-экономическое обос­нование процессу развития права. Попытке создать иную, более адекватную, приближенную к действитель­ности картину положения русской женщины способ­ствует рассмотрение вопроса об эволюции имуществен­ных прав женщин в X—XV вв. в связи с общими пробле­мами развития феодальной собственности на землю.

    Приобретение и реализация земельной собственности

    Широкие возможности изучить реальное имуще­ственное положение древнерусских женщин предостав­ляют новгородские грамоты на бересте. В них, как и в нормативных документах раннефеодальной эпохи, четко выражен второй этап эволюции владельческих прав женщин — период обладания и пользования дви­жимым имуществом, и прежде всего денежными средствами. Например, новгородская грамота № 228 (XII в.) перечисляет должников, среди которых названа «Ярош-ковая» (жена Ярошки, Ярослава), задолжавшая 9 ре­зан. Грамота № 449 (тоже XII в.) говорит о безы­мянной «дъложьнице»: «...у ней 6 гривен в дъложе-ницъ». Среди грамот, найденных в Старой Руссе (конец XII в.), имеется письмо жены Ивана должнику Фоме, в котором она требует отдачи ей денег за проданную соль, угрожая повышением цены на нее, т. е. ростовщи­ческого процента 38.

    Интересную житейскую ситуацию представляет гра­мота № 531. Суть ее в том, что некая Анна с дочерью (видимо, из мелких феодалов) давала в отсутствие мужа Федора занятые им у некоего Константина деньги в рост, получая с этого немалый доход. Теперь же она вместе с дочерью просит защиты у своего брата Климента от разгневанного мужа и отца. Подобная ситуация (дача одним из супругов без ведома другого денег в долг) не вызвала бы удивления, датируйся грамота XIV — XV вв. Но стратиграфический анализ показал, что находка относится к XII в.! Это свидетельствует о значительной самостоятельности женщин в денежно-ростовщических операциях уже в XII в., о раздельности имущества суп­ругов (доход-то от процентов шел явно в личную соб­ственность женщин, а не в общую семейную — иначе чего бы гневаться мужу Федору?). Женщины-заимо­давцы XII в., как показывают грамоты, проявляли отличную осведомленность о нормах тогдашнего ростов­щичества, зафиксированных еще ПП и позже ПС Г 39.

    Новгородская I летопись сообщает о строительстве церквей знатными женщинами, что предполагало нали­чие у них значительных денежных средств. Среди таких женщин и жительница Новгорода «Жирошкина дъчи» Полюжая Городщиница (XII в.), и «дщи князя Чешь-ского» Мария Всеволодовна, субсидировавшая строи­тельство церкви во Владимире (XII в.). В Ипатьевской летописи можно найти и более ранние свидетельства. Так, Мария (Мстиславна?), жена великого князя Всево­лода, основала Кирилловскую церковь в Киеве (XII в.), где и была похоронена. В Лаврентьевской летописи (XIII в.) упомянуты монастырь Святой Богородицы, «юже бе создала великая княгиня и блаженая Всеволо-жа» (дочь Всеволода III Юрьевича Елена Всеволодовна), и церковь Спаса Преображения в Твери, которую зало­жила Ксения Юрьевна, жена тверского князя Ярослава

    Ярославича. Имеются свидетельства ХШ в. о со­вместном с мужьями и сыновьями основании знатными женщинами монастырей 40. Летопись упоминает о разда­че денежной милостыни монастырям княгиней, женой Святополка Окаянного: «...много раздала богатьство мо­настырем и попом, и убогим...» 41 Неоднократно отмеча­ют летописцы и получение дорогих даров дочерьми от родителей 42.

    Конец XIII в. оставил нам возможность судить о женском движимом имуществе по уникальной рядной грамоте псковичей Тешаты и Якима. Эта грамота — договор о взаимных расчетах в связи с женитьбой Якима на дочери Тешаты. Тешата, судя по этим расчетам,— вдова, приданое за дочерью дает серебром, а взамен берет у дочери (впоследствии — жены Якима) свое монис­то 43. Примеры могут быть умножены. Так, приданое в виде движимости завещал своей дочери Фетинье в XIV в. и Иван Калита: «А что золото княгини моее Оленино; а то есмь дал дочери своей Фетиньи, 14 обручи и оже­релье матери ее, монисто новое, что есмь сковал...» Новгородские берестяные грамоты конца XIII — нача­ла XV в. (№ 129, 293, 328, 358, 363, 389 и др.) также дают исследователю немало свидетельств участия жен­щин в денежных операциях на основе лично им при­надлежавшей движимости. Помимо денег в имуществе женщин называются изба, подклеть. Женщины побогаче могли иметь в Новгороде и собственных людей, и ра­бынь 44.

    Среди актов XV в. встретилась следующая любо­пытная ситуация: некий Мина Васильев сын описывает в купчей на землю сделку с Никоном Филимоновым сыном. В документе говорится: «...а сию землю купил Миня на женни куны, опришьно отца и братии свои». Здесь налицо раздельность денежных средств в семье Мины Васильевича 45. Указание на деньги жены в соче­тании с подчеркнутым «опришьно отца и братии свои» имеет целью сохранить вотчину за женой и лишить в дальнейшем своих родственников права на родовой выкуп.

    Последний этап эволюции имущественных прав жен­щин привилегированного сословия — это свободное рас­поряжение и пользование ими недвижимым имуще­ством. Уже в берестяных грамотах конца XII —XIII в. упоминаются женщины, владевшие недвижимым иму­ществом. Так, по грамоте № 227 (конец XII—XIII в.)

    можно установить, что жена и сын главы большого семейного клана были должны удовлетворить земельные и денежные претензии к ним в связи с кончиной по­следнего. При этом претензии по поводу земельного участка выставляли не только братья покойного, но и (что примечательно!) их жены — Радоковая и Давы-жая. Новгородская грамота № 55 (XIII в.) свидетель­ствует о продаже целого двора в Новгороде женой некоего Фомы, проживавшего в Акосове 46.

    Известно женское землевладение и в княжествах. Уже в XII в. в одном из граффити Софии Киевской упомянута княгиня Всеволожая как покупатель «земли Бояновой», за которую она заплатила «семьсот гривен собольих» 47. По «рукописанию» (завещанию) князя Владимира Васильевича его жена получила: город Коб-рынь «и с людьми, и з данью, како мне даяли», села Городел «и с мытом», Садовое, Сомино, Березовичи (недавно купленное село), монастырь «св. Апостолы». При этом сам князь утверждал: «...а княгини моей, по моем животе, аже восхочеть в черниче пойти, пойдет; аже не восхочеть иш, а како ей любо, мне не воставши смотреть, что кто иметь чинити по моем животе» 48.

    В памятниках XIV—XV вв. число сведений о распо­ряжении земельным имуществом женщинами резко увеличивается. Немало упоминаний о женском владении недвижимостью содержит эпиграфический материал, находящийся в соответствии с уже рассмотренными нормами ПСГ. Это и завещание некой Фетиньи, жившей в середине XIV — начале XV в. (грамота № 28), и заве­щательное письмо некой Орины, внучки Юрия Онцыфо-ровича, «приказавшей» свои земли Колмову монастырю, и грамота № 474 — жалоба одного из новгородцев про­тив захвата пашни («оралици»), принадлежавшей его жене, которая этим неблаговидным поступком «зоби-жена». В грамоте № 474 отчетливо отразилась раз­дельность имущества супругов, зафиксированная ст. 94 ПП 49.

    Среди грамот XV в. наиболее известна жалоба Анне от Микифора, которого не признали хозяином купленно­го им у Анны участка: «Поклоно Ань от Микифора з Дорофеева жеребея. Что еси дала пожню в Быковщине, то Шеюга отнимает, другую — Осипко. Землици мало, а пожни отъимают...» В грамоте № 307 к «оспоже На-стасеи Михайловне» обращаются «хрестьяне» ее де­ревни   с   жалобой   на   лиц   судебной   администрации,

    опечатавших их имущество по «лживым рукописани-ям». В грамоте № 53 некая Мария заключает купчую на покос сена. Документ № 580 представляет собой «руко­писание» владелицы земли в «Здарвею» Ульяны в поль­зу двух ее сыновей 50

    Новгородские грамоты на бересте — это в основном бытовая, житейская переписка. Юридическая сторона ситуаций, отчетливо показанных новгородскими бере­стяными грамотами, может быть обоснована актовым материалом XIII—XV вв., подтверждающим дееспособ­ность представительниц привилегированного сословия как в передаче во владение, продаже, так и в приобрете­нии недвижимой собственности. Явления, которые нам предстоит наблюдать, возможно, уходят корнями в боль­шую древность, ибо частный акт возник на Руси сравни­тельно поздно, а сравнительно ранних по времени создания актов дошло до нас совсем немного.

    Акты дарения частной недвижимой собственности, совершенные самими женщинами из привилегирован­ных социальных групп, нашли отражение в грамотах, носящих наименование «данные» и «вкладные». В ком­плексе документов, связанных с реализацией женщина­ми права собственности на недвижимость (около 400 опубликованных и найденных в архивах актов), эти грамоты преобладают. В данных и вкладных грамотах нами выявлено 107 дарений и 8 указаний о вкладах. Абсолютное большинство данных и вкладных грамот относится к XV в., лишь три — к XIV в.51 Наиболее ранними следует считать данную Оксиньи, дочери Фомы Васильева, жены Григория Остафьева, архимандриту Чудова монастыря Иоакиму на пустошь Шугаровскую, близ реки Каширки (1381 г.), а также вкладную Иулиа-нии, жены великого князя Ольгерда, Успенской церкви в Озерищах (1377 г.) 52. Акты дарения чаще всего со­вершались знатными женщинами в пользу монастырей. Однако имеется ряд пожалований и частным лицам. Так, Ирина Ольгова подарила своему зятю Тимофею Алек­сандровичу (Синему) село Марьинское в Костромском уезде, а княгиня Марья, жена Семена Александровича Олеска, оформила данную на боярина Даниила Русано-вича. Есть и другие аналогичные упоминания 53.

    При исследовании актов дарения земли женщина­ми — данных и вкладных грамот в пользу монасты­рей 54 — немаловажным вопросом является определение частоты   самостоятельных   процессуальных   действий

    женщин. Рассматриваемая с точки зрения определения субъекта, совершившего акт дарения, совокупность гра­мот (104) распадается на три группы актов: 1. Дарения во исполнение воли умерших мужей или других род­ственников мужского пола, например свекра (29). 2. Со­вместные с мужем, отцом и родственниками мужского пола дарения (24). 3. Самостоятельные действия жен­щин (51 грамота). Тот факт, что последняя группа включает половину всех грамот данного комплекса,— серьезный аргумент в пользу распространенности про­цессуальных действий женщин, не зависимых от других членов семьи. Однако и наличие большого числа дар­ственных, составленных «по приказу», «по благослове­нию» родственников, и прежде всего мужей (27 %), не может служить аргументом в пользу тезиса о несамосто­ятельности женщин и их недееспособности. Составление таких грамот было вызвано, вероятно, тем, что вдова становилась распорядительницей и управительницей всего оставшегося после смерти мужа хозяйства, подчас разоренного. Нередко женщины, как далее увидим, были вынуждены передавать имения своих мужей за их же долги.

    Примечательно, что некоторые из дошедших от XV в. документов отразили и альтернативные ситуации, когда муж «дает» недвижимость «по слову» жены. Например, некий Иван Дмитриевич передал в мона­стырь село Перцово «по Евдокеину слову Даниловой жены». В грамотах первой группы имеются три упоми­нания о передаче женщинами земли в пользу монасты­рей «по приказу» матери или свекрови. В двух из них исполнительницей воли умершей является Мария Бо­ровская, в третьей — Елена Кормилицына дарит одну из трех деревень, полученных от матери 55.

    Небезынтересна и вторая группа актов, являющихся совместными дарениями (24): с мужьями — 8, с сыновь­ями — 11, с мужем и детьми (в том числе и с дочерь­ми) — 3, с матерью — 2. Определенное распространение имели, по-видимому, и совместные дарения отца и мате­ри своим детям 56. Формально добровольный акт дарения в действительности оказывался результатом длительных предшествующих экономических отношений между зе­мельными собственниками — участниками сделки. На­пример, одна из вкладчиц, Акулина (Голтяева?), со­вершая с сыном акт дарения недвижимости в Переяслав­ском уезде, обусловливает свои действия обязательством

    со стороны монастыря уплатить долги своего мужа «Ондрея» на сторону — «десять рублев... Марье Федоро­ве с тое земли». В другой грамоте дарение монастырю — скрытая уплата долга ему. Некоторые вкладчицы, на­пример Анастасия (Саларева) и княгиня Евдокия, жена князя Дмитрия Ивановича Донского, ставят усло­вие, запрещающее отчуждение кому-либо, кроме них самих, подаренных монастырю земель («а будет им те села продати, и им мимо меня, Настасьи, тех сел не продати») 5'. Подобное условие, затрудняющее мобили­зацию земельной собственности монастырем, рисует женщин дальновидными политиками в области экономи­ки феодального хозяйства: они, по-видимому, предус­матривали возможность «распыления» семейной вотчи­ны «при животе» и после смерти вкладчицы и хотели это предотвратить. В то же время перед нами достаточно распространенная клаузула, встречающаяся отнюдь не только в  «женских» актах.

    В рассмотренной совокупности документов о дарени­ях недвижимости знатными женщинами 11 пожалова­ний сделали духовные лица: монахиня, старицы, черни­цы, инокини; 1 — «посадница» Марфа Борецкая, 3 —  I боярыни, 25 — княгини и великие княгини. В тексте остальных грамот (64) нет упоминаний о социально-классовой принадлежности вкладчиц, но косвенные дан­ные позволяют установить, что они либо княгини, либо своеземицы (если грамоты новгородско-псковского про­исхождения) 58.

    Примыкающая к группе данных и вкладных группа жалованных грамот представляет интерес с двух точек зрения. С одной стороны, жалованные грамоты являются ценным источником по истории иммунитета и помогают воссоздать картину судебно-фискальных прав привиле­гированных владелиц земли, ибо, как указывал К. Маркс, в феодальную эпоху высшая власть в суде была атрибутом земельной собственности 59. С другой стороны, жалованные грамоты (в том числе жалован-ные-данные-тарханные и жалованные-данные-льгот-ные), закреплявшие разными путями переход недвижи­мости во владение феодалов, так же как и обычные, вкладные, характеризуют правомочность женщин в об­ласти передачи (во владение, в пользование, в соб­ственность) земельных владений. Среди 67 рассмотрен­ных грамот60 такие грамоты (24) составляют около 36 %. Две из них являются совместными с мужьями

    пожалованиями сел (данными) 61. Остальные представ­ляют собой самостоятельные дарения монастырям дере­вень (2), сел (9), монастыря (3), пожень (2), волости (1), двора в городе (1), пустошей (1), леса (1), участка земли (1). Пожалование волоцкой княгини Иулиании Михайловны именно светскому лицу и к тому же жен­щине — Ульяне Баламутовой с сыном б2 — единствен­ное в своем роде, хотя в грамотах другого рода встреча­ются упоминания о родственных дарениях женщины женщине 63. Причинами заключения сделки примеча­тельна жалованная грамота жены волоцкого князя Бо­риса Васильевича («княгини Борисовой»), которая, как и упомянутая вкладчица Акулина (Голтяева?), переда­ла недвижимость монастырю с обязательством выплаты им «княгине Борисовой» — Ульяне Михайловне всех пошлин и 4 руб. своего долга 64.

    Небезынтересно обратить внимание на персонифици­рованную атрибуцию жалованных грамот, составленных женщинами. В отличие от данных все жалованные грамоты, которыми мы располагаем, исходят от княгинь (14) и великих княгинь (53), причем большинство (37) из них — от великой княгини Марии Ярославны, а 9 со­ставлены «по приказу великие княгини Софьи». Кро­ме того, мы располагаем 10 грамотами самой Софьи Витовтовны.

    Объем прав вдовствующих великих княгинь на не­движимость определяется обычно в духовных грамотах их мужей (примером могут служить духовные Дмитрия Донского, Василия Дмитриевича, Василия Васильевича). Каждая великая княгиня получала со смертью супруга во владение удел — часть великокняжеской, государ­ственной территории. От него принципиально отлична феодальная собственность великих княгинь, о которой духовные грамоты говорят: «А в прикупах и примыслах вольна: кому восхочет дати, ино тому и дасть» 65. Акты дарения и передачи недвижимости монастырям свиде­тельствуют о значительных «примыслах» и «прикупах» княгинь, которыми они свободно распоряжались. Пре­обладание дарственных, исходящих от женщин самого высокого социального ранга, объясняется не только их положением в обществе, но и наличием у них значитель­ных (по сравнению с другими женщинами привилегиро­ванного сословия) денежных средств.

    Значительную группу актов, связанных с продажей земельных владений женщинами, представляют 33 куп-

    чие грамоты 66. Судя по этим грамотам, продажа недви­жимости женщинами светским лицам — явление более распространенное, чем пожалования им (20 актов из 33). Ранний случай возмездной передачи недвижимости именно женщиной — продажа Анной Радивонковой не­коему Петру Радцеовскому своей «деднины» и «вотни-ны» в 1359 г

    Среди названных 33 актов лишь в двух упомянута продажа земли вдовой. Однако факт относительно боль­шого числа документов (11), где в качестве субъектов сделки упомянуты матери с детьми, предполагает, что подобные совместные сделки делались вдовыми женщи­нами. Подтверждает правильность этого вывода и нали­чие среди актов продажи недвижимости случаев вы­нужденной передачи земельной собственности: в одном варианте — за долги мужа, в другом — за долги мужа и «деверня сына» 68. Необычна и единственна в своем роде продажа села Кириллова Волняницкого сестрами Феодосией, Татьяной и Евдокией Яковлевыми 69. Рас­сматриваемые грамоты отразили 5 совместных возмезд­ных передач супругов, 11 самостоятельных продаж замужними женщинами; 3 акта говорят о сделках, за­ключенных женщинами — духовными лицами (в одном случае черницей Марфой, причем землю ей «отводил Семен вместо матери своей Марфы» 70). При отводе зе­мель лишь в одном случае из 33 «ялася Василиса сама», еще в одном — супруги вместе, в остальных — специ­ально оговоренные в акте люди 7|.

    Следует отметить такую форму возмездной передачи (недвижимости, как «дача в куплю», предполагающая уплату за землю некоторой суммы, по-видимому мень­шей ее действительной стоимости. Покупка такого рода позволяла женщине — продавцу недвижимости владеть проданной землей «до живота» с потерей права на распо­ряжение проданным имуществом. Примером может слу­жить приписная  грамота к духовной  великого князя Василия Васильевича: «...что ми дала Настасья Федоро­ва Андреевича... а держати ей за собою до своего живота, да что ми дала ее Орина Олексеева, жена Игнатьевича, свои села на реце... в куплю же до своего жизота... А кня­гини моя по моим купчим грамотам отдаст им цену за те

    села по их душе, взяти...» 72

    кому они прикажут опосле живота

    Интересную ситуацию рисует и новгородская купчая XV в.:   «Се купил Филипеи Семеновиць у Ульяне, у

    своей жены, и у ее зятя, у Нафлока, и у его жены Марьи землю Сенькинскую... и двор за рекою... и дал им на ней Филипеи два рубли да овцу пополонка... А купил себе в одерень и своим детям» 73. Эта купчая свидетельствует о раздельности собственности супругов в семье, и ее появление можно объяснить, если предположить, что покупателем в этой сделке был супруг Ульяны во втором ее браке. Не случайно в числе продавцов «земли Сень-кинской» упомянута Марья, названная женой зятя Ульяны. Будь эта Марья общей дочерью Ульяны и Фи­липпа Семеновича — зять Нафлок приходился бы зятем и покупателю. Между тем в грамоте подчеркнуто, что он лишь «ее зять». Совместность сделки Ульяны с зятем и дочерью убеждает в правильности предположения, что первого мужа Ульяны уже не было в живых и доставши­еся от него дочери с зятем и вдове земли продавались в новую семью Ульяны — Филиппу Семеновичу. Воз­можно, отец Марьи оставил ей эту вотчину в качестве приданого, но при жизни матери (Ульяны) дочь — даже замужняя — не имела права ею распоряжаться. Род­ственные продажи в целом не являлись редкостью, продавцами в них часто выступали свекровь или теща 74 Видимо, у Филиппа Семеновича были и свои дети от другого брака, ведь землю он покупал не только себе, но и им «в одерень». Таким образом, эта новгородская купчая иллюстрирует упомянутую ст. 94 РП о правах на «отчину» наследников от разных браков.

    Купчие, отразившие продажу недвижимости женщи­нами, свидетельствуют о разнообразии правовых норм, в которых проявлялась мобилизация земельной соб­ственности, а это в свою очередь важный аргумент в пользу развитости феодального базиса и его надстрой­ки. Один из актов, где речь идет об «уступке» игуменьей суздальского Александровского монастыря Ириной Спа-со-Евфимьеву монастырю ржаной и овсяной нив, рисует картину обусловленной продажи: Ирина передавала земли монастырю, который был обязан «давати» ей «на всякий год за те нивы по двадцети четвертей ржи, да... овса, да по пяти ведер рыб соленых». Срок истечения условий купчей (выплаты оброка) в тексте не указан («на всякий год»). Возможно, если бы это условие было для игуменьи Ирины пожизненным, оно в грамоте было бы оговорено, как это сделано в купчей Андриана Федо­рова у Фетиньи Воронцовой: «...до своего живота». На сложные экономические отношения между земельными

    собственниками (среди которых и полноправная жен­щина!) указывает акт 1440 г. из архива Троице-Сергиева монастыря: князь Дмитрий Юрьевич Красный купил у Фетиньи, жены Ивана Юрьевича, «селцо Воробьев-ское», но он его «дал Фетиньи жити и с деревнями до ей живота» 75. Такая продажа ставила жену Ивана Юрьеви­ча в выгодное для нее положение: получив «триста рублев московьским серебром да шюбу кунью попол-нка», она имела возможность пожизненно пользоваться проданной землей.

    Поиск ранних свидетельств эволюции имуществен­ных прав знатных женщин в эпиграфическом материале привел к выводу, что большинство документов такого рода (10 из 33 купчих) — новгородско-псковского про­исхождения, т. е. относится к Северо-Западу Руси, где развитие товарно-денежных отношений, не нарушенное ордынским вторжением, было особенно интенсивным. Правда, при этом следует учитывать и худшую сохран­ность источников в Центральной Руси. В развитии феодального права важную роль играл и внешний фак­тор — соседство с теми русскими землями, которые тогда оказались под властью Литвы. Это способствовало завершению имманентно идущих процессов, ибо право Северо-Западной Руси развивалось во взаимодействии с эволюцией права польско-литовского 76. Вот почему обнаруживается немало аналогий как в формуляре куп­чих, так и в самих ситуациях, отразившихся в доку­ментах о продаже женщинами земельной собственности, в западнорусских землях и на территориях Малопольши и Литвы 77.

    Если считать доказанной дееспособность женщин привилегированного сословия в заключении актов даре­ния и продажи недвижимости в XIII—XVbb., to можно с очевидностью предположить, что в то время женщины свободно совершали также обмен и раздел земельной собственности, хотя документов, отражающих сделки такого рода, совершенные женщинами, значительно меньше, чем данных, жалованных и купчих. Так, в рас­поряжении исследователя 9 грамот об обмене и 5 раз­дельных 78, причем наиболее раннее упоминание об обмене соответствует во временном отношении появле­нию актов продажи и пожалования (псковская грамота второй половины XIV в. 79). В документах встречаются случаи обмена «окладом на оклад», доплаты женщинами некоторой суммы за полученные в результате обмена

    земли. Например, М. Росовая за полученное ею имение в «Червоной Руси» — село Куропатники доплатила «40 копъ» (грошей) 80. В четырех актах сделка соверша­ется женщиной самостоятельно, в одном — совместно с мужем, в трех — с детьми. Есть два акта со сделками между родственниками: Андрей Дмитриевич менялся землями с матерью, а Василий Дмитриевич выменял у матери села в Юрьеве. Подобные сделки были доста­точно распространенными, ибо являлись одним из спосо­бов «округления» разбросанных владений 8|. Достаточно вспомнить дельные (раздельные) грамоты, где в таких сделках участвовали женщины (6 документов), чтобы убедиться, что случаев обменно-раздельных операций между родственниками (и женщинами в их числе) было немало 82.

    К вопросу о дееспособности женщин в области сбыта имущества относится и реализация их права на заклад и залог недвижимости, ибо женщины привилегирован­ного сословия, несомненно, обладали этим правом. Так, в одном из документов некая Офимья, Стефанова жена, закладывает свою «отчину» на Русском Севере Феодо­сию Никитину сыну; в другом — княгиня Ирина, жена князя Семена Ивановича, участвует в аналогичной опе­рации с землями в Дмитровском уезде. Ряд актов свидетельствует о подобных действиях женщин на тер­ритории западнорусских земель 83. В тексте этих доку­ментов не содержится никаких ограничений прав женщин на заклад принадлежащих им земель; лишь в одном акте упомянуто согласие мужа на совершение сделки 84.

    Рассмотренный материал об участии женщин в даре­нии, продаже, обмене, залоге недвижимой собственности подтверждает правомочность представительниц господ­ствующего класса в имущественной сфере (см. Прил., табл. 1).

    Вопрос о правомочности и дееспособности женщин привилегированного сословия охватывает и область при­обретения недвижимого имущества в его основных фор­мах: получение в дар (безвозмездное приобретение), купля и получение в качестве приданого или наследства.

    Документов, отражающих акт пожалования (или дарения) женщинам, немного (16) 85. В общей сово­купности жалованных и данных грамот акты о дарении светским, частным лицам составляют незначительную часть. Один из наиболее ранних актов подобного рода —

    данная Мавре Корякиной на Узменские пожни в Бе­жецком Верхе 40-х годов XV в. (если не считать косвен­ное указание о пожаловании женщине в одной из духовных) 88. Среди грамот, упоминающих женщин, которым сделаны родственные пожалования, в двух получателями являются игуменьи, а три представляют родственные дарения: в одном случае — отца, в дру­гом — супругов своим дочерям, в третьем — свекрови невестке. Среди родственных дарений примечательна передача Есипом Пикиным половины деревни Талицкой во владение «до живота» жене без права распоряжения: после ее смерти эти земли надлежало отдать монасты­рю 87. Остальные документы отражают вассальные отно­шения между землевладельцами и женщинами-соб­ственницами.

    Мало дошло до нас актов, отражающих покупку земельной собственности женщинами, хотя первое упо­минание о таких действиях женщин относится к началу XIV в.88 Пока известно 14 таких свидетельств89. Ни в одной из дошедших до нас купчих грамот (4) не упоми­нается как обязательное условие согласие мужа или родственников по мужской линии на заключение сделки, которое было непременным по польско-литовским зако­нам . Покупки совершались на собственные деньги женщин («на женни куны»). «...Дала есмя ему на той трети... земли... пять рублев да пополонка вол. А купила есми ту землю себе и своим детем впрок без выкупа,..» — свидетельствует Елена Жабина. Варвара, жена Герваса, перекупила у мужа за сто гривен села Толмачи и Журко-во. Княгиня Иулиания купила у сына «селце Михайлов-ское». Треть всех свидетельств о покупке земель женщи­нами связана с именами великих княгинь и приобрете­ниями комплексов близлежащих к их уделам земель 91.

    Наиболее распространенным способом приобретения недвижимой собственности женщинами было получение ее в приданое и наследование по отцу, мужу и другим членам семьи. Незамужняя женщина, пока был жив отец, находилась в материальной и личной зависимости от него и имела ограниченные имущественные права не только на распоряжение, но и на владение недвижимо­стью. После смерти отца, а тем более обоих родителей происходили существенные изменения, касавшиеся по­лучения женщинами части оставшейся после родителей недвижимой собственности.

    Рассмотренные формы реализации и приобретения

    земли женщинами не привлекали к себе специального внимания. Вопросы, связанные с получением в приданое недвижимости представительницами господствующего класса, получили некоторое отражение в работах буржу­азных историков и правоведов, которые исходили в ос­новном из свидетельств более позднего времени (XVI в.). В досоветской историографии утвердилось однознач­ное мнение относительно прав на приданое в виде недвижимой собственности: приданое в лучшем случае «составляло собственность семьи, будучи назначено на удовлетворение материальных ее потребностей». Под этим подразумевались собственность мужа на женино приданое и право распоряжения им 92.

    Чтобы определить возможно точнее широту прав женщин на свое приданое, необходимо выяснить: кто пользовался приданым, каковы были пределы этого пользования, а также судьбу приданого после брака. Для этого обратимся к актовому материалу XIV — XV вв., ибо самое раннее и уникальное свидетельство — рядная Тешаты и Якима середины XIII в.— не дает ответа на поставленные вопросы.

    В нашем распоряжении имеется 21 документ, прямо или косвенно отражающий акт получения приданого или пользования им 93, причем в 12 случаях упоминание о приданом встречается в духовных грамотах. В четырех из них дочери приобретали по завещанию родителя не часть земельной вотчины, а лишь «приданых людей» и движимость. В двух случаях причина подобного явле­ния кроется, по-видимому, в малолетстве дочерей, когда выдача их замуж — дело далекого будущего и забота оставшихся в живых родственников: «А дочерь мою Овдотью жена моя и мои дети дадут замуж изобчя...» В третьем случае — в духовной троицкого чернеца Вас-сиана Уварова — все родственники, в том числе и сы­новья, получали лишь движимое наследство. В четвер­том же дочь завещателя была уже замужней, и часть отцовской «отчины» получал ее муж, которому, кстати, завещатель «приказывал» и жену свою вместе с другими детьми 94.

    Имеется еще одна грамота, в которой упоминается приданое в форме движимости: волоцкий князь Иван Борисович сообщал в своей духовной, что он «истерял» приданое своей «сестрични» (племянницы), в котором были «платья и суды», и за эту оплошность завещает ей некоторую движимость. Поскольку в грамоте речь идет

    о племяннице, а не о дочери и к тому же само упомина­ние косвенное (быть может, «сестричня» располагала и «придаными» землями?), то на основании этого доку­мента нельзя предполагать какое-либо ущемление прав дочерей при получении наследства95. Тот факт, что в большинстве случаев приданое в форме движимого имущества получали сами дочери, а не только их мужья, не может вызывать сомнения. В перечне завещаемого дочерям движимого имущества значительную часть со­ставляют женские вещи: украшения, шубы, «чепи» из драгоценных металлов (при замужестве великих кня­гинь, начиная со свадьбы дочери Ивана III Елены, составлялись специальные описи царского придано­го96). Полученные в качестве приданого денежные средства   использовались   для   земельных   приобретеНИИ      .

    В то время как западные современницы древнерус­ских женщин получали приданое чаще всего в виде денег, движимости 98, в русских документах содержится немало примеров получения в качестве приданого недви­жимой собственности. «Придаными» землями в актах названы село Елизаровское Олены, жены Андрея Ми­хайловича Плещеева; деревня Задешинская, которую Мавра Корякина передала монастырю; деревня Болдин-ская Мавры Румянцевой, отданная ею по завещанию сыновьям Василию и Долмату; деревня Ворохобьино, данная в «придании» дочери Ульяне троицким старцем Феогностом 99. В других грамотах передаваемые по заве­щанию дочерям земельные массивы, хотя и не названы прямо «придаными», являлись тем не менее таковыми. Прежде всего это земли, упоминаемые в духовных знат­ных женщин как принадлежащая именно им собствен­ность, отличная по характеру от «примыслов» и «прику­пов» 100. Потенциально «придаными» землями можно назвать и такие, которые упоминаются в духовных как будущее приданое дочерей: «А что волости за княгинею за Ульяною, ис тых волостии дети мои... дадут дчери ее Сурожик, село Лучиньское...» Или в другом акте: «...тщери своей Екатерине как взростет велел есми ей дати сыну своему Захарью деревню Ботвиньево». Есть и другие свидетельства подобного рода |01. Двинская купчая иллюстрирует ситуацию, когда «дети», братья, уже отдали «ю (сестру.— Н. П.), како си могуть»: «...се­ло... Фофановское со всеми угодьи... Федоре дали братья Аврам и Яков отчину свою...»

    В актах описана и такая ситуация, когда завещанные женщинам земли могли после их смерти переходить во владение не зятю, а внуку, т. е. и являться приданым, и входить в парафернальное имущество. Например, отец-завещатель передавал незамужней дочери в пользо­вание часть своей вотчины на срок «до ее живота, а по животе, ино внуку моему князю Василию» '03.

    Еще один вариант можно назвать нереализованным приданым. Так, верейский и белоозерский князь Михаил Андреевич в первой духовной, составленной в 1486 г., завещал дочери Анастасии «в Ярославском уезде свои два села», оговаривая незыблемость ее прав на земель­ную собственность: «А будут те селца надобны моему господину великому князю, и господин мой князь вели­ки даст моей княгине Настасье в тех земель место свои земли». Однако в духовной, написанной позже, Михаил Андреевич завещал Анастасии только «триста рублев», не упоминая никаких сел 104. Возможно, что к тому времени ярославские села уже перешли во владение Анастасии Михайловны в связи с ее замужеством (в по­следней духовной фигурирует «зять Осиф»).

    Отмечая свидетельства самостоятельного распоряже­ния «придаными» землями (пожалование монастырю, завещание) замужними женщинами и случаи их со­вместных с мужьями акций (продажа, пожалование «по приказу» матери, дарение сыну) 105, мы не обнаружили фактов неограниченной власти супруга над жениным приданым. О приоритетных правах женщин на соб­ственное приданое говорит и судьба приданого при прекращении брака: оно по закону переходило чаще всего к детям, а в случае бездетности возвращалось родителям 106. В реальной же жизни муж и жена в отно­шении приданого составляли нередко единое юридиче­ское лицо или находились в совладении (имели «свои половины») на протяжении всей совместной жизни107 . Не случайно и в формуляре грамот, связанных с со­вместным распоряжением приданым в форме недвижи­мости, появляется указание на согласие жены в общей супружеской сделке: «А что жены моей село Елизаров-ское приданое в Переяславском уезде, и мы, со своею женою Оленою поговоря, дали есмя по любви то село... сыну своему...» 108

    Разумеется, одним из главных путей приобретения недвижимости замужними женщинами было наследова­ние ими части  «отчины» по мужской и женской родственным линиям 109. В случае если завещатель переда­вал «по душе» все наследство монастырю, родственники (в том числе жены) получали лишь движимость. Иногда такая сделка оформлялась следующим образом: «...што в моем селе да и в деревнях, и то серебро прикащики мои зберут, да дадут жене моей» 110.

    Большая группа документов о наследовании земель­ной собственности представительницами господствую­щего класса связана с получением ими земли по завеща­нию мужа (34), отца (14), матери (2), свекрови (5), брата (1), дяди (1). Некоторые знатные женщины «от­казывали» свои земли внукам, племянникам, сыновьям; другие — передавали их «по душе» монастырям (таких духовных 5 плюс 16 упоминаний в других актах) 111.

    Наследование по отцу 112 прямо и непосредственно связано с приданым; наиболее раннее упоминание в ак­тах об этой форме наследования — середина XIV в. 113 В ряде случаев передача земельной собственности за­мужней дочери сопровождалась упоминанием и о ее муже, т. е. наследуемая часть вотчины давалась супру­гам в совладение . Это, однако, не было следствием действия каких-либо нормативных установлений или обычного права. В каждом конкретном случае завеща­тель поступал так, как того требовали интересы со­хранности и целостности земельного владения. Напри­мер, распространенной формой приобретения знатными женщинами земли во Пскове (как, впрочем, и в других регионах Руси) было получение ее «в одерень», т. е. в не ограниченную какими-либо условиями собственность, предусматривающую право дальнейшего распоряжения приобретенной землей. Передача земли «в одерень» «дочки своей Марфы» встречается в духовной Анцыпо-ра. Марфа, по-видимому, была либо старшей из его дочерей, либо в ином по сравнению с сестрами граждан­ском состоянии (возможно, она — дочь Анцыпора от первого брака): «...а дочкам моим Анне ни Оксеньи не вступатись им в мое данье ни во что же...» 115, т. е. они ничего не получили по духовной.

    Юридический статус, на основании которого произ­водились земельные передачи от отца к дочерям, не исчерпывался передачей им земли в совладение и в бе­зусловное пользование. Существовал обычай и переда­вать землю «в кормлю», бывший как бы промежуточной формой между первыми двумя формами наследования по отцу. При передаче земли но завещанию между ближайшими родственниками (особенно между мужем и женой) это была одна из наиболее распространенных форм сделок. Например, Никита Хов, автор духовной конца XV в., оговаривает передачу сел своим дочерям и «внуке» так: «А изнесутца... дочка моя и внука моя, ино то село даю святому Николы... себе на память... А что село мое Кустово седенье, то даю дщери своей Софьи до ее животу» 11б.

    Итак, перед нами три формы наследования женщи­нами земель по отцу: передача земли в совладение, «в кормлю» и в безусловное пользование и распоряже­ние. В нескольких документах о наследовании отцовской недвижимости 117 не удалось установить форму передачи и обусловленность сделки. Один из таких актов — новго­родская рядная XV в.— раскрывает преимущественное право женщин на основную часть наследуемой «отчи­ны» 118. На основании текста этой рядной может быть построено несколько вариантов генеалогических схем семьи, в ней упомянутой 119. Однако в любом случае казус, описанный в документе, необычен: некой Огруфе-не Федоровне удалось получить 5\6 земельного наслед­ства, в то время как ее племяннику и, возможно, даже родственнику по мужской линии рода досталась лишь /б наследства (7 обеж). Эта новгородская грамота под­тверждает приоритетные права старших дочерей перед младшими на завещанные земли и вместе с тем не проти­воречит характерной для феодальной юриспруденции тенденции предоставлять при получении наследства преимущественные права сыновьям и родственникам по этой линии '20.

    Права наследования по другим родственным лини­ям — брату, дяде отразились в небольшом количестве документов, что не дает возможности сделать далеко идущие выводы. Несомненно одно: данные акты под­тверждают, что женщины, в том числе и являвшиеся непрямыми родственницами (например, племянницы), тоже располагали правом получения наследства — части общей семейной земельной собственности (осо­бенно в случае отсутствия прямых наследников — муж­чин) 121. Это утверждение расходится с высказанным ранее мнением об отсутствии у женщин — непрямых родственниц прав на наследование части семейной во­тчины. Считалось, что они наследовали только приобре­тенные ими самими земли, которые при жизни завещате-

    ля составляли часть общего семейного имущества 122    .

    Между тем духовная грамота волоцкого князя Ивана Борисовича свидетельствует о разделе недвижимости между родственниками-мужчинами (братом, дядей) и племянницей 123. «Село Ощитники и з деревнями», дан­ные ей по духовной грамоте, представляли собой особое имущество, полученное ею только по наследству, так как растраченную завещателем часть общей семейной дви­жимой собственности, которая ей принадлежала, он ком­пенсировал тоже движимостью.

    Мы располагаем и упоминаниями о составлении духовных женщинами 124, однако в большинстве актов либо вовсе не указан субъект, получавший наследство от матери, либо таким субъектом являлись мужчины, чаще всего сыновья.

    Свидетельств о наследовании недвижимости женщи­нами по матери и свекрови хотя и немного 125, но они позволяют сделать одно немаловажное наблюдение. В духовной грамоте великого князя Василия Дмитрие­вича читаем: «А что села княгининские пошлые, то ее и есть, а ведает те села... княгиня моя, доколе, бог даст, женится сын мой, а потом ино даст те села сына моего княгине, своей сносе, которые были издавна за княгиня­ми...» В грамоте упоминаются и переданные когда-то жене Василия Дмитриевича село Малино «з деревнями» и село Репенское, завещанное в свое время матерью Василия Дмитриевича Евдокией своей невестке 126. Упо­минание о существовании в общей семейной земельной собственности некоторой части, передаваемой традици­онно по женской линии рода, позволяет объяснить нередкую передачу представительницами господствую­щего класса земельного имущества именно невесткам, причем в их личную собственность, а не в совладение с мужьями или сыновьями 127.

    Остальные грамоты 128 служат подтверждением уже высказанных положений о распространенности переда­чи недвижимости в совладение и «в кормлю до живота».

    Определенный интерес при изучении наследования земли женщинами по женской линии представляет ду­ховная Софьи Витовтовны, поскольку в ней среди на­следников упомянуты родственницы не только по нисхо­дящей, но и по восходящей линии (свекровь, великая княгиня Овдотья) 129.

    Анализ духовных знатных женщин позволяет выде­лить некоторые общие черты, присущие таким доку­ментам. Они составлялись при жизни,   «при животе»

    наследовательницы. Чаще всего это выражалось в фор­муле: «Се яз... (имя рек), ходя при своем живо­те...» 130 В случае отсутствия завещания в письменном виде родственницы наследовали по закону, и действова­ли при этом, по-видимому, общие правила. Во всех духовных представительниц господствующего класса объектом распоряжения является земля и движимость (в некоторых случаях). Примечательно, что знатные женщины в своих духовных нередко назначали пра-воприемницами после своей смерти женщин же, прежде всего дочерей, реже внучек, племянниц, снох 131. Доказа­тельство тому — относительно большое число пожалова­ний и другого рода сделок и дарений, совершенных «по приказу матери своее» или реже «тетки» 132.

    Основную группу упоминаний о наследовании иму­щества женщинами в духовных грамотах и актах друго­го рода составляют сведения о наследовании по мужу — 36 документов 133. Среди них 5 являются завещаниями великим княгиням, 9 — удельным княгиням и княжнам, 22 — представительницам привилегированного сосло­вия, мелким земельным собственницам. Многие доку­менты свидетельствуют о том, что завещатели передава­ли своим женам в наследство земельную собственность лишь «до живота» их (до того, как «изнесется княгиня моя»), а не в полное их распоряжение134. В соответ­ствии с нормами, установленными еще РП, недвижи­мость, которую наследовали женщины, в случае их смерти или вторичного замужества завещатели просят передать либо сыновьям и братьям, либо дочерям, либо монастырю «по душе» их, либо глухо констатируют: «А пойдет замуж, ино ей не дати участок ничего, и участка ей в земли нет» |35. Досоветские исследователи считали передачу недвижимости «в кормлю» одним из наиболее ярких свидетельств неполноправия женщин в имущественной сфере 136.

    Между тем изучение структуры наследуемой женщи­нами семейной «отчины» позволяет утверждать, что «в кормлю» передавалась лишь особая, строго опреде­ленная часть всего земельного наследства, которая в каждом конкретном случае могла быть и больше, и мень­ше остальной наследуемой женщинами земельной соб­ственности, на которую они имели все права, могли ею распоряжаться и завещать по своему усмотрению. Осо­бенно ярко это иллюстрируют документы, где речь идет о  крупных  земельных  вотчинницах,  и  прежде  всего

    великих княгинях. Мы уже видели, как представитель­ницы господствующего класса распоряжались недвижи­мым имуществом: дарили, жаловали, обменивали, про­давали и покупали. Имущество, которое они получали в качестве подарка или приданого, было объектом их бесконтрольного распоряжения («оприснь делу», ука­зывалось в таких случаях в актах 137). Эти земли имели черты, присущие аллоду; хозяйство на этих землях велось силами закабаленных крестьян и несвободных людей138  .

    Иной характер как в юридическом, так и в социаль­но-экономическом отношении имели наследуемые жен­щинами земли, не являвшиеся их частной феодальной собственностью. У великих княгинь такие земли со­ставляли особый, прижизненный удел. В него входили деревни, села, волости, традиционно принадлежавшие вотчиннице при жизни и передававшиеся по завещанию из поколения в поколение («дедина», «отца моего вотчи­на»). Обычно эти владения выделялись в земельных массивах одного или нескольких сыновей, причем заве­щатель указывал на обязательность передачи их после смерти владелицы обратно в родовую вотчину 139. В со­ставе удела могли быть купли и другие приобретения мужа. «А что... Новое селце, что есмь купил, и Олек-сандр святый, что есмь купил на Костроме, то даю княгини своей»,— завещал Иван Калита. «Примыслы» и «прикупы» мужа могли со специальной оговоркой переходить и в полную собственность княгинь: «А теми примыслы всеми благословляю княгиню свою, а в тех примыслах волна моя княгиня, сыну ли которому даст, по души даст. А дети мои в то не въступаються...» 140

    Объем прав великих княгинь на данный «до живота» удел, состоявший из традиционно наследуемой земли и «прикупов» супруга, сводился к осуществлению на его территории функций государственной власти (право управления, суда, податей, фиска) без вмешательства каких-либо представителей великокняжеской админи­страции. Но земли данного «до живота» удела нельзя было продать, заложить и передать по завещанию. Важ­ной отличительной чертой прижизненных уделов было то, что они включали области с преимущественно чер­ным крестьянским землевладением. Крестьянское насе­ление и мелкие вотчинники этих уделов подчинялись юрисдикции великих княгинь 141.

    Существенное   значение  имеет   вопрос   о   том,   что

    жаловали знатные женщины: лично им принадлежащую недвижимость или же лишь земли, переданные им во временное владение? Заметим, что купли, продажи, обмены и другие сделки осуществлялись только с частной феодальной собственностью. Сохранившиеся в монастырских архивах жалованные грамоты великих княгинь и по содержанию документов, и по их формуля­ру аналогичны жалованным грамотам великих князей. Среди них имеются пожалования земли как «по своей душе», так и «по приказу мужа», «по государя своего грамоте», «по благословению государя своего» и т. п. Ес­ли земли не входили в состав неотчуждаемого удела княгинь, то передача их специально оговаривалась в ду-ховнои супруга     .

    Чаще всего при наследовании родительской вотчины явный приоритет имели сыновья. Но во многих духов­ных «части» земель, наследуемые женой и сыновьями, либо вовсе не разделялись, либо были приблизительно равны, а иногда выдел матери превышал выдел каждого из сыновей 143. Князь Семен Иванович Гордый весь свой удел, полученный от отца, с прикупленными в Пере-яславле, Юрьеве, Владимире, Костроме селами даже при наличии родственника-мужчины (возможно, сына, упо­мянутого в грамоте) безусловно передал своей жене 144. Есть и альтернативные ситуации, например такой дискриминирующий собственнические права женщин казус: завещатель, не имевший сыновей, предпочел пе­редать основную часть вотчины «по душе» монастырю, а не жене, сделав при этом следующее примечание: «А, даст бог, родится у моей княгини сын, благословляю сына своего своею отчиною. А по души даю в Омифов монастырь свою вотчину, волость Буи город... и сын мой у тех монастырей те земли выкупит...» Тем не менее женщины, и прежде всего жены, входили в целом в пер­вый ряд наследников. Не случайно, предвосхищая воз­можность разорения земельного выдела княгинь ордын­цами, завещатели указывали: «Вам, сыном моим, княги­ни поделите вы ся опять тыми волостьми на то место». В случае смерти одного из сыновей мать получала часть его земельного наследства, причем именно на нее возла­галась обязанность «поделить того уделом сынов» ие.

    Итоги анализа 97 актов XIV—XV вв. и упоминаний в них о правах женщин привилегированного сословия на приобретение недвижимой собственности сведены в обобщающую таблицу 2 (см. Прил.).

    Среди различных способов получения женщинами привилегированного сословия прав на недвижимую соб­ственность необходимо отметить и участие жен и вдов феодалов в процессе колонизации. В рассматриваемое время она осуществлялась главным образом на землях Русского Севера, Обонежья и Подвинья. Новгородские феодалы быстро прибирали к рукам эти окраинные и малонаселенные районы путем простой экспроприа­ции общинных земель, реже покупки. В их числе были Наталья Бабкина, владелица земельного массива в Шунг-ском погосте Обонежской пятины, и боярыня Анаста­сия, «жена Ивана Григорьева», увеличившая свои вла­дения за счет волостей в Пудожском погосте в Обонежье и на Емце в Подвинье. Своими, хотя и небольшими, территориальными приобретениями распоряжались в этих районах жены своеземцев, например Мария Федо­ровна, жена своеземца Остафьева     .

    Но конечно, наиболее колоритной фигурой в истории колонизации Обонежья и Подвинья была Марфа Бо-рецкая. Организация ее владений позволяет отметить некоторые черты, характерные для общей тенденции развития феодальной собственности женщин на недви­жимость. На основании описаний владений Марфы Борецкой по материалам Новгородских писцовых книг |48 можно заметить (см. Прил., табл. 4), что владе­ния «посадницы» и на основной территории Новгород­ской республики были весьма значительны: земельный массив на территории Деревской, Бежецкой, Шелон-ской, Вотской и Обонежской пятин составлял 91,1 % всей ее земельной собственности 149. Изучение процесса развития женского землевладения в XIV—XV вв., а так­же источников о получении недвижимой собственности дает право предположить, что это были земли, полу­ченные либо в приданое, либо по наследству, либо в качестве покупки, либо путем прямого захвата у друго­го феодала, даже у великого князя 150. Сам факт владе­ния Марфой основным массивом принадлежащих Бо-рецким земель при наличии совершеннолетних сыновей указывает на распространенность казуса вступления матери в пользование «добытком» по праву старшинства и родительской власти, о чем уже шла речь. Видимо, то, что Марфа не выходила еще раз замуж, позволило ей сохранить основную часть владений мужа в собственных руках, не передавая ее сыновьям.

    В середине XV в. Марфа Борецкая расширила свои

    владения за счет Заонежья, о чем говорят сообщения о владении ею Устьонежским поселением («Устьонеж-ской волостью»), а также ее данная с сыном Федором Исаковичем Соловецкому монастырю ш. Переход зе­мель Обонежья во владение Марфы совершался, по-видимому, путем открытой экспроприации земель у чер­носошного свободного населения, которое еще в 1434 г. было независимым 152. В Заонежье находилась значительная часть вотчинных владений новгородских земельных собственниц, с которых они собирали в боль­шинстве случаев денежный оброк. В каждом из владе­ний имелся большой двор, где проживали не сами боярыни-землевладелицы, а представители их админи­страции. Организация такого большого двора в каждом земельном массиве Борецкой была аналогичной устрой­ству Большого двора в Кострице 153.

    Наступление на права черносошных крестьян, пря­мой захват их земель, осуществляемый представителями администрации вотчины знатных боярынь, рисуют по­следних как типичных аллодисток, положение и права которых в общей системе социально-классовых отноше­ний мало чем отличались от положения и прав предста­вителей другого пола.

    Итак, имущественные права и положение женщин, принадлежащих к привилегированным социальным группам, были относительно прочными и регулирова­лись нормами, закрепленными светским феодальным законодательством. Права их на семейное имущество выражались через такие категории собственности, как приданое, определенное парафернальное имущество, часть общего семейного имущества (выдел, «часть») и др. Эти права женщин обеспечивались выдачей прида­ного при выходе замуж. Приданое было их собственно­стью, сохранявшейся за ними после смерти супруга и в случае бездетности или отсутствия заблаговременно составленного письменного завещания (наследования по закону) возвращавшейся в семью родителей женщины. В период существования семейного союза в отношении приданого муж и жена составляли единое юридическое лицо и находились в совладении. Гораздо реже женщи­ны самостоятельно реализовывали свое право собствен­ности в отношении этой части семейного имущества, осуществляя с ним некоторые сделки. Последнее осо­бенно относится к тем случаям, когда приданое получа­лось  в   форме   движимого   имущества,   прежде   всего

    ценностей и денежных средств. Получение приданого в виде недвижимости находилось в прямой зависимости от положения женщины в системе феодальной иерар­хии: «приданые» земли упоминаются чаще в тех актах, где субъект-получатель обладает наиболее высоким со­циальным статусом.

    В парафернальное имущество представительниц гос­подствующего класса также входила некоторая соб­ственность, в том числе недвижимая, которая могла быть получена в дар, куплена или унаследована. Нали­чие собственных денежных средств и относительная имущественная самостоятельность замужних женщин делали необязательным указание на соучастие мужа или опекуна в актах сделки (данных, жалованных, купчих). Приданое в форме недвижимости было характерно в основном для XIV—XV вв., но отдельные свидетель­ства о правах женщин на наследование земельной собственности и на распоряжение ею встречаются уже в конце XIII — начале XIV в.

    Светские нормативные памятники X—XV вв. свиде­тельствуют, что некоторые изменения претерпело и пра­во дочерей на получение недвижимости по завещанию, фиксируя переход от права наследования лишь при отсутствии братьев (X—XI вв.) к праву получения равной с ними «части» наследства (с конца XIII в.). Актовый ненормативный материал подтверждает воз­можность наследования недвижимости дочерьми по отцу, в том числе замужними, которые в этом случае получали земельные массивы в совладение с мужьями. Наследование по отцу незамужними дочерьми предпола­гало возможность приобретения ими движимого и недви­жимого имущества в пожизненное владение («в кор­млю» ) и в не ограниченную какими-либо условиями собственность («в одерень»). Приоритетное право на наследование отцовской вотчины имели прямые род­ственники-мужчины (сыновья, братья завещателя), при их отсутствии — прямые родственницы-женщины (да­же при наличии непрямых потомков по мужской линии, например внуков), т. е. в русском феодальном законода­тельстве к концу рассматриваемого периода действовал принцип когнатического родства. При отсутствии пря­мых наследников земельное наследство передавалось в руки непрямых родственников, из круга которых женщины также не устранялись (наследование по дяде, по брату).

    Вдова при наследовании по мужу приобретала опре­деленные права на распоряжение не только собственным имуществом (приданым, «прикупами», «примысла-ми»), но и частью общего семейного владения. Право распоряжения частью «отчины» нередко бывало ограни­чено (до совершеннолетия детей, до вторичного замуже­ства), а иногда было и пожизненным. Величина выдела вдовы по сравнению с «частью» сыновей или дочерей варьировалась. В прижизненный удел, выдел, могли входить и «прикупы» мужа, и традиционно передавае­мые из поколения в поколение земли, в частности и по женской линии (бабка — мать — дочь, свекровь — сно­ха и пр.).

    Документы, свидетельствующие о существовании наследования по женской линии (по матери, по сестре и т. п.),— доказательство постепенного развития фео­дального общества и древнерусского права собственно­сти. Наследование по женской линии подчинялось об­щим принципам наследования и в XIV—XV вв. было достаточно распространенным.

    При жизни мужа движимая и недвижимая соб­ственность жены находилась в общем семейном владе­нии, поэтому в период существования супружеского союза женщина выступала в большинстве случаев как соучастница в общих с мужем семейных сделках. После смерти супруга вдовы проявляли большую имуществен­ную самостоятельность, однако полномочия их в области права собственности были все-таки ограниченны. Преи­мущественное право при получении наследства имели наследники-мужчины. Кроме того, они получали части завещанной вотчины в собственность, и, как правило, без ограничений.

    В нормативных памятниках от Русской Правды до общегосударственного Судебника 1497 г. отразились два основных периода эволюции прав женщин в области права собственности: владения и распоряжения движи­мым имуществом (X —XIII вв.) и распространения владельческих и собственнических прав женщин на недвижимость (XIV—XV вв.).

    Древнерусские женщины привилегированного сосло­вия, обладавшие широкими правами в области приобре­тения движимого и недвижимого имущества, были дее­способны и в области его реализации — в продаже, обмене, залоге, пожаловании. Первые упоминания о рас­поряжении    земельной    собственностью    женщинами

    встречаются в эпиграфическом материале XIII в., одна­ко основной комплекс документов, отразивших право­мочность женщин в этой области, относится к концу XIV—XV в. Одной из форм приобретения недвижимой собственности на Северо-Западе Руси было участие представительниц господствующего класса в колониза­ции окраинных и малонаселенных земель. Владения боярынь и других земельных собственниц в этих регио­нах могли даже превышать размеры их вотчин на традиционно освоенных землях. «Право» на подобные земельные экспроприации они имели постольку, по­скольку их социальный статус позволял им осуще­ствлять внеэкономическое принуждение, применяя эк­сплуатацию чужого труда с целью возможно более значительного повышения рентабельности своего хозяй­ства. То, что среди актов, раскрывающих право женщин привилегированного сословия на самостоятельное рас­поряжение земельной собственностью, находятся свиде­тельства о различных формах сделок, заключенных женщинами, углубляет представление о юридической и процессуальной дееспособности древнерусских жен­щин, способствуя пониманию основных закономерно­стей развития феодальной собственности на землю (см. Прил., табл. 3).

    Распространение права владения и распоряжения недвижимым имуществом на представительниц господ­ствующего класса подтверждает высокий уровень обще­ственного и экономического развития Руси, достигнутый ею к концу XV в., и свидетельствует об окончательном или по крайней мере значительном преодолении дофео­дальных пережитков в имущественной сфере древнерус­ского права. Исследование имущественных прав жен­щин способствует раскрытию особенностей строения и эволюции феодальной земельной собственности. Мож­но утверждать, что в основе развития имущественных прав женщин лежало в первую очередь ослабление семейно-родственных связей, усиление тенденции к сво­бодному отчуждению земельной собственности под влия­нием развития товарно-денежных отношений.

    Женщина и суд: преступление и наказание

    Характер феодального законодательства на Руси X — XV вв. был предопределен его классовой природой, поэтому  общественные  права  древнерусских  женщин

    должны рассматриваться с учетом социальной иерар­хичности феодально-сословного государства. Но такую возможность дают в основном памятники светского пра­ва, которые позволяют сопоставить степень наказуемо­сти за одно и то же преступление для представительниц различных социальных слоев и классов. Так, Устав князя Ярослава иллюстрирует зависимость меры нака­зания от статуса женщин в классовом обществе. Церков­ные же памятники (епитимийная, учительная литерату­ра, нормативные акты) чаще всего трактуют эти вопросы абстрактно, и положение «жены» как субъекта церков­ного права определяется лишь отсутствием холопского состояния. Рассмотрение поставленной проблемы, лими­тируемое источниковым материалом, можно условно представить как две группы вопросов: первая — защита прав женщин различных социальных слоев феодальным законодательством и ответственность за преступления, совершенные по отношению к ним как к членам обще­ства и субъектам права; вторая — ответственность са­мих женщин за преступные действия.

    В древнерусских памятниках уголовного светского и церковного права зафиксированы различные виды преступлений, совершаемых по отношению к женщи­нам. Так, на основании РП можно судить о цене жизни представительниц различных классов и социальных групп Древней Руси. Например, штраф за убийство зависимой женщины, согласно РП, колебался соответ­ственно той роли, которую она играла в вотчине феодала. Лишение жизни холопки, стоявшей на низшей ступени феодальной «лестницы», РП наказывала 6 гривнами, но цена ее жизни могла быть и еще ниже, в зависимости от изменений во внутри- и внешнеполитической конъюнк­туре.

    Жизнь холопки ценилась выше, чем жизнь холопа (5 гри­вен) , поскольку холопка была воспроизводительницей рабочей силы для феодала. В «Слове о полку Игореве» южные князья, призывая на помощь суздальского князя Всеволода, восклица­ют: «...еже бы ты был [здесь], то была бы чага (раба.— Н. П.) по ногате, а кощей (раб.— Н. П.) по резане»! Наивно было бы предполагать, что автор «Слова...» выразил мысль с коммерческой точностью; но приток половецких рабов дей­ствительно мог так снизить цену на русских холопов, что они «гроша ломаного» не стоили бы. Ногата и резана — деньги мелкие (1 гривна = 20 ногатам или 50 резанам), т. е. цена на рабынь упала бы в 120 раз, а на рабов — в 250! Большая по

    сравнению с мужчиной ценность жизни рабыни отразилась даже в поговорке: «Чага — по ногате, кощей — по резане» 154.

    К концу XIV в. уставная Двинская грамота князя Василия Дмитриевича оправдала убийство «робынь» их собственными «осподарями»: «...а случиться смерть, в том... вины не емлють» 155. В случае если рабе поруча­лось выполнение ответственных функций в вотчине, положение менялось — штраф за ее убийство возрастал в 2 раза: «А за кормилця 12 [гривен]; тако же и за кор­ми [ли]цю, хотя си буди холоп, хотя си раба». Роль кормилицы как воспитательницы детей феодала под­черкивается не только размерами штрафа в законода­тельстве, но и свидетельствами повествовательных источников |56. Узаконивая высокую пеню за лишение жизни холопки-кормилицы, РП особо выделяла и поло­жение рабы-наложницы, воспитывающей «робичичей», прижитых ею от феодала, которые, кстати, после его смерти получали (вместе с матерью!) статус свободных людей 157.

    На основании РП можно установить, что и штраф за убийство несвободной, но не находящейся в холопском состоянии женщины * был равен штрафу за убийство рабыни. Убийство же ремесленницы (термин может быть понят и как «жена ремесленника», и в прямом смысле) каралось уже 12 гривнами 158.

    Определение правового положения свободной жен­щины («жены») на основании РП вызвало полемику ученых еще в XIX в. Единого мнения по этому вопросу нет до сих пор. Причиной тому — возможность двоякого толкования ст. 88 РП: «О жене. Аже кто убиет жену, то тем же судом судити, яко же и мужа; аже будет вино­ват [а], то полвиры двадцать гривен». Мнение, выска­занное в XIX — начале XX в., поддерживалось большин­ством историков права, а в советской историографии — А. А. Зиминым 159. Суть его в том, что на Руси, как во всяком феодальном обществе, было узаконено неравное положение женщины, за убийство которой платилась только половина штрафа. Другую точку зрения — изве­стного историка права В. И. Сергеевича — в советское

    * В русских статьях из «Закона Судного людем» имеется указа­ние на то, что женщина из среды полузависимого населения или жена зависимого «человеце», попавшего в голодные годы в кабалу за «дачу» (купу, ссуду), могла и не обращаться в холопку.

    время разделили С. В. Юшков, М. Н. Тихомиров, В. Л. Янин. По их мнению, за убийство женщины судили так же, как и за убийство мужчины, а если женщина была виновата (например, сама участвовала в пота­совке), то штраф за ее убийство уменьшался до полови­ны виры (20 гривен против обычных 40) 160. Не случайно в Пушкинском списке III и IV редакции РП стоит «ви­новата» вместо «виноват». Подобная трактовка снимает противоречие между двумя частями статьи. И еще одно соображение в пользу мнения о равной вире за убийство мужчины и женщины в Древней Руси: заметим, что в РП платилась одинаковая пеня за лишение жизни ремеслен­ника и ремесленницы, кормильца и кормилицы, раба и рабыни, поэтому и виры за убийство женщины и муж­чины, не находящихся в социальной зависимости, если следовать логике, должны были быть одинаковыми. Определенная трудность, возникающая при интерпрета­ции данной статьи, состоит в том, чтобы выяснить, относилось ли вышеуказанное предписание о денежном взыскании за убийство именно к замужним женщинам (по мнению М. Ф. Владимирского-Буданова — к не­верным женам 161) или же вообще к каждой женщине. Последнее представляется более вероятным

    Обратимся к другому типу преступлений, известно­му в юриспруденции как dehonestatio mulieris (обесче-щение, оскорбление чести). Оно появилось в русском феодальном законодательстве уже в XI в. и в процессе эволюции приобрело широкую шкалу вариаций. Можно разделить их на две основные категории: оскорбление чести путем совершения какого-либо непристойного по­ступка, действия и словесное оскорбление. Одним из наиболее тяжких преступлений первой категории было «пошибание» (изнасилование). В иерархии штрафов за него, установленных светским уголовным законодатель­ством, отразилось социальное дифференцирование по­страдавших и отсутствие единой ответственности субъ­ектов за совершение преступления.

    РП не рассматривала этот вид преступления. Но после того как в 1016 г. новгородцы «иссекоше Варягы в Поромоне дворе», когда те начали бесчинствовать в городе («насилие деяти на мужатых женах»), в зако­нах стали подробно оговариваться размеры штрафов в зависимости от социального положения оскорбленных. По отношению к представительницам несвободного на­селения и холопкам это преступление не влекло за собой

    уголовной ответственности, если субъект, его совершив­ший, был владельцем, господином пострадавшей: «...аще же раба от господина... осквернена, несть си греха, а гос­подину ответ дати». В этом случае преступнику назнача­лось церковное наказание (епитимья): год поститься или же только «ответ дати» представителям клира. В качестве компенсации за моральный ущерб, нане­сенный рабыне, церковный закон предписывал ее обяза­тельное освобождение 1б3. Это было следствием развития норм РП: на основании одной из статей ее Пространной редакции можно заключить, что наложница обладала правом получения «вольной» лишь после смерти холо-повладельца; опираясь же на церковные установления, рабыня могла рассчитывать на свободу и при его жизни («аще кто с робою своею блуд сътворит — освободит рабу свою и постится лето едино»). В случае если субъ­ект, совершивший насилие над рабыней, являлся по отношению к ней лицом посторонним, преступление его было уголовно наказуемым и отвечал он за него на осно­вании светских законов. «Иже с чюжею рабою блудит, аще убо и домовит есть, да даст по той вине господину рабы тоя... аще ли же убог есть, да биен будет» — такое решение предлагали в случае «пошибания» рабыни «Книги законные» — византийский правовой свод, имевший, по мнению А. С. Павлова, немалое влияние и хождение на Руси в XIV—XV вв.164

    Расплата за данный вид преступления была одинако­вой как для соотечественников, «русинов», так и для иностранцев. Известно, что договор Новгорода с Готским берегом 1189—1199 гг. одним из первых защитил честь холопок: «Оже кто робу повержеть насильем, а не соро-мить — за обиду гривна; паку ли соромить — себе сво­бодна». Более поздний документ свидетельствует о еще более строгом наказании: виновник должен был распла­титься уже не гривной кун, а гривной серебра (1 гривна кун = 1/4 серебряной гривны). О том, что это предписа­ние о размерах штрафа за изнасилование рабынь соблю­далось, свидетельствуют некоторые акты XV в., исходя­щие из западнорусских земель. Разница в штрафах за «пошибание» рабынь и «простой чади» (зависимого населения) почти пропорционально соответствовала различию между пенями за убийство женщин этих категорий (изнасилование несвободной женщины кара­лось 15 гривнами штрафа) 1б5.

    Еще более внушительная кара была установлена за

    совершение насилия над женщинами свободного сосло­вия. Если в РП 40 гривен ветхими кунами платилось за убийство человека, то в договоре конца XII в. это пеня за обесчещение: «Оже пошибает мужеску жену либо дчерь, то князю 40 гривен ветхими кунами, а жене или мужь-ское дчери 40 гривен ветхими кунами» (данное сравне­ние условно: РП являлась общерусским законом, а до­говор имел локальное действие). Примечательно, что в договоре 1189—1199 гг. за изнасилование свободной женщины вменялся тот же штраф, что и за убийство новгородца: «Аже убьють купчину новгородца... то за ту голову 10 гривен серебра». Соглашение Смоленска с Ри­гой и Готским берегом XIII в. вполне допускало и убий­ство прелюбодея на месте преступления: «Оже имуть Русина вольного у водное жены в Ризе или на Гътьском березе, оже убьють, и тът убит...» Аналогичное наказа­ние предусматривалось и за совершение такого пре­ступления на Руси. По-видимому, убийство человека за совершение прелюбодеяния было нередким явлением, поскольку, согласно греческим законам, заимствован­ным Русью (о «муже, который прелюбодея с своею женою в зплетении застанет»), в «Книгах законных» говорится, что он «не осужен яко убийца будет», «волен есть муж своими руками таковаго убить, никаковая беды сего деля бояся» 1б6.

    «Пошибание» боярских дочерей каралось штрафами, исчислявшимися в золотых гривнах, соотношение кото­рых с серебряными специально оговорено в законе: «...аже будеть баба была в золоте и мати — взяти ему 50 гривен за гривну золота...» Сумма, выплачиваемая за бесчестье боярыни, была значительной: 5 гривен золо­та — «аже великих бояр дчи», представителям «мень­ших» бояр платилась 1 золотая гривна. К тому же церковный закон предписывал за «пошибание» девушки непременное заключение брака с нею да еще два года епитимьи. В случае же отказа, «аще ли не кается, не поиметь ея, казнить градским законом: отъяти полъ-имения и дати девицы той за срам» 167. Отметим, что польский историк Т. Левицкий обратил внимание на свидетельство арабского автора Абу-Хамида (XII в.), утверждавшего, что на Руси «неуважение, проявленное к знатной женщине, могло караться лишением имуще­ства». О том, что это действительно практиковалось, говорит и «Закон Судный людем»: «...приложися воз-двьвящийся  прежде  20  лет,   да  продаеться  со  всем

    имением своим и отдается девици». «Закон...» входил, как известно, в «Мерило Праведное», добавившее к взысканиям даже «носа урезание». Денежную компен­сацию, а в данном случае все «имение», получали сами оскорбленные женщины, а не их мужья или родственни­ки. Это отличало правовое положение древнерусских женщин от положения их европейских современниц, где сумму за посягательство на честь жены всегда получал муж 168

    В XV — XVI вв. существовала система наказаний за преступления, аналогичные обесчещению,— умыкание, толоку, «блуд умолвкой». В русском законодательстве рассматриваемого времени еще не выделились преду­мышленные преступные акты (т. е. совершенные с зара­нее обдуманным и согласованным — например, с роди­телями — решением), что отличает восточнославянский юридический быт от западнославянского. Ведь, по поль­ским законам XI—XV вв., при определении кары за преступление учитывалось согласие потерпевшей на совершение умыкания |69. В русских же законах это не предусматривалось, а наказание было и, по-видимому, являлось единым для преступников любого социального ранга 170. Применялось оно в большинстве случаев к «простым» людям, так как в среде зависимого населения пережитки родового строя сохранялись особенно долго. Меры наказания за «въсхищение» «жены» или «обру­ченной» были строгими, вплоть до членовредительства, являвшегося характерным не для русских законов, а для византийских норм уголовного права. К оскорблению действием относилось и нарушение целостности одеяния женщины, особенно срывание головного убора: «...оже съгренеть чюжее жене повои с головы или дщери, явится простоволоса, 6 гривен старые за сором» (аналогичная обида, нанесенная мужчине, каралась штрафом в 2 раза меньшим). Загрязнение женских одежд наказывалось, судя по материалам покаянной литературы, нескольки­ми днями епитимьи. Церковное наказание предусматри­валось и тем, кто «лукавьством чюжу жену целуеть»   171.

    Оскорбление словом как вид преступления второй категории типа dehonestatio mulieris упоминается в Уставе князя Ярослава в связи с казусом ложного обви­нения в блудодействе. Обязательность штрафа за сло­весное оскорбление сочетается здесь с наказанием, диф­ференцируемым в зависимости от социального ранга потерпевшей. Оскорбление словом дочерей и жен «великих» бояр каралось штрафом, равным плате за изнасило­вание женщин этой социальной группы,— 5 гривен золотом (возмещение, правда, получал мужчина). При­равнивалось к оскорблению и оклеветание женщины; в случае если клеветником оказывался муж, ностра-давшей давалось право даже требовать развода

    Наказания за телесный ущерб рассматривались кня­жеской юрисдикцией безотносительно к вопросам пола (примером могут служить постановления РП). Кара за увечье рабынь следовала лишь в случае смерти постра­давшей («аще кто биет... рабу свою жезлом, а умрет от руку его, судом да ся мстит; аще ли пробудет день или два, да не мстит: свое бо есть имение»). Однако средне­вековая церковь особо наказывала за увечья, нанесенные социально свободной и знатной женщине. В юго-за­падных землях (в частности, в Галиции), где действова­ли не только русские, но и польско-литовские законы, полуторагривенный штраф брался с оскорбившего знат­ную женщину ударом по лицу |73.

    В среде свободного населения за нанесение побоев жене уголовного наказания мужу предусмотрено не было, но церковная власть назначала ему шесть лет епитимьи, а супруге рекомендовала «извет дати перед людьми» и даже допускала развод. Уголовное же наказа­ние распространялось на посторонних мужчин — де­нежный штраф 6 гривен (без социальных градаций). Учитывалось и состояние здоровья пострадавшей: если в результате потасовки «женка... детя выверже», на основании постановлений Псковской судной грамоты муж мог требовать с избившего «годовщину» — штраф за убийство 174.

    Серьезная кара предусматривалась и сыну за избие­ние матери: за такое преступление наказывали «во-лостельской казнью» и пострижением в монашество. Ненормативные источники, в частности берестяные гра­моты, свидетельствуют, что подобные ситуации возника­ли в семейном быте довольно часто. Об этом говорят и летописные свидетельства, и эпиграфика. Так, Евпрак-сия, жена князя Ярослава Владимировича, была убита пасынком. В берестяной же грамоте № 415 (XIV в.) читаем: «Поклоно от Февронее к Феликсу с плацомо. Убиле мя пасынке и выгониле мя изо двора. Велише ми ехать городо или сам поеди семо. Убита есемо». Пасынку за избиение матери угрожала даже потеря части наслед­ства, согласно РП. А мачеха Феврония между тем была

    осведомлена о своих правах: она обращалась к какому-то должностному лицу. Находка свинцовой печати, при­надлежность которой адресату грамоты — Феликсу установлена В. Л. Яниным, убеждает в том, что Феликс и был в суде этим должностным лицом 175.

    Как сообщает грамота № 156 (XII в.), жена некого Мън... (имя не дописано) в отличие от безвинно постра­давшей Февронии была избита по собственной вине: «От Завида к Мън... к жене и к детьмъ... А жену ти били, не измучили, чего же? К Луке иди». Прочтение этой грамо­ты вызвало в свое время разногласия 176. На наш взгляд, автор грамоты отвечал на не дошедшую до нас претен­зию Мън... к Завиду. Последний не отрицает, что жену Мън... били, но почему-то удивлен, что Мън... предъ­являет претензию: «чего же», мол, ты нас обвиняешь? Тем более что ее «не измучили», т. е. никто ее не пы­тал |77. Возможно, жена Мън... была сама виновата и потому пострадала. «К Луке иди»: Лука или участник схватки, или ее свидетель. Поводов же быть виноватой, как увидим ниже, было достаточно.

    Женщина как субъект совершаемого преступного акта появляется в источниках не реже, чем в качестве объекта преступления. Представительницы всех сосло­вий феодальной Руси, кроме рабынь, были дееспособны­ми лицами, субъектами права, и потому самостоятельно несли ответственность за преступления. Ответствен­ность, в том числе материальную, за проступки, со­вершенные холопкой, нес холоповладелец. Светское законодательство не оговаривало размеры ответственно­сти за преступления именно женщин. Штрафы диффе­ренцировались в зависимости не от пола, а от социально-классовой принадлежности преступника или преступни­цы. В то же время церковные нормативы представляют большую группу проступков, за которые женщина обя­зана была нести наказание (вне зависимости от социаль­но-классовой принадлежности — штрафы не дифферен­цированы) . Одним из них было прелюбодеяние, за которое церковь предписывала развод; кроме того, муж имел право развода с женой по ряду других поводов, приравниваемых к супружеской измене 178.

    Помимо прелюбодеяния, совершаемого как замужни­ми, так и незамужними «женами», широко бытовали и другие проступки морально-нравственного порядка. Шкала наказаний за них была широка — от десятка покаяльных поклонов (или нескольких гривен штрафа)

    до нескольких лет поста. Особенно строго карались женщины, совершившие детское «душегубство», «иска­зившие» в себе ребенка, использовавшие для этого разные «зелья». Подобных «жен» церковь разрешала мужьям, «доличив» (уличив), самим «казнить», т. е. на­казать 179.

    Поскольку женщины на Руси нередко участвовали и в различных потасовках, Устав князя Ярослава не только выделил в особую статью «драку по-женьскы» (укусы, «одеранье»), но и ввел специальные наказания за побои, нанесенные собственному мужу, а также дру­гой женщине. В последнем случае штраф был вдвое больше: 3 гривны за побои, нанесенные мужу, против 6 гривен за избиение женщины женщиной. Среди испо­ведных вопросов к «женам» встречаются наказания тем «затворницам», которые «лаяли», «бились», «плюнули на лице» посторонним мужчинам и своему мужу. Есть в требниках упоминание о наказаниях женщины за избиение даже «отца духовного» и за «срамословие» ему. За словесное оскорбление («или укорила еси чужа-го мужа...») налагалась епитимья — 12 поклонов !80.

    За воровство, как один из видов уголовных пре­ступлений, взыскивались равные штрафы и с мужчин, и с женщин («тако же и жена», добавляет составитель Устава Ярослава при описании краж конопли, льна, полотна). Кража женой у собственного мужа, как про­ступок скорее нравственного, чем уголовного, порядка, не влекла за собой епитимью (лишь «мужъ казнитъ ю»), но за поджог дома, стога на женщину налагался штраф. Примечательно, что ситуация, когда муж продавал или пропивал женино добро, давала право женщине на «раз-лоучение» 181.

    Помимо свидетельств об ответственности женщин за собственные проступки в источниках встречаются упо­минания об ответственности жен за действия их ближай­ших родственников, в первую очередь мужей. Если имущественная сторона этого вопроса характеризуется наличием тайной ипотеки на имуществе жены, то аспект личной ответственности обусловлен существованием пе­режитков системы ответственности коллективной. Не­смотря на то что на основании РП можно судить об утверждении уже в X в. системы индивидуальной уго­ловной ответственности, тем не менее в ней же имеется и статья о выдаче свободного «людина» за «разбой» на «поток и разграбление»  вместе с женой 182. Подобные

    свидетельства есть и в повествовательной литературе. Так, некоторые полоцкие князья в 1129 г. были сосланы преемником Мономаха князем Мстиславом Владимиро­вичем вместе с женами и детьми. Трудно определить степень участия в княжеских интригах наложницы га-лицкого князя Ярослава Осмомысла «Настаски», обви­ненной галичанами в «ворожбе», но казнена она была явно в назидание непокорному князю. Вместе с мужь­ями, оказавшимися побежденными в политической борь­бе, несли наказание и их жены; преследования за политические разногласия распространялись на жен опальных даже в Новгородской республике. Церковные власти следовали за светским законом, стремясь обязать жену нести ответственность за преступления мужа. Однако это правило не было односторонним: «Достоит жене мужу своему помочь терпети опитемьи и мужу жене своей достоит велми волею, яко ж друг другу, брат брату добро есть тако» 183.

    Но случаи совместной ответственности, в том числе жен за мужей, к концу XIV—XV в. становятся все более редкими. «Поток и разграбление» всей семьи в РП заме­няются высокими штрафами в кодексах феодальных республик. Среди массы зависимого населения, в частно­сти холопок, принцип неответственности членов семьи (если они, конечно, не были соучастниками), выгодный холоповладельцу, нашел свое утверждение еще в РП: «Аже холоп крадет кого-либо, то господину выкупати и любо выдати и с ким будеть крал, а жене и детем не надобе; ино оже будуть с ним крали и хоронили, то всех выдати» 184.

    Последний вопрос — о правах женщин во время судебного процесса. В древнейший период отечествен­ной истории суд носил, как известно, состязательный характер и обе стороны считались истцами. Даже если не затрагивать историю развития имущественных отно­шений в древнерусской семье |85, то и тогда нельзя не заметить, что уже Устав князя Владимира представляет женщину конца XII — начала XIII в. полноправной участницей судебного процесса 186, а нормативные доку­менты Псковской и Новгородской феодальных респуб­лик дают представление о механизме судебного пое­динка с участием женщины. Так, тягавшийся со вдовой знатного человека во Пскове (сословная принадлеж­ность и семейное положение, очевидно, воздействовали на определение широты процессуальной самостоятель-

    ности) должен был присягнуть и биться на поединке либо сам, либо выставить вместо себя наймита. Анало­гично поступала и женщина. Вместе с тем ей предостав­лялся ряд привилегий. Например, в Новгородской рес­публике женщина присягала перед тяжущейся стороной не в суде, а у себя дома. Псковская судная грамота предусмотрела случай о тяжбе между двумя женщина­ми: «А жонки с жонкою присужать поле (судебный поединок.—Я. П.), я наймиту от жонки не быть ни

    с одну сторону», т. е. наймит отменялся187     .

    Самостоятельность женщин в судебных процессах подтверждают и другие факты. Например, в середине XV в. великий князь Василий II назначил «поле» о спор­ных землях между княгиней Евфросиньей и велико­княжескими крестьянами. Но «поле» не состоялось: кня­гиня Евфросинья «отступилась» от притязаний. Суть тяжбы между слуцким князем Семеном Михайловичем и пинской княгиней Марией излагает судная грамота 1499 г. Княгиня Мария с дочерью Александрой само­вольно захватили во владение Слуцк и Копыл, хотя эти города принадлежали брату Марии, Семену Михайлови­чу. Судебная тяжба была решена в пользу законного владельца городов, а княгиня Мария с Александрой обещали «в то не вступатися». Не менее интересная ситуация описана в правой грамоте кемских князей, которым пришлось тягаться с «Федоровою княгинею Кемского с Анною». Она, как и княгиня пинская Мария, тоже пренебрегла правами законных владельцев: «Анна того селца и деревень нам не отдает, а живет в нем сил-но». «Во княгино Аннино место» ее человек Тимошка предъявил суду даже фальшивые документы, сфабрико­ванные под руководством княгини (с «княжь Федоровой рукой») 188.

    Примечательно, что в XIV в. была зафиксирована процессуальная дееспособность женщин не только при­вилегированного сословия, но и зависимых в случае тяжбы с «осподарем». В одной из грамот великого князя Василия Дмитриевича говорится: «...а кто, холоп или роба, имеется тягати с осподарем и поимется на правду, а не будет на них поруки...» 189

    Частью вопроса о процессуальной дееспособности женщин является вопрос о послушестве. В отечествен­ной и зарубежной литературе чаще всего встречается мнение, что женщины на Руси не имели права судогово­рения  и   не  могли  быть  свидетелями,   «послухами».

    Однако конкретных указаний запретительного характе­ра в нормативных документах X—XV вв. не содержится. В качестве подтверждения можно сослаться на «Главы о послусех» известных «Книг законных», которые име­ли значительное влияние на древнерусский юридиче­ский быт. Здесь целых 15 статей запрещают послуше-ствовать рабам, нищим, умалишенным, малолетним, близким родственникам, родственникам по свойству и пр., но ничего не говорится о каком-либо ограничении процессуальной дееспособности женщин. Что касается актового материала, то исследователь располагает уни­кальными документами с указанием на послухов-жен­щин. «В лето 6888 (1380 г.— Н. П.) потъписана была церковь Спаса в Ковалеве монастыре близ Новгорода». Данный акт был совершен при свидетелях, среди кото­рых названы не только великий князь Дмитрий Ивано­вич и новгородский архиепископ Алексей, но и «под-ружья» знатного новгородца Офонасья Степановича — Мария. Спустя век, в 1488 г., Федка, жена Олизара Шиловича, составила дарственную для своего племянни­ка Богдана на земли, находившиеся в ее волынских владениях, указав в списке «послухов»: «...а при том была дочка моя княгиня Марья Семеновна Ровен-екая...» 190

    Среди «послухов», «стоявших у печати», как прави­ло, упоминаются мужчины, но есть и исключения. Так, при покупке земли игуменом Николаевского монастыря Василием «у печати стояла Лукерья», а в другой купчей (Мелентия) — Матрена 191. Обладание же собственными восковыми печатями (ими, кстати, пользовались не только сами женщины, но и их мужья, родственники) также является неопровержимым фактом широкой про­цессуальной дееспособности древнерусских знатных женщин. Так, князь Данило Васильевич Патрикеев за­печатал одну из своих данных «матери своее княгини-ною Марьиною печатью»; Иван Константинович Доб-рынский пользовался «Овдотьиною печатью старици-ною», «тещи своее»; черница Варвара — «Марьиною пе­чатью свекровьиною» 192.

    Представительницы верхушки привилегированного сословия — крупные вотчинницы могли и сами вотчин­ный «суд судити», как, например, игуменья Федотья в Кашинском монастыре, или представлять одну из тяжущихся сторон в спорных делах по поводу недвижи­мой собственности. Несколько таких документов дошло

    до нас от 60—70-х годов XV в. Они связаны с именем великой княгини Марии Ярославны, которая в одном случае даже тягалась с самим великим князем Иваном Васильевичем по поводу земель в Переяславском уезде. Процессуальная сторона дела здесь рисуется следую­щим образом: от обеих тяжущихся сторон равным образом действовали личные судьи, составившие единый «съежий суд». В другом случае (грамота 1470 —1478 гг.) «суд судил великие княгини тивун нерехотской Семен Григориев по великие княгини грамоте». Суть процесса излагается в «списке», по которому «княгиня великая Марья велела судье... троицкого старца Геронтия опра­вить, а Нелидка Шубина обвинити, а землю велела присудити к монастырской земле»      .

    Как по приведенным актам, так и по другим анало­гичным источникам трудно определить долю непосред­ственного участия княгини в решении спорного дела. Другой вопрос: было ли упоминание «слова» княгини («и по государыни своей великие княгини слову...») лишь частью клаузулы в документе, т. е. документаль­ной формальностью, или же выражало действительное участие княгини в осуществлении судебно-администра-тивных функций? Обратимся к документу конца XV в., связанному с тяжбой между митрополичьим посельским Данилой и Сысоем Терпиловым о луге на реке Шексне. Ход судебного процесса, зафиксированный в документе, гласит: «Перед великою княгинею Марфою судья Васи-лей Ушаков сказал... и учинил стати перед великою княгинею у доклада по крещеньи... И на срок перед великою княгинею митрополичий посельской Данило стал, а Сысойко Савел не стал. И княгини великая, выслушав суд по списку и по судьину слову, велела (курсив мой.— Н. П.) посельского Данилка оправити и пожню велела присудити по меже к митрополичьей пожне, а Сысоя велела обвинити...» 194 Налицо участие знатной женщины в судебном процессе в качестве судьи (или одного из судей).

    Итак, можно заключить, что положение женщины на Руси в свете феодального светского и церковного права к XV в. формально не отличалось от положения мужчи­ны. Некоторые установленные и рассмотренные разли­чия в действительности могли быть как в пользу женщи­ны (двойной штраф за некоторые преступления, оскорб­лявшие ее честь), так и в сторону ограничения ее прав (отчасти в области послушества, в ряде случаев ответ-

    ственности за преступления супруга). Активно действу­ющим социальным и юридическим лицом — как о том позволяют судить церковные нормативные акты — жен­щина стала к XIII в. (именно тогда появились статьи о самовольном уходе жены от мужа, разводе, о драке между женщинами и т. п.). С XII—XIII вв. и даже ранее женщины всех социальных групп, кроме обельных холо­пок, были обязаны нести ответственность за преступле­ния, совершенные ими самими или их ближайшими родственниками, что является дополнительным свиде­тельством того, что россиянки к XV в. стали самостоя­тельными субъектами права.

    Правовые нормы, закреплявшие собственнические и иные имущественные и социальные права женщин на Руси, были, разумеется, «юридическим выводом из су­ществующей экономической организации общества, ко­торая основана на частной собственности на средства производства...» 195. Именно экономическая организация древнерусского общества и, как следствие, ее социаль­ная иерархичность, феодальная стратификация обуслов­ливали различие прав женщин в зависимости от их социально-классовой принадлежности. Рубеж между правовым статусом привилегированного и зависимого населения очевиден. Хотя светские и церковные власти формально сделали нормой юридического быта охрану жизни и чести зависимых женщин, денежные взыскания за преступления, совершенные по отношению к предста­вительницам непривилегированного сословия, были зна­чительно меньшими, чем за аналогичные проступки, совершенные по отношению к женщинам знатным. Те немногие сведения об имущественном положении пред­ставительниц феодально зависимого населения, которы­ми располагают исследователи, позволяют заключить, что в этой форме полномочия социально зависимых женщин распространялись лишь на некоторую сово­купность движимости. По мере феодализации общества и усиления крепостнических тенденций права эти сокра­щались.

    Тем не менее формально все женщины Древней Руси находились под защитой феодального законодатель­ства и являлись самостоятельными субъектами права. Представительницы же класса феодалов, а также привилегированных социальных слоев (мелкие соб­ственницы, своеземицы) к концу XV в. имели почти равные с мужчинами права на защиту со стороны кня-

    жескои и церковной юрисдикции, а также определенные полномочия в самом судебном процессе.

    Правомочность древнерусских женщин в имуще­ственной сфере, выявленная на основе дополнения дан­ных нормативных памятников сведениями ненорматив­ных источников, тесно связана с реализацией права владения и распоряжения движимым имуществом в XI—XIII вв. и осуществлением права владения и распо­ряжения недвижимостью в конце XIII —XV в. Речь идет о передаче собственной земли женщинами (пожалова­ние, дарение, продажа, обмен, залог) и приобретении ее в собственность (получение в дар, покупка, получение в приданое, наследование). Период XIII—XIV вв. был известным переломом в эволюции имущественных прав женщин привилегированного сословия, поскольку в это время право на владение и, главное, на распоряжение недвижимой собственностью было за женщинами норма­тивно закреплено соответствующими статьями законов. В основе развития имущественных и социальных прав знатных женщин лежали главным образом материаль­ные причины, а отнюдь не воздействие христианской церковной доктрины, якобы защищавшей права жен­щин, и не развитие правовых институтов, как таковых, о чем нередко писалось в буржуазной историко-юриди-ческой литературе 196.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 16      Главы: <   8.  9.  10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.