II - Около эколо - В. Нарбикова - Исторические художественные книги - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 8      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.

    II

    А тот, кто не может иметь ребеночка, может иметь андрюшу, это такая небольшая металлическая скульптурка, которая вещает, или другого андрюшу можно вывести из яйца; взять яйцо черной курицы и вместо белка влить сперму, заткнуть пергаментом, чуть увлажненным, и в первый день мартовской луны положить его на кучу навоза; через тридцать дней инкубации появится монстр, напоминающий человечка, его нужно кормить земляными червями и канареечником... и пока он будет жив, ты будешь счастлив.

    — А ты хоть знаешь, где мы сидим? — Не-а.— Это стадион.— Поле, большое, а скамеек нет.— Может, с другой стороны скамейки, а мы — с другой.— А скамейки — вокруг.— А мы — вокруг скамеек.— А ты видишь, там туман.— Какой? — Ночной туман, и скамейки в тумане.— А почему звезды? — Звезды — в небе, а туман — на земле.— А в небе?— Звезды.— А на земле? — Скамейки.— Там есть еще глоток? — Откуда ему взяться? — Мне сегодня приснилась женщина, такая красивая, с коричневыми глазами, в красном платье, и она сказала: когда ты будешь счастлива или когда ты будешь несчастна, подумай обо мне, и я к тебе приду, у нее на лбу был глаз, кроме двух обычных глаз, и глаз на лбу то проваливался в глубину затылка, то всплывал, как поплавок, как бы по такой трубочке, уходившей в глубину затылка, а потом он всплывал на поверхность лба,— с чувством рассказывала Петрарка.

    — Ты его любишь? — спросил Кострома.

    — Борис — это мое чувство,— ответила Петя.

    И Кострома, предчувствуя, что Петрарка что-то еще скажет о Борисе, сказал про другое:

    — Вон видишь, там под небом — сарай, там хранят инвентарь.— А бесчувственный Дыл сказал: — «Сразу видно, что Петрарка влюблена».

    Оттуда, где они сидели, не только не виден был сарай, даже не видно было скамеек, и стадион был их представлением о стадионе.

    А Петя так расчувствовалась оттого, что видно и не видно, что ее подбросило почти на полметра от земли, и когда она приземлилась, нет, когда она даже была между небом и землей, в момент приземления, нет, уже когда она встала на ноги, она сказала, когда она уже села: — «Я люблю Бориса».

    Она говорила, захлебываясь от чувства, и так как ничего, кроме того, что она любит Бориса, она не говорила, ее речь нельзя было назвать просто речью, это была мелодия: та-та-та-та, это была одна мелодия, которую знает какая-нибудь одна птица, и мысль, заложенная в этой мелодии, была такая простенькая, что одну птичку на Кавказе, которая облюбовала себе одну ветку в Эшере, хотелось подбить за то, что с утра, радуясь солнцу, она щебетала до самого вечера: «Я-люб-лю-бори-са». И, если бы птица запела теплоходным гудком или трамвайным звонком или пением своим она тормознула бы в небе, как автомобиль,— это могло бы поразить слух, но в том, что птица поет, девушка любит, в самой мелодии как мысли и в мысли как мелодии не было ничего поразительного: ну, любит, ну, поет.

    — Я никогда больше не полюблю. Никого,— сказала Петя.

    Эта новая песня пронимала еще сильней, и, когда она еще раз сказала: «Никогда»,— пошел снег, и ближе к небу он был больше снегом, а ближе к земле он был больше дождем, и особенно сильно было видно, что между небом и землей несколько ярусов. Это было видно с точки зрения человека, а хорошо если бы это было видно еще с какой-нибудь точки.

    Петя вернулась домой не так поздно, но позже, чем ушел Борис, но раньше, чем Ездандукта пошла спать.

    Ездандукта сияла, как никогда, то есть никогда еще Петя не видела, чтобы Ездандукта так сияла. Она мыла посуду и летала по квартире, и, летая и сияя, она мыла и говорила, что они с Борисом говорили на разные темы и на тему ее диссертации, что у нее поменялась тема после того, как умер ее первый руководитель в первой половине года, а во второй половине дня, когда Петя с друзьями вернулись, они не успели договорить на эту тему, и Ездандукта попросила Бориса задержаться на минутку, но они стали говорить совсем на другую тему, и Ездандукта сказала ему, что она очень рада, что у ее сестры появился нормальный знакомый, потому что все остальные ее знакомые абсолютно ненормальные. «И ты с ними пропадаешь по ночам»,— сказала она Пете, а Борис сказал: «У вас очень талантливая сестра».

    — Когда это я пропадала по ночам? — спросила Петя.

    — Две ночи подряд тебя не было,— сказала Ездандукта.

    И тут Петя не сказала, что эти две ночи она пропадала у Бориса, а что до этого врала, что она раньше врала, а теперь не врет, что любит Бориса, и он ее любит, и что две ночи подряд они любили друг друга, а про день рождения она соврала; и вместо того, что она не сказала, она сказала:

    — Ты его супом кормила?

    — Я надеюсь, ты не влюблена,— сказала Ездандукта.

    — В кого? — спросила Петя.

    — В Бориса, например.

    Петя спросила: «В кого?» — только потому, что не могла говорить с Ездандуктой о своем Борисе, но зато спокойно могла говорить о Борисе вообще: о Борисе Годунове, о Борисе и Глебе, о борисе-барбарисе. А Ездандукта не хотела говорить о борисе-барбарисе и опять заговорила о Петином Борисе, и у Пети случайно вырвалось:

    — Да ты сама, наверное, в него влюбилась.

    И вдруг Ездандукта ответила ей так серьезно и тихо:

    — Если бы он хоть чуть-чуть полюбил меня как человека, я готова была бы любить его всю жизнь.

    Такого полета Петя не ожидала.

    — Как это, как человека? — задала она вопрос.

    — Вот так,— сказала Ездандукта.

    В окно светила здоровая луна, известно, что за птица, эта луна, ничего не известно. Петя пошла к себе в комнату, бренча орденами, и бриллиант так сверкнул при луне, как при солнце, любовь была как дружба, сестра — как брат, мать — как отец, дурак — как дурак, и перед сном Петя подумала, что иногда ей снится Борис, но не как человек, а как какой-нибудь предмет или зверюшка, например, баночка или черепашка, но она точно знает во сне, что баночка или черепашка — это Борис, и относится во сне к ним не как к банке или черепахе, а как к человеку, «вот это что ли имела в виду Ездандукта?» — подумала Петя. Но Ездандукта имела в виду не это.

    И тут на нее напала такая тоска по Борису, что она затосковала не только по Борису; и место, где живешь, страна нагнала на нее такую тоску, что ничего невозможно изменить, что если резко начать все менять, все сделать частным, только границы — государственными, это не удастся сделать мирно, все передерутся и перебьют друг друга; почему нельзя открыть границы и съездить с Борисом, скажем, в Японию (только кому скажем?), с выставкой его скульптур, а потом вернуться через год и написать картину или начать ее писать в Японии, а закончить хотя бы в Москве, почему для того, чтобы съездить хотя бы в Японию, надо убить на это полжизни: сначала кончить, потом начать-вступить-зарекомендовать-потом суп с котом; а что Япония, у нее здорово развивалась культура, пока триста лет были закрыты границы; так она же маленькая, Япония, она же — остров и ученица Китая, а мы же часть материка, часть Азии и Европы, у нас тоже не дремлет культура, только жизнь вымирает. Живем, как враги, и остается только валять дурака. Редкая страна, где не живут, а только все время борются, страна экспериментов, но ведь жизнь — это не эксперимент, жизнь — это жизнь раз в жизни. Вокруг не дети, а октябрята, не молодежь, а комсомол, не люди, а члены. Петя подумала, что Борис нарочно упрятал Коломенский храм в коробку, чтобы его не видно было снаружи, а видно было только изнутри.

    И пока, лежа в постели, Петя не могла заснуть, измучившись от всех этих мыслей, Борис, измучившись на аэродроме, заснул, потому что никак не мог вылететь со своим храмом в коробке не в Японию, а всего лишь в Ташкент.

    Нельзя сказать, что ранним утром Борис вылетел из Москвы, просто из мертвого города он отлетел, как душа. Он нарочно не сказал Пете, что ему надо лететь, чтобы все-таки улететь, потому что вспомнил, как он не уехал, когда сказал ей, что ему надо ехать. Зато он оставил ей ключ от своей квартиры, и Ездандукта сказала, что передаст его вечером вместе с приветом, но привет она передала, а ключ решила передать утром. И пока утром Петя спала, Ездандукта не дремала. Она прикатила к Борису, чтобы навести у него красоту по своему представлению: красиво расставить стулья и стопкой сложить белье; она так далеко зашла в своей уборке, что после того, как она перемыла полы и посуду, она взялась за окна. Она довела их до такой прозрачности, что сквозь прозрачные чистенькие стекла полуподвала улица казалась особенно противной. Она сдвинула скульптуры в сторону, и все, что раньше ходило и звенело, теперь стояло и молчало. Когда Ездандукта к вечеру вернулась домой, она неторопливо стала рассказывать, но Петя так ее торопила своими вопросами, потому что Пете не терпелось узнать, где же Борис, а Ездандукта терпеть не могла, когда Петя ее перебивала, когда она говорит; и то, что Ездандукта хотела рассказать все по порядку, а беспорядочные Петины вопросы ее сбивали, Ездандукта как раз сбилась на самом интересном месте рассказа, в том месте, где речь шла о самолете, потому что, когда Петя перебила ее вопросом: «Как это улетел?» и Ездандукта ответила: «Ну как обычно летают — самолетом», и Петя стала задавать вопросы: «Когда улетел?», «Каким самолетом?», в конце концов Петя сказала: «Не мог он улететь самолетом». Ездандукта сначала даже растерялась, но потом спокойно ответила: «Он улетел вчера, а сегодня уже прилетел».— «Ну почему же самолетом!» — сказала Петя. Это Ездандукту даже рассмешило: «А на чем же ехать в Среднюю Азию, не на поезде же?»

    — Почему в Среднюю Азию? — сказала Петя.— Он должен был уехать на поезде в Ригу.

    — Все правильно, в Ригу — на поезде, в Ташкент — на самолете.

    Петя просто возненавидела самолет, который летит в Ташкент, уже прилетел, не потому, что он набит до отказа, с грязными чехлами на креслах, и не проветривается, не дезинфицируется, даже не потому, что внутри самолета летают мухи, мухи в воздухе — это спорт, бегают тараканы, она ненавидела его, как транспорт, который улетел-прилетел, быстро и комфортабельно, «пользуйтесь услугами Аэрофлота, они всегда к вашим услугам». Она его ненавидела за эти услуги, пусть в поезде тоже услуги, но в поезде больше человечности, и, если попросить его, как человека: «не уезжай»,— он и не уедет, а самолет улетит, как козел, а еще больше человечности — в колесах, на такси точно не уедешь, если попросить: «не уезжай»,— но самый бесчеловечный транспорт — это собственные ноги, на которых уносишься как на крыльях.

    После самолета Ездандукта даже не вспомнила о ключах, а Петя не спросила, а Ездандукта не сказала, и Петя не узнала. Она вспомнила о ключах, когда Петя уже вышла из дома, она решила, что скажет, когда Петя вернется, тем более что перед уходом она сказала Пете: «Не поздно возвращайся». В институте был семинар, который был посвящен одному прозаику, сокурснику Костромы, и одной поэтессе, которая училась с Петей на одном курсе, а вел семинар один молодой критик, который уже был на последнем курсе, и он сразу сказал, что когда в рассказе героиню зовут по фамилии, а героя по имени, то это очень плохо, лучше всего когда героиню зовут по имени, а героя — по фамилии, а еще лучше, когда героиню называют не полным именем, а неполным, например, не Татьяна, а просто Таня. Это оказалась самая острая тема, потому что на другую тему уже никто не говорил. И только в самом конце сказали, что в стихотворениях молодой поэтессы по-настоящему чувствуется мужская сила, и на прощание ее назвали сложившимся поэтом. После такой тоски Петя с Костромой вышли в садик, где стоял тот, кого разбудили декабристы, который сам потом кое-кого разбудил.

    — Зря они друг друга разбудили,— сказал Кострома и показал на памятничек, такой маленький и страшненький, с тремя тюльпанчиками на нечищеных ботинках и продернутым шлангом между ног. Еще поговорили на тему: кто кого разбудил, кто больше спал, а кто меньше, «а Наполеон вообще мало спал, всего три часа в сутки, зато много гулял, все время на улице, на поле сражения»,— «а другой днем любил спать, выспится днем, а ночью из-за него никто не спит»,— «а сейчас люди вообще любят поспать, если бы еще не надо было на работу ходить, вообще бы никто не шевелился»,— «а чего шевелиться, все равно никакого толку, лучше поспать». Подошел Дыл: «Чего вы тут сидите,— сказал он,— пошли». И они пошли. Какой чистый воздух, как пахнет хорошо. «Чем?» — «Чебрецом».— «А ты нюхал чебрец?» — «А как же».— «А где?» — «А в аптеке», и так хочется, чтобы точно: все было чисто и хорошо, а не точно, как в аптеке. Петя по-быстрому распрощалась с Дылом и Костромой, чтобы посмотреть на окна Бориса, которые были прозрачные, как стекла, грязные, как воздух. Борис улетел, и все было так бессмысленно, и некуда было податься, и Петя подалась домой.

    Уже поздно вечером Ездандукта сказала:

    — Совсем забыла, тебе Борис оставил ключи.

    — Когда? — спросила Петя.

    — Опять начинается,— сказала Ездандукта.— Ты опять задаешь бессмысленные вопросы.

    — Какие? — сказала Петя, потому что очень волновалась.

    — Глупые,— ответила Ездандукта и пошла спать.

    Петя долго не ложилась спать и долго сидела на кухне, она хотела расспросить сестру о подробностях, но Ездандукта не показывалась.

    Зато, когда она вышла из своей комнаты, Петя сразу ее спросила:

    — А когда он мне оставил ключи?

    — Вчера,— сказала Ездандукта,— да, я еще тебе не сказала,— и тут она сказала такую страшную вещь, что Петя даже вздрогнули,— я ездила к нему сегодня и немного прибралась, но тебе это, наверное, все равно.

    — Все равно интересно,— сказала Петя.— Ну и как?

    — Нормально,— сказала Ездандукта и ушла к себе в комнату.

    «Все будет хорошо,— подумала Петя, засыпая,— все будет прекрасно». И прекрасное хорошо увлекло ее в свое прекрасное далеко, не так далеко от дома, в область сна, где по области ожидались осадки и местами заморозки, и все места для пассажиров с детьми и инвалидов были заняты, в местах общего пользования, в самом интересном месте сна, где обычно появлялся Борис, его все еще не было во сне, и впервые с момента их любви он должен был появиться не в той точке, где пространство пересеклось со временем, не в том месте, где два часа дня пересеклись с Гоголевским бульваром, не в то время, когда часы показывают пять-ноль-пять рядом с зоопарком,— он должен был появиться только во времени-во время дождя-вовремя — и сам он мог быть на улице, на море и в кафе, в любом месте, где бы она его застала во время сна, допустим, в три часа. Но его не было во сне ни в одном месте сна ни в четыре, ни в пять, и только когда вместо семи часов стукнуло девять, и Ездандукта стукнула дверью, от этого стука на рассвете, который лез вместе с солнцем в глаза, в точке пересечения солнечного луча и звонка будильника появился Борис.

    Сначала Петя даже не поверила, что это на самом деле он; он мог быть в воздухе, в Средней Азии, но то, что он стоит в дверях; было так невероятно, что, вероятнее всего, это был сон, в котором она проснулась во сне; и то, что обстановка в этом сне была такая, какая была наяву, ни о чем не говорило. И только когда Борис заговорил с сестрой, а Петя села на кровати, стало ясно, что это на самом деле говорит Борис, а Петя на самом деле сидит на кровати. Какой тут может быть сон. Она накинула халат и вышла на кухню. Ей хотелось расцеловать Бориса, но не при сестре же! Попили втроем кофе, но ни на одну тему толком не поговорили, потому что у Пети с Борисом была своя тема, у Ездандукты с ним — своя, а у Пети с Ездандуктой — своя, то есть у сестер своей темы и не было, они не говорили на тему родственников, которых не было, на тему любви — не было, на разные литературные темы они почти не говорили, а разные темы, касающиеся хозяйства, малоприятные темы, но иногда они говорили: «Купила?» — «Не купила».— «Почему не купила?» — «Не было».

    Ездандукта ушла на работу, но Петя так боялась, что она может вернуться в любую минуту, что она сказала Борису:

    — Может, к тебе поедем? — А ты без меня была у меня? — Не успела.

    Зато Петя сказала, что сестра успела, и даже успела там прибраться. Борису это было неприятно услышать, а еще неприятнее было услышать то, что Ездандукта ничего не слышала о Петиной любви.

    — Ты почему меня прячешь? — спросил Борис. — Все равно бы она не поверила.

    На минуту Борис забылся, когда Петя стала его целовать, а потом он уже обо всем забыл, когда Петя не забыла ему рассказать свой сон.

    — Представляешь,— сказала она,— там совсем необязательно договариваться о месте, не надо точно договариваться — на бульваре или у метро, нужно только условиться о времени, например, сказать: давай в три часа, и в каком бы ты месте ни находился в три часа, именно в этом месте я появляюсь ровно в три: если ты у себя, то и я у тебя, а если ты пересекаешь бульвар, то ровно в три я тоже пересекаю бульвар, правда, здорово, если бы так было на самом деле?

    Он сказал: «здорово»,— потому что так здорово было то, что они пересеклись, и точка пересечения была не на бульваре или в кино, а в самой нежной точке, распаленной до такой степени, что ни о какой степени сравнения в этой точке не могло быть и речи; и с точки зрения Бориса, Петя вся целиком становилась этой точкой, то есть это была точка отсчета, от которой вверх и вниз по всем лучам разбегалось ее тело, движимое как бы центробежной силой, а с точки зрения Пети, все ее тело устремлялось к этой точке, подталкиваемое другой, как бы центростремительной силой, и когда уже у нее не было сил сдерживать эту силу, она сказала: «Все»,— потому что она дошла до этой точки, а он довел ее до этой точки. Время прокатилось и укатило. «Я пойду»,— сказал он, когда Петя его спросила: «Ты куда? А я?» — «А ты еще поспи».

    И он, правда, ушел, а она, правда, заснула и услышала во сне звонок, который наяву был телефонный, это звонила сестра.

    — Ушел Борис? — спросила Ездандукта.

    — Давным-давно,— ответила Петя.

    — Я сварила суп, я ему отвезу.— Петя не стала выяснять, где именно Ездандукта сварила суп, в метро или на работе, удивительные эти домохозяйки, которые варят суп прямо на остановке.

    — Не беспокойся,— сказала Петя,— я как раз сварила суп, остужу его чуть-чуть и отвезу.

    — Ты сварила суп? — В голосе Ездандукты было неподдельное удивление.

    И, чтобы не рассердить сестру, Петя сказала дружелюбно:

    — Так что ты спокойно работай и не беспокойся, я сама отвезу.

    — Я скоро вернусь домой,— сказала Ездандукта и повесила трубку.

    И Петя стала со страшной скоростью варить суп. И капуста с морковкой стали вариться с такой скоростью вместе с картошкой, с такой же скоростью, с какой Петя вращалась вокруг кастрюли, протыкая ножом морковку: сварилась — не сварилась, а впереди еще был лук, который жарить отдельно вместе с помидорами, которых не было. Наконец, морковка стала мягкая, а лук — золотистым, и Петя объединила все отдельное вместе, и получился суп, который не успевал остыть до прихода Ездандукты, которая «скоро придет». Тогда Петя поместила эту маленькую кастрюльку в большую кастрюлю, в холодную баню, но все это так медленно остывало, и тогда она эту маленькую узкую кастрюлю поставила в широкую, и на дно широкой положила холодный душ, и когда суп охладился под душем и в литровой банке закружилась морковка, это было похоже на аквариум с экзотическими рыбками, которых нужно подкормить, и Петя насыпала сверху укропу, и когда она была уже в дверях, она столкнулась в дверях с сестрой и сказала ей:

    — Там суп в кастрюле, я сварила.

    А Борис совсем не удивился Петиному супу, и может, и не обрадовался. Они вместе порадовались, когда, случайно оказавшись в конце хвоста в ресторан «Якорь», им сказали, что их обслужат, но чтобы они предупредили, что за ними уже не занимать. Через часок их впустили и предупредили, что их не успеют обслужить до санитарного часа и что во время санитарного часа им могут принести вино и холодные закуски, а после санитарного часа принесут горячее. И вот что еще было приятно: те, кто успел съесть свое холодное и горячее до санитарного часа, разошлись, ресторан опустел, это напоминало безлюдный пляж, а еще напоминало страницы французских писателей: Мопассана, Пруста и русских: Бунина, всех. И было приятно до тех пор, пока не появилась тетка с веником и совком, которая стала подметать под столами, и Петя сказала Борису:

    — Спорим, что она скажет: поднимите ноги.

    Но она не сказала. Согнувшись пополам, она бесшумно передвигалась по зальчику: мать — двоих детей, жена — мужа-алкоголика, бабка — трех внуков, тетка — одного племянника, носительница имени древнего рода, однофамилица. И то, что в ресторане рыбой и не пахло, и то, что на улице не пахло зимой, а тетка была замусоленной, а девушка-официантка такой слабенькой и худенькой, и так неумело она расковыривала бутылку шампанского, и под куском осетрины были упрятаны осетровые косточки, непонятно для какой цели — все это никому было бы непонятно, кроме совьетиков, которым была понятна вся эта кухня. Вино Европейское, дешевое безликое винцо, которое с таким же успехом могло называться: Азиатское, Африканское, Американское, «когда открыли Австралию?» — «в 19 в.», Австралийское с 19 в., вино было только как понятие, вино, и все, а не вино как обобщение, включающее в себя разнообразие вин, так же коньяк как понятие, коньяк, и все, водка — была одна. И не только в ресторане, но и рядом в жизни фрукты были чем? Только яблоками на прилавках. В магазинах, в отличие от растительного и животного мира, полностью отсутствовали виды, отряды и породы, колбаса была только одна, и никаких у нее не было разновидностей, никаких видов, отрядов и пород. Зато сколько было в меню названий блюд! И, если представить, что у каждого названия есть вкус и плоть, получалось, что закуска была вкусной, а обед плотным. Петя поковыряла икру и слизнула ее с яйца, в сущности, она ее даже не распробовала. В меню советской жизни, совсем как в меню, сущность заменялась названием, например, такое сладостное название: «осетрина, запеченная в горшочке» была, в сущности, кусочками какой-то безвкусной таинственной рыбы и только при сильном воображении напоминала осетрину. Но вино и шампанское так распаляют воображение, что все кажется очень вкусным, и даже трезвая холодная солянка кажется пьяной и душистой. В конце концов, не есть же они сюда пришли! А что? А просто посидеть. Поесть можно и дома — съесть пол-литра супа. И они посидели, пока народ не стал заходить; а после санитарного часа народу набилось столько, как будто все пришли на боевик.

    Петя с Борисом вышли из ресторана под звуки оркестра, который что-то играл, он вполне мог играть и Гимн Советского Союза. То, на фоне чего они были людьми, была улица, и даже не важно, что она была — Горького; сегодня — Горького, вчера — Тверская, завтра — ля-ля; всё уйдет, всё переменится, только красота останется (памятники искусства и архитектуры), нет, только любовь останется, сказал поэт, и он сказал чистую правду, и с тех пор, как он это сказал, через сто лет осталась любовь, а революция пришла и ушла, и от нее остались флажки, тюрьмы и памятники, культ пришел и ушел, и от него остались памятники как тюрьмы (но не памятники искусства и архитектуры), а завтра что останется? Флажки?

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 8      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.