IV - Около эколо - В. Нарбикова - Исторические художественные книги - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 8      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.

    IV

    То, что Дылу с Костромой сначала показалось шуткой, очень скоро их не на шутку увлекло, а именно — обзавестись андрюшей. И то, что в марте бывает первый день мартовской луны,— это закон. Не бывает такого марта, чтобы в нем не было мартовской луны. И не бывает такой луны, которой бы не было в марте. Курицу Кострома купил заранее на птичьем рынке, правда, на черном, потому что курица требовалась тоже черная. Он принес ее к деду на дачу и держал у себя в комнате. Чего-то она ничего не несла. По крайней мере пока ни одного не снесла. Кострома сообщил об этом Дылу, и тот забеспокоился: «А может, она крашеная?» — «Почему крашеная?» — «Может, старая?» — «Какая разница, старая, молодая, я думаю, может, она гермафродит».— «Не думаю,— сказал Дыл,— подождем еще немного, может, снесет, а если нет, продадим и новую купим». И подождали. И ни одного. В ближайшее воскресенье Дыл съездил на рынок, но даже на черном — ни одной черной не было. Решили курицу не продавать, а ждать первого дня мартовской луны. По календарю получилось, что этот день пришелся на день рождения деда. Кострома удивился этому совпадению. А Дыл сказал, что никакого совпадения нет, потому что, если бы они решили завести андрюшу в прошлом году, то дни бы не совпали, потому что первый день мартовской луны движется, а день рождения деда стоит на месте, и в будущем году дни не совпали.

    — Но андрюшу-то мы решили завести в этом году,— сказал Кострома,— значит, совпадение.

    Пошел снежок. Они стояли в саду перед дачей, луны в небе не было видно, она там гуляла, за облаками.

    — Не совпадение, не получится ничего,— сказал Дыл,— где у нас яйцо?

    — Несется, сегодня снесется.

    — В честь чего это оно снесется, в честь рождения твоего дедушки? Я бы у таких дедушек вообще день рождения отменил.

    — Это в честь чего это?

    — В честь моей бабушки и дедушки. Я зна-а-ю, куда он их дел.

    И тут в небе промелькнула луна, явно под снегом, то есть казалось, что снег идет прямо на луне. И такое поднялось кудахтанье, что Дыл с Костромой бросились из садика в дом. И точно — она снесла яйцо. Полное, как луна, на нем были даже дымчатые разводы, как горы на луне, которые видно с земли.

    ...Оказалось, что так легко полюбить и совсем не легко разлюбить, потому что Петя полюбила Бориса ни за что и просто так, а разлюбить его нужно было за что-то, и это было не так просто. Когда Петя просто любила Бориса, она не предполагала, как много всего она в нем любит, она не любила его отдельно за: внешность, акт, талант, все это отдельное она любила вместе как borisus. Но, решив его разлюбить, нужно было разлюбить все по отдельности: отдельно лицо, отдельно искусство, отдельно — все. Когда она говорила себе, что не любит его лицо и не любит целовать его лицо, она еще больше начинала любить его искусство и готова была расцеловать Коломенский храм в коробке. Но когда она говорила себе, что она больше не любит его искусство, что все это уже было в искусстве, что она любит академическое искусство, тогда ей больше всего хотелось его любить, независимо от его искусства, и любить совсем не академически. В общем, Петя совсем не знала, как ей разлюбить Бориса. Иногда ей казалось, что это вообще невозможно, и тогда она начинала его ненавидеть за то, что она его так сильно любит. Любить — это было всего одно чувство, но разлюбить — это была бездна чувств. В общем, разлюбить — было самое плохое чувство, хуже которого нет никакого чувства, хуже которого, может быть, есть только одно чувство — полное отсутствие всякого чувства.

    И она стала хуже. В первый раз она стала хуже, когда оказалась у Дыла во второй раз. Дыра его ничуть не изменилась, только из флагелищ торчали чуть-чуть не елки, а чуть ли не палки. И парту Дыл столкнул в сторону, а так те же занавески, и все то же, и там же. По дороге Дыл сказал Пете, что скоро у них с Костромой будет свой андрюша.

    — В Новый год тебе Кострома рассказывал, не помнишь?

    То, что Дыл напомнил Пете про Новый год, было, преступлением с его стороны, но и с Петиной стороны было нехорошо тащиться сейчас в такую даль к Дылу, зачем она к нему ехала? Как преступника влечет на место преступления, так и Петю влекло в эту дыру к Дылу, потому что это место и было местом преступления, потому что с ее стороны было преступлением не прийти домой в Новый год.

    — Расскажи,— попросила Петя.

    И Дыл стал охотно рассказывать, что андрюша развивается и скоро уже вылупится из яйца, вот тогда они и будут счастливы. Яйцо лежит в кучке навоза, курицу съели.

    — Ты убил?

    — Все неправильно получилось,— сказал Дыл, — мы с Костромой решили убить ее правильно, ну так как положено.

    — Это как?

    — Как в книжке написано, пособие по убиению домашних животных, а дед нас опередил, там все написано: как правильно убить корову, как курицу, свинью, чтобы и им было не больно и чтобы человеку было не больно на них смотреть.

    — Так ее дед убил?

    — Он так, чувствуется, ее зверски убил, что она проглотила язык, я даже думаю, что он ее пытал, чтобы она ему все сказала.

    — Что? — сказала Петя.

    — Ну, все, все, что знала. Знаешь, какая у нее кожа была, когда ее дедушка ощипал, Кострома сказал, как у мулатки, а дедушка сказал, что сварит суп.

    — Ты ее ел?

    — Съел немного.

    — Вкусная?

    — Не-а.

    В конце рассказа они уже были в начале апреля, в течение которого Петя с Борисом не виделись ни разу, то есть не было ни одного раза, чтобы в апреле они увиделись хоть раз, поэтому апрель раз-два и прошел, и пришел май, и, как только Петя пришла к Борису, она сразу же заметила новую работу, которую он сделал, но она не сразу спросила об этой работе, она сразу спросила:

    — Ты любишь меня?

    — Люблю,— сказал он.

    — Я тебя бесконечно люблю,— сказала Петя,— я тебя больше люблю, чем ты меня.

    — Я думал, что ты меня больше не любишь.

    — Я из всех людей больше всего люблю тебя.

    — Ты обманываешь меня.

    — Если я разлюблю тебя, я больше никого не полюблю.

    И Борис сказал:

    — Полюбишь.

    И она сказала:

    — Нет.

    И он сказал:

    — Да.

    И она сказала:

    — Нет.

    И он сказал:

    — О чем мы спорим!

    — Я изменила тебе,— сказала Петя.

    — Зачем?

    — Я сделала это нарочно.

    — Зачем.

    — Чтобы стать хуже.

    Петя сказала, что, когда все вокруг становится хуже, и она должна стать хуже, а если все само собой станет лучше, и она станет лучше. Это было последнее, что он услышал, потому что когда он увидел, что ее нет в комнате, он услышал, как хлопнула дверь.

    То, что Борис был Петиной любовью, и то, что Петя была его любовью,— это было несомненно; она его любила — да, он ее любил — да. Но любовь не любила Петю и Бориса, то есть любовь их исторически не любила. Исторически не в смысле историй: романтической, сентиментальной, реалистической; исторически в смысле той истории, которой они были свидетелями, и, как свидетели, они могли засвидетельствовать, что не слишком это историческое время было благоприятно для их любви. Конечно, теоретически можно сказать, что практически можно любить в любую историческую эпоху, ну, они и любили в любую, это любовь их не любила, это любовь исторически была против Пети и Бориса, ведь накануне Нового года Петя читала книжку, которая могла бы быть настольной, то есть быть у каждого на столе, и тогда не нужно было бы глотать ее за одну ночь; но этой книжки не было ни у каждого, ни у каждого второго, она была только у третьего лишнего, а ведь писатель, которого любила Петя, любил свою родину, от которой он был вдалеке, а родина любила своего писателя, от которого она была вдалеке? Ведь и родина, и писатель — оба русские, но писатель удалился от родины — по-русски, а родина удалилась от писателя — по-английски. И то, что любовь исторически не любила Петю и Бориса, было плохо: было плохо, что любовь любила их порнографически, а это как? А как типических героев в типических обстоятельствах, когда они занимались любовью.

    И вдруг в сумерках — яйцо взорвалось, от внутреннего толчка при появлении андрюши в один момент скорлупа разлетелась в пыль. Вот это был толчок, вот это была скорлупа, скорлупа брызнула — и все! Такого еще Кострома никогда не видел, а Дыл так и не увидел, и когда Кострома стал рассказывать, Дыл стал расспрашивать.

    — Как пыль,— сказал Кострома.

    — Ты же сказал, как фонтан.

    — Брызнула, как фонтан, но в воздухе стояла стеклянная пыль, а потом, когда пыль рассеялась...

    — Жалко, меня не было.

    — То есть, знаешь, как стекло бьется в машине при огромной скорости.

    — При скорости света?

    — Почему при скорости света, даже при скорости 80 километров в час.

    — Да! Космическая скорость,— заулыбался Дыл.

    — А ты не улыбайся, для наших автомобилей — это космическая скорость, и стекло как раз при ударе разлетается в пыль.

    — Обычное стекло?

    — Нет, не обычное, забыл, как называется.

    — Но скорлупа-то была не из стекла, стекло — это химия, а скорлупа сделана из органических веществ.

    — Откуда ты знаешь, из чего она сделана?

    — Знаю.

    — Ну из чего?

    — Из скорлупы.

    — В том-то и дело. Похоже, что андрюша ездил в яйце вот с такой бешеной скоростью.

    — Знаешь, на что это похоже? — спросил Дыл.— Ты подумай.

    И, подумав, Дыл ответил: «Ни на что это не похоже».

    — Похоже, что ни на что,— согласился Кострома.

    — Это даже невозможно представить,— сказал Дыл.

    — Представляешь, скорлупа — в пыль, а андрюша — стоит.

    — А потом?

    — Так вот ты мне все никак не даешь сказать,— сказал Кострома.— Потом он куда-то делся, он вылупился, и раз — и его нет, я его даже не рассмотрел.

    — Но он вертикальный? Как человек?

    — Подумаешь, вертикальный, цыпленок тоже вертикальный, на двух ногах, он же не человек.

    — Но хоть внешне какой?

    — Не рассмотрел я,— сказал Кострома,— не успел, к тому же были сумерки, а в сумерках?..

    То, что происходит в сумерках, говорит о том, что никакого цвета в природе нет, есть воображение солнечных лучей, физическая загадка глаза, смешение спектра в тумане, когда желтый кажется красноватым, а зеленый — желтоватым, а что такое автодорожный знак — «сужение дороги»? Он подразумевает сужение дороги в перспективе? Не физическое сужение дороги. И в сумерках предмет — неопределенный, то есть у него не совсем есть границы, то есть его контуры как бы пульсируют, он в сумерках оптически дышит, и вот не цвет и не форма, а это оптическое дыхание говорит о том, что предмет присутствует, и почти нет разницы между неодушевленным предметом и одушевленным или почти нет; потеряв цвет, стул теряет и вес, его ножки как-то утончаются, углы стола делаются мягкими. И Кострома посматривал в потолок в сумерки, которые застали его на час позже лежащим на диване, потому что предыдущие были в апреле, а эти уже в мае. Он услышал, как где-то далеко говорит радио, и не только непонятно было, где оно говорит, но и чтó оно говорит. И он потянулся к звуку, и звук этот оказался прямо рядом с ним, хотя казалось, что радио говорит где-то далеко. Этот звук был прямо рядом с диваном, а Кострома искал этот звук на потолке, а он оказался— на полу, и, когда Кострома перевел взгляд с потолка на пол, он увидел андрюшу, который издавал как раз эти звуки, похожие на радио. Сходство было поразительным: казалось, что это какая-то далекая волна, которую к тому же глушат, и на каком языке говорят, невозможно уловить, но это явно человеческая речь, во всяком случае, похожая на человеческую. Кострома слушал, как андрюша говорит, и смотрел на него. Его было достаточно плохо слышно и еще хуже видно, но все же Кострома увидел, что он как бы сложен пополам по линии носа: в профиль он был вполне человек, этот монстрик, но, когда он поворачивался к нему прямо лицом, то представлял из себя размытую линию, и само понятие «прямо лицом» становилось каким-то размытым понятием; эта линия была без глаз, рта, ушей, без всего. И Кострома как молчал до его появления в комнате, так ни слова и не сказал, он даже Дылу на следующий день ничего не сказал, он хотел, чтобы Дыл сам все увидел и услышал, и сказал ему: «Поехали ко мне».— «Не слышу!» — сказал Дыл, и Кострома на это ничего не сказал.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 8      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.