V - Около эколо - В. Нарбикова - Исторические художественные книги - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 8      Главы: <   2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.

    V

    Лето, такое короткое, как короткие зимние дни, началось и кончилось, пришло и ушло, встало и село, оно только блеснуло и закатилось, оно только-только, и только от него и осталось воспоминание о лете, о том, что было и прошло, взошло и погасло, и летний дождь, такой короткий, перешел в длинный осенний дождь, который начинается днем и успевает еще захватить длинные осенние вечера, и успевает даже замерзнуть к утру, и дождь стоит в воздухе, как снег, нет, не как, потому что это и есть самый настоящий снег, а не сравнение со снегом.

    — Привет,— сказала Петя Борису.

    Все-таки за год она многого достигла, убивая в себе любовь, осталась страсть, выкачивая любовь, накачивая страсть, как в стране, в которой мы живем, разделенной на шестнадцать колоний, именно колоний, потому что только из колоний можно так безжалостно качать: как из Байкала и Сибири, Прибалтики и Украины,— все, что присоединили, то и употребляем. Но и из нас качают, как из одной гигантской колонии, состоящей из шестнадцати — из: нефть, зверь, вод, ад — все!

    «Я не хочу так жить! Но тогда как?»

    —Что ты сказала?

    — Что?

    Разве это природа больна вокруг? Это человек болен вокруг себя самого, вокруг своего сердца, а кто здоров?— отчеты о жизни после того, как жизнь прошла. Ведь мы же разлагаемся! Мы не только не любим, но и не слышим, не видим и не хотим на это смотреть, «я больше не хочу так жить».

    — Ты что-то сказала?

    — Что?

    Борис написал и повесил новую работу, простую, как все гениальное, но не гениальную, как все простое. Картина была написана на магнитной железяке. Там, в голубом пространстве, даже почти в белом, была изображена дорожка, которая вилась почти в воздухе, и в самом неуязвимом месте дороги, почти на линии горизонта, Борис налепил островок из кнопок, которые здорово блестели в лучах заходящего солнца, и на этой дороге были следы человечка, а его самого не было на картине, как будто он только что прошел по этой дороге и оставил свежие следы, и этот человечек как будто прошел и по кнопкам, и на линии горизонта, в самом углу картины, там, где кнопки кончались, остались следы, такие липкие, мокрые и кровавые, и часть кнопок, на которые он наступил, были в крови. Петя ничего не сказала Борису о своей любви, потому что любовь началась и кончилась, пришла и ушла, только блеснула и погасла, она только-только, и только от нее и осталось воспоминание о любви, о том, что было и кончилось, пришло и ушло, и в этом воспоминании они оба были чище и лучше. Петя походила, посмотрела и сказала:

    — Ты много работал и много сделал.

    — Да, немного поработал,— сказал Борис.

    — А это правда, что ты хочешь жениться на Ездандукте? — спросила Петя.

    — Она тебе это сказала? — спросил Борис.

    — Я хочу, чтобы ты мне это сказал.

    — Она — хороший человек,— сказал Борис.

    — Ты ее любишь?

    — Люблю как человека.

    — Помнишь, я тебе сказала, что никогда больше не полюблю, никого,— сказала Петя.

    И Борис ответил:

    — Все равно полюбишь.

    — Нет,— сказала Петя,— никогда, потому что я этого не хочу.

    — Все равно когда-нибудь захочешь.

    — Все равно мы потом умрем,— сказала Петя.

    — Когда-нибудь умрем.

    И в лучах настоящего заката, а не на картине они оба были живые, а не нарисованные, и та историческая любовь, которая их не любила, была настоящая, а не игрушечная, и Петя с Борисом обнялись просто, а не сложно. Они просто обнялись на прощанье, которое было в момент свидания, которое было и прошло, блеснуло и погасло, и когда Петя ушла и прошла несколько шагов по бульвару, она вернулась с такой страстью, и они стали целоваться с Борисом, пока не стало темнеть, и потом уже пока не стало светать. А на рассвете, полуживая от любви, Петя сказала полумертвому Борису:

    — Почему-то я думаю о войне, почему? Ты думаешь, будет война?

    — Не думаю, стараюсь не думать.

    И дворник стал расчищать снег над головой, как будто они были под землей, а ведь так и было, как будто он стал закапывать их, и Петя не сказала Борису, так и не сказала: «Я тебя люблю», за всю ночь — ни разу, и он не сказал: «И я тебя».

    Мы не умерли, потому что все еще живы, или мы живы, потому что все еще не умерли?

    Было очень много знакомых лиц, но кто именно это был, трудно было определить, как во сне. И этот собор, где стоял Кострома, где топтался народ, был залит таким прохладным светом, и кое-где на решетках был иней, и было грустно и много живых цветов, как на похоронах, и когда внесли носилки и понесли их над головами, все увидели на них сидящего человека, лицо которого было обезображено гримом, то есть часть его лица была в маске, неряшливо слепленной из картона, кусков ваты, кнопок, а живая кожа присыпана мелом. Его голова была совершенно непропорциональна туловищу, как будто оно было от другой головы или голова от другого туловища. И, когда на носилках внесли это, пронесся живой шорох, но голова совсем не была похожа на имя, которое называли: ни на монетах, ни на медалях, ни на плакатах. И потом погасили свет, и когда потом направили на голову поток света так, что эта голова отбрасывала на стену гигантскую тень, которая была вылитым профилем того, кого называли, все узнали его. И носилки понесли по кругу вдоль стены, и люди стали кидать в воздух цветы, осыпая тень тенями цветов. Раздались звуки похоронного марша, но с блатным оттенком. Этот оттенок, то есть этот блатной эффект, создавался за счет эффекта бьющихся тарелок, то есть когда партия тарелок прихлопывала партию трубы, то тарелки разбивались вдребезги на сто осколков. Этот звон бьющейся посуды в похоронном марше разбудил Кострому, и, когда его кто-то больно ущипнул за ляжку, потому что он был на похоронах в трусах, он проснулся от щипка, и на нем действительно были трусы.

    За окном шел снег, и было утро, а всего минуту назад во сне была ночь. Кострома подумал о Пете, что у нее — много мужчин, что разные люди ему говорили, что видели ее одновременно в разных городах, с разными мужчинами. И Кострома подумал, какая она разная, Петя, а потом он подумал, что она всегда одна и та же, это мужчины — разные, а потом, что мужчины — одни и те же, а она разная. А потом он подумал, что это города — разные, а потом, что города — одни и те же, а потом он подумал так, как подумал сначала, только обо всем сразу — одновременно. И так ему захотелось пить, и так было лень вставать, что он глубоко вдохнул в себя воздух, который был свежий и холодный, как вода, и он подумал, что, когда нам не хватает воды, она нам нужна, как воздух, а когда не хватает воздуха, он нам нужен, как вода, а когда не хватает хлеба, он нам нужен, как воздух и вода, а без всего остального можно и обойтись, и он не обошелся без воды и пошел попить, а потом он уже пошел, пошел, и пришла весна, и снег стал — таять, а солнце — светить, птицы — летать, ветер — дуть, и Ездандукта сказала Пете, что выходит летом за Бориса замуж.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 8      Главы: <   2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.