III - Около эколо - В. Нарбикова - Исторические художественные книги - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 8      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.

    III

    В последнюю ночь перед Новым годом, выпросив всего на одну ночь у Костромы книжку, Петя добросовестно проглотила ее к утру, и только к утру ей стало ясно, что в самом начале книжки Мартыну дано было англоманское воспитание для того, чтобы в конце он совершил подвиг, то есть попер в Россию, несмотря на то, что в воспоминании о ней вывез: автомобиль, теннис, футбол, резиновые мячи и ванны, которые любил, и не вывез: пушкинскую няню со спицами, русские пословицы, поговорки и загадки, которые не любил. Эта книжка была слепым ксероксом, который еще так неудачно переплели, что часть слов уходила под корешок и приходилось догадываться, что — торый — это который, а — ец — это все-таки конец. Но внешний вид книги: отсутствие полей, дрянная обложка, слепой шрифт — настолько соответствовал ее содержанию, то есть и без того тоска по России еще больше усиливалась за счет плохенького вида книжки, и, может быть, издатель сделал бы бизнес, выпустив часть тиража кое-как. И утром, когда у Пети стали слипаться глаза, она подумала, что не так-то просто будет выпустить книги плохо в «Ардисе», где привыкли выпускать только хорошо, но эта «плохая» книжка была такая «живая», что Петя подумала с нежностью обо всем плохом, но «живом»: о потолке, который был слишком «живой», с трещинами и подтеками; обоях, трубах, полах и разных мелочах, и она уже стала засыпать, и тут прорезался телефон, который так живо раззвонился, что это могло обозначать две вещи: что сестры нет дома, раз она не подходит, и что это звонит сестра, раз она знает, что Петя подойдет. Ну, Петя и подошла.

    — Прочитала?

    — А, это ты,— сказала Петя.

    — Давай в час у института,— сказал Кострома.

    Петя попыталась перенести встречу часов на пять, но, учитывая, что день не простой, а предновогодний, Кострома сказал:

    — Нет, в пять поздно, книга не моя.

    — Ладно, давай в три,— сказала Петя.

    И решили — в три. Но до трех Петя не заснула, потому что мысль о том, что надо быть в три, не давала заснуть, она пару раз позвонила Костроме, чтобы перенести встречу на час, но Костромы не было, и она разозлилась на полную бессмысленность этой встречи в такой важный день. Помимо этой встречи, было еще два важных дела: взять у Ездандукты на работе заказ, пришить к платью металлические украшения и встретить Бориса, с которым они вместе решили встречать Новый год вместе с Ездандуктой.

    В три часа произошла встреча: Петя отдала книгу, Кострома положил ее к себе в мешок, и вроде бы все, и тут Кострома спросил:

    — Ты сейчас куда?

    — Надо заказ взять у сестры.

    — А потом?

    — Платье дошить.— И Петя рассказала о платье: что оно из кусочков меха, шелка, и там еще должны быть такие металлические украшения, которые она не успела пришить.

    — А ты? — спросила она.

    — Я — к Дылу. Можем вместе заехать.

    — А где он?

    — В центре.

    Петя позвонила из автомата, и все выяснилось: что Ездандукта получила заказ и сама его привезет и что Борис приедет в одиннадцать.

    — Давай заедем,— сказала она, потому что время еще было.

    Но оказалось, что Дыл обитает в центре какой-то окраины, потому что они туда ехали-ехали и вот приехали: вышли у огромного сталинского дома, но единственного во всей округе; напротив него был сквер, а в сквере — обелиск; они вошли в дом, но не со стороны подъездов, а со стороны приделанной лесенки, которая сначала поднималась вверх, а потом была дверь, которую Кострома открыл, а за этой дверью была лестница, которая круто уходила вниз, и было абсолютно темно. И вела эта лестница к двери. Кострома постучал, и Дыл открыл. Комнатой это, конечно, можно было назвать с трудом. Но висели занавески, и стояли кровати, которых было почему-то четыре, а посредине стояла крашеная школьная парта старого образца, и к стенам были прибиты такие штуки, куда вставляют флаги, и они висели над кроватями, и Кострома, когда вошел, сказал:

    — Зачем во флагелища елки воткнул? — Из дырок торчали еловые ветки.

    — Пускай будут,— ответил Дыл.

    — На иголках будешь спать?

    — Я на другой буду спать.

    Петя походила, посмотрела, все-таки это была не комната, а какая-то гадость, она только спросила у Дыла:

    — Почему так много кроватей?

    — Здесь можно вчетвером жить,— пояснил Дыл.

    — А с кем ты живешь,? — спросила Петя, прежде она совсем не интересовалась его жизнью.

    — Один,— ответил Дыл,— а плачу за четверых.

    — Значит, ты платишь в четыре раза больше?

    — Нет, в два.

    — Почему,— удивилась Петя,— если за одного пять рублей, то за четверых — двадцать.

    — А я плачу — тридцать.

    — Значит, ты платишь больше чем в четыре раза?

    — Нет, ровно — в два, потому что с каждого — по пятнадцать.

    — А кто сдает, интересно?

    Кострома достал из мешка какую-то роскошную бутылку, и то ли Пете стало уже не так интересно, но она не переспросила, а Дыл не переответил.

    Кострома стал открывать эту красивую посудину, а Петя раскрыла занавески и тут только увидела, что окон-то нет, что занавески висят прямо на стене.

    — Нету окон,— сказал Дыл.

    — Но это же страшно,— сказала Петя.

    — Мне тоже было страшно, я и повесил занавески. То, что Дыл был такой хорошенький, а жил в таком нехорошем месте, может, было и не очень хорошо.

    — А раньше где? — спросила Петя.

    — В Караганде,— пошутил Дыл, но, кроме шуток, раньше он мог жить и в Караганде.

    В таком невеселом месте трудно было развеселиться, и Кострома, может, чтобы повеселить Петю, сказал, что они с Дылом решили завести андрюшу. Про андрюшу она стала расспрашивать, а Кострома стал рассказывать, что они с Дылом хотят ребеночка, но они не гомики, а Дыл не женщина, а Кострома не девушка, что они к марту выследят черную курицу и выкрадут у нее яйцо, и будут за этим яйцом ухаживать, и у них будет свой монстрик, и тогда они будут счастливы, а пока они несчастны, пока у них нет андрюши. И когда Кострома по-латыни написал androide, Петя почувствовала, что ее так развезло от портвейна и андрюши, что она еще успела подумать по-латыни borisus, после чего по-свински заснула... Кроватей было как раз на одну больше, и сквозь сон Дылу показалось, что Кострома спит сразу на двух кроватях в двух экземплярах, но из всех троих Кострома был единственным, кто не спал всю ночь ни на одной кровати ни в одном экземпляре. Сначала он подумал, что Петю надо разбудить и отвезти домой, но потом он подумал, что лучше ему об этом не думать.

    Все можно предположить, кроме того, что предположить нельзя. Стукнуло двенадцать, стрелки перевалили, Петрарка не пришла. И Борис с Ездандуктой чокнулись. И выпили. Поздравили друг друга. С чем? Да с Новым годом. Есть такой праздник. Новый год, когда пьют, поздравляют и расходятся. Они не разошлись. Последовал ужин. Они съели все вдвоем, они нажрались и легли спать. Борис вспомнил об этом утром, часов в шесть, в частнике за три рубля, около восьми. Они проснулись с Ездандуктой вместе в одной постели, и он даже не знал, что ей сказать, потому что так и не знал, что ей сказать перед тем, как это сделал, и сделал он потому, что не знал, о чем дальше говорить, но после того, как он это сделал, он не знал, что дальше делать и о чем говорить, и он заснул, и проснулся, когда уже можно было ничего не делать и ни о чем не говорить. И когда машина стояла у светофора, он на красный свет вспомнил все — что Ездандукта — девственница. Даже сделанное ею признание, что он у нее первый мужчина. Она так ловко это ввернула, что в ту минуту ему показалось, что он у нее первый мужчина — в новом году, и это было так естественно, тем более, что стрелка прошла всего пол-оборота. Но сейчас вдруг до него дошло, что это признание относится не к этому году, это было признание вообще. Все признаки того, что он у нее был первым, были. Не было единственного признака — его. Он явно отсутствовал в этом деле, и то, что она сказала, и то, что он ответил, и то, что она спросила, и то, что он сказал, и то, что он заснул, сказав. Девственница в тридцать пять лет, в новом году, в сорок лет, в восемьдесят пятом году, в том числе в...

    А все-таки странно, что вот все идет, идет, а потом остановится, а потом уже совсем другое идет. Петя открыла глаза, но была такая темнотища, не было никаких признаков света, и она захлопнула глазки. А потом опять открыла — и опять темно. В этой тьме, где даже не было видно ничего, она поняла, где она. И зашевелились. Потом зажгли свет, но маленький. И люди были маленькие, а тени большие. И тени курили. Эти увеличенные тени пускали дым, и дым был тенью.

    — Проспали Новый год,— сказал Кострома.

    — Сколько сейчас? — спросила Петя.

    — Семь часов первого.

    — Какого?

    — Первого восемьдесят пятого.

    — Дурак,— сказала Петя.

    Она сказала и разревелась. Она так страшно разрыдалась, что Костроме даже стало страшно, даже Дылу стало страшно. Она рыдала за партой, размазывая краску по щекам, она навалилась на парту и уткнулась лицом в рукав, итак двинула локтем Кострому, когда он попытался сесть рядом, а потом, нарыдавшись, грохнула крышкой парты.

    — Здесь есть вода? — спросила она у Дыла.

    — Вон там,— сказал он.

    И она пошла — вон туда. Вон там — был и туалет, и душ — все в одной каморке и все такое замызганное и заплеванное, хотя на это было уже наплевать.

    — Отвези меня домой,— попросила Петя Кострому.

    — Ты же просто спала,— сказал Кострома,— что тут такого, объяснишь ему, и он поймет.

    Она еще раз сказала ему: «дурак»,— и он больше не лез со своими утешениями.

    Домой-то он ее привез, и Ездандукта открыла, и Кострома ушел. Ездандукта ничего не собиралась скрывать. Она сразу вывалила всю правду, да такую неправдоподобную, что Пете показалось, что сестра врет. Ездандукта сказала, что у нее никогда ни с кем ничего не было, и что Борис у нее — первый, и это было сегодня ночью — впервые. Петю поразило, что у Ездандукты с Борисом было, но и сам факт, что ее сестра была девственницей, был поразительным. Это был не факт, а fuck. И Петя как села на кухне, так сидя и сидела. А потом она уже у себя в комнате лежа лежала. И думала, и ничего придумать не могла... Она подумала, что она бы ее не убила, даже если бы Ездандукта была ей и не сестра, потому что Ездандукта была мыслью, а как можно убить мысль? И мысль: он не хотел, а она хотела, и у них все произошло, она не хотела, а он захотел, и у них произошло, оба не хотели, но произошло. Она себя так замучила.

    Провалявшись так полдня в постели, наплакавшись, умывшись и опять расплакавшись к вечеру, Петя говорила себе: «Ведь я же люблю его, я его жутко люблю, ведь он же меня любит, мы же друг друга любим, почему тогда так все ужасно?» Она поехала к Борису, непонятно даже, как она доехала: выйдя из дома, она не знала еще, что она едет к Борису, и, ответив на вопрос сестры: «прогуляться»,— она не представляла, что она уже едет к нему. Она довольно долго ехала, на разном транспорте, и не самым коротким путем, и даже сначала не к нему, а просто в его сторону. И, оказавшись в его стороне, она как-то незаметно оказалась у его дома, и, увидя, что у него горит свет, она так обрадовалась, что заявилась к нему бесконечно радостная. Борис удивился, откуда столько радости, и не понял. Все объясняются в любви одинаково, но все выясняют отношения по-разному: причин для объяснения в любви мало — даже всего одна причина — любовь, а причин для выяснения отношений много, даже слишком много, чтобы выяснить отношения сразу. Борис сразу стал выяснять, почему Петя не пришла в Новый год, и сразу же выяснил, что «она просто спала». Эта причина показалась ему не самой главной причиной, ему показалось, что за ней стоит другая, главная причина, а главная причина заключалась в том, что ей «страшно хотелось спать». Все это были не причины, чтобы не прийти в Новый год, но других причин не было. Но когда Петя сказала Борису, что она все знает, что сестра ей все рассказала, и стала умолять Бориса, чтобы он назвал ей одну-единственную причину и сказал, как это все могло случиться, Борис сказал: «Сам не знаю, без всякой причины».

    То, что за этим последовала «любовь», было плохо, то есть во время «любви» было «хорошо», но лучше после любви не стало. И даже когда Петя клялась Борису, что она любит только его, что она никогда больше не полюбит никого,— от этого признания Борису стало не лучше, то есть лучше бы этого признания не было, потому что лучше всего ему было раньше, когда она это не говорила, а было просто хорошо. И когда она его спросила:

    — Тебе сейчас хорошо?

    И он ответил:

    — Хорошо.

    Это был ответ не самый лучший, и когда после этого она сказала:

    — Но тебе сейчас лучше?

    И он сказал:

    — Может, лучше.

    Ей показалось, что ему на самом деле хуже, потому что самой ей было хуже, и она решила вернуться домой, потому что решила, что так будет лучше.

    И когда она возвращалась домой одна, потому что сказала, что провожать не надо и машину ловить не надо, и когда она вышла из метро, ей стало страшно от мысли, как страшно она его любит, но ей стало страшно от мысли, как страшно она его хочет разлюбить. Она знала, что она любит только его и больше не полюбит никого. Именно поэтому ей хотелось его разлюбить, чтобы больше уже никого не полюбить. Она точно знала, что больше не полюбит никогда, поэтому ей хотелось разлюбить его навсегда. Она решила, что изо всех сил постарается его разлюбить, чтобы больше уже никого не полюбить. И такая вот сильная мысль отняла у нее последние силы, и Петя завалилась спать, осилив всего несколько страниц одного сильного писателя из одной слабой страны...

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 8      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.