В ЗАЛИВЕ - Мост в белое безмолвие - Л. Мери - Исторические художественные книги - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 92      Главы: <   85.  86.  87.  88.  89.  90.  91.  92.

    В ЗАЛИВЕ

    Еще не рассвело. На берегу вокруг нагруженного вельбота в ожидании стоят человек десять. Забираюсь на свое место, и мотор тут же начинает работать. Поворачиваем на восток. В Уэлене зажигаются первые утренние огоньки. Вельбот похож на замызганную, залоснившуюся до блеска цыганскую кибитку — удобную, расхлябанную и крепкую. Вдоль борта висят зеленые эмалевые кружки, закоптелые чайники, мотки каната с маленькими якорьками, похожими на зубы хищного животного, между сиденьями в такт мотору дребезжат канистры с бензином и маслом, на носу громоздится куча туго надутых ярко-красных кислородных подушек, как в палате, где лежат тяжелобольные. В лодке тесно. Из-под брезентовых покрышек и грязных шуб торчат видавшие виды ружейные приклады, некоторые обмотаны изоляционной лентой или блестящей проволокой. Я сижу на краю кормы, упершись ногами в ящик с патронами, рядом со мной рулевой с презрительным выражением лица, до сих пор я его ни разу не встречал. Нос с мясистыми ноздрями и опущенные уголки рта делают его лицо угрюмым, но я уже знаю: на местном языке мимики это может означать нечто совсем другое. Перед нами трюм с откинутой крышкой, на дне его бурлит морская вода. В трюм вмонтирован мощный негромко работающий мотор: «Elektrolux. Made in Sveden». В уэленовской лавке, где, как во всех сельских магазинах, воздух настоян на дешевой карамели, керосине и дегте, выставлены на продажу два пыльных холодильника, а Борис утверждает, что в прошлом году в магазин поступила большая партия женских купальников. Как бы то ни было, но «Elektrolux» достался тому, кому он нужен. Мой сосед орудует пером руля. Время от времени лодка со стуком ударяется о плавающие бутылки из-под портвейна. С наступлением утра туман рассеивается. Редкая усталая волна, вялый отголосок позавчерашнего шторма, изредка плещет через борт, будя дремлющих охотников. Нас семь человек. Седьмому на дне бота не хватило места. Положив голову на согнутую в локте руку, он оперся на скамейку и заснул. Другая половина его тела спит отдельно, на парусине, прикрывающей длинностволые гарпуны, и я в который раз поражаюсь тому, что для местного населения неудобных поз не существует. Несколько лет назад я жил в тундре, у пастуха оленьего {319} стада, родом он был коряк. Все хозяйственные дела его жена справляла в чуме, у костра, прямо на земле, не сидя и не на корточках, а низко склонившись над огнем, почти переломившись в пояснице, наподобие карманного ножа, — в таком положении она могла оставаться часами.

    Мы плывем вдоль скалистой стены, примерно в полукилометре от нее, это достаточно близко, чтобы ощутить дыхание давно минувшей драмы, когда Азия и Америка с грохотом распались на два материка. В неглубоких трещинах белеет прошлогодний снег, через несколько недель его закроет снег нынешнего года. На белесых от птичьего помета скалах вместе с солнцем просыпаются дремлющие краски Севера — зеленоватые, красно-бурые и черные плеши мха. Каменная стена врезается в небо, растительность тундры перетекает через вершину подобно мягкой подушке. Там, на каменистых осыпях, бродил я на прошлой неделе в поисках конца света. Местами из гладкой отвесной стены внезапно высовывается скалистый утес, изрезанный жестокими шрамами изломов. Пласты отложений, эти годичные кольца земного шара, здесь вылезают как-то боком, иногда даже встают дыбом, образуя фантастические скульптуры, особенно там, где воды размыли, а ветры выдули мягкие горные породы.

    Итак, я сижу на корме, на левом борту. Этого вполне достаточно. Мой сосед заехал румпелем мне в ребро, но поднимаюсь я не поэтому. Тяжелый вельбот дугой заворачивает на юг. Три скалы-великана, три оторвавшихся от берега каменных Геракла, стоят по колено в воде, обкатанные ветрами и штормами двух океанов.

    Азия поворачивает на юг.

    Я стою.

    А почему бы мне и не стоять?

    Охотники дремлют.

    Они вскочили бы мгновенно, если бы сегодня Чукотский Нос почему-либо не сделал здесь поворота. Для них он привычен. Но Дежнев должен был сам убедиться в этом, и Кук тоже стоял здесь, и Норденшельд...

    Джемс Кук, 2 сентября 1778 года, пополудни:

    «Я надеюсь снова посетить эти места и поэтому откладываю детальное обсуждение этого вопроса до того времени. А пока что заключаю, как до меня это сделал уже Беринг, что этот выступ — восточная оконечность Азии... Он обрывается в море крутой скалистой стеной, и {320} у оконечности мыса стоят несколько скал, похожих на церковные башни. Мыс лежит в широте 66°06′ N и долготе 190° 22′ O 1 и находится всего в тридцати морских милях от предгорья Принца Уэльского, то есть от западной оконечности лежащего напротив Американского побережья».

    Адольф Эрик Норденшельд, 20 июля 1879 года:

    «Да простится нам, что мы с гордостью смотрели, как взвивался сине-желтый флаг на корабельной мачте, в то время как приветственная пальба шведских пушек эхом раскатывалась по заливу, где Старый и Новый Свет стараются протянуть друг другу руки».

    Сейчас взрывов нет и в помине. Тихо. Даже морские птахи, похожие на почтенных доцентов — седеющие головы на худых шеях, вокруг глаз темная оправа очков, — даже птахи и те дремлют на груди тяжело дышащего океана, который по воле людей называется уже не Ледовитым, а Тихим. Природе от этого ни холодно ни жарко. Где же граница между ними? В какое мгновение, в каком месте нос вельбота в одной, а корма в другой воде?

    — Хо-хо-о, — тихо подает голос рулевой.

    Дремавшие охотники не спеша выпрямляются, скидывают с себя брезентовые куртки, все это не размежая век и не поднимая глаз, как будто собираются лезть на полок хорошо натопленной бани. То, что я увидел дальше, было выполнением обязанностей, заранее точно распределенных, безмолвным и привычным, подобно тому, как руки и ноги выполняют свое дело, в то время как рулевому доверены глаза. Он окликнул их: «Хо-хо-о», — значит, на то у него была причина. Теперь каждое свободное место в вельботе забито ружьями, их здесь больше, чем людей. Один охотник открывает ящик с патронами, другой заталкивает их в коробку магазина, третий один за другим выкладывает гарпуны на борт, четвертый привязывает надувные подушки к ремням, а пятый копошится под брезентом, откуда наконец извлекает мощный бинокль. Но и теперь он еще пока никуда не спешит. Он прилаживает бинокль по глазам, уточняет диоптрии, которые конечно же должны были бы быть на нуле, и только тогда поворачивается к морю, к которому уже давно прикован мой взгляд.

    На поверхности воды появились благодушные пожилые {321} господа с несколько растерянным выражением на лицах. Они лысы, у них коротко подстриженные усы, и мне они кажутся очень знакомыми. В таллинских кафе до обеда они хлещут сливки, а после обеда в жаркой бане хлещут самих себя, чтобы согнать жирок. Они носят темные костюмы, а в кармане жилетов у них часы, которые они иногда открывают, щелкая крышкой, и всегда у них в запасе еще немножко времени.

    Рулевой поворачивает лодку в сторону этой вежливо бормочущей маленькой компании, одновременно снижая скорость, из пышного воротника его шубы вытягивается жилистая, бронзовая от загара шея, что придает ему вид хищника, выслеживающего добычу. Теперь у всех охотников в руках ружья, они держат их не сжимая, но твердо, словно всей ладонью радуясь их тяжести. Двое охотников устраиваются на корме. Над ними, на борту шириной примерно в руку, взгромоздились еще двое и, расставив ноги, совсем не драматично качаются вместе с волной, и все еще ни один из них не вымолвил ни слова, когда в полной тишине грянул первый выстрел и сразу за ним второй. Круглые макушки беззвучно исчезают, словно их слизнуло волной раньше, чем грохочущее эхо вернулось обратно от далеких береговых скал, в это мертвое мгновение умещается невероятно много. Море внезапно разверзается, и из его глубин с шумом взмывает вверх огромный зверь, черное страшилище, с которого потоками стекает вода, он дугой рассекает воздух, как во время замедленной съемки или в кошмарном сне. Но раньше, чем он плюхнулся обратно в бурлящую воду, раздаются выстрелы из ружей охотников, разместившихся на корме, над нашими головами прокатывается эхо; резким движением рулевой направляет вельбот к бьющемуся на синей поверхности моря животному, охотник с ружьем уступает свое место широколицему чукче, у чукчи в руках длинное древко гарпуна, в расщепленный конец которого вставлен зазубренный наконечник, накрепко привязанный к ремню, ремень этот тянется вдоль древка, через каждые полметра слабо обкручиваясь вокруг него, и заканчивается большой связкой на дне лодки, мы прошли мимо тюленя на расстоянии десятка метров, охотник поднял гарпун над головой и легко послал его в спину зверя, присовокупив к силе своих мускулов направление и скорость лодки. Это не стиль олимпийского стадиона, а ловкий бросок из-под руки. Ремень на лету раскручи-{322}вается, лодка удаляется от опасно мечущегося зверя, красная подушка плавает на поверхности моря недалеко от него. Вот и все. Лодка удаляется и снова приближается, сужая круг, ударяется о что-то, трое охотников с ружьями и гарпунщик по-прежнему, как изваяния, стоят на своих местах, не сводя глаз с мечущегося зверя, мы продолжаем кружить вокруг него, и только теперь один из охотников, не поворачивая головы и не выпуская моржа из поля зрения, что-то говорит гарпунщику. Еще два выстрела в сторону появившейся над водой головы — мимо! Они стреляют более метко, чем Хемингуэй, и могут себе это позволить, патронов хватает, да и писатели здесь тоже бывают не каждый день. Сапоги стали промокать, отмечаю я про себя, следя за последними судорожными движениями зверя. Что значит промокать? — удивляюсь я. Вода? Вода!

    — Вода!

    Вода с шумом наполняет лодку.

    Но и теперь на лице нашего рулевого не дрогнул ни один мускул, и меня охватывает неясное подозрение, что я попал в мрачную компанию фаталистов. Как известно, люди, населяющие берега Ледовитого океана, не умеют плавать, да и не могут уметь, а протянуть руку утопающему считается здесь дурным тоном. Но нет, они не фаталисты. Сначала они бережно укладывают ружья, чтобы они не намокли, и только потом гарпунщик хватает топор и двумя-тремя ударами разбивает доску так, что вода фонтаном взвивается вверх. Вода кипит и бурлит, как стальной родник. Пробоина большая, и человек падает всем телом на дно лодки, затыкая дыру локтем, в то-время как мы лихорадочно черпаем ведрами и чайниками воду. А между тем работа идет своим чередом, и рулевой ни на секунду не выпускает румпеля из рук. Пробоина в днище от удара клыком. Гарпунщику протягивают ком смятой кожи. Он засовывает его в дыру, как кажется, в последнюю минуту, и вода быстро спадает.

    За это время большого красивого моржа успели связать и прикрепить к борту.

    Что было бы, если бы дыра оказалась больше?

    Рулевой протягивает мне пачку папирос, впервые за все время смотрит мне в глаза и негромко говорит:

    — Тогда было бы больше воды.

    Мы отошли от берега довольно далеко и плывем теперь обратно. Оконечность Азии, мыс Дежнева и скры-{323}вающийся за ним Уэлен похожи на уединенный скалистый остров, соединенный с материком низкой, почти незаметной тундрой. Кажется, будто великан прилег отдохнуть, положив руки под голову, каменная грудная клетка вздыбилась к небу, полусогнутые в коленях сильные ноги протянулись на запад. Наш земной шар приобрел здесь мягкие, округлые, как у человека, формы. Пышное облако медленно окутывает великана, как одеяло, на границе свинцово-черного неба и воды развеваются его волосы, и хотя через несколько дней из окна самолета я увижу затянутое дымкой побережье Аляски, на котором где-то постепенно разрушается одна из многочисленных охотничьих хижин, построенных Маазиком, а передвигаясь дальше на юг, я пройду по прибрежной гальке Лаврентия, где оскорбленный Сауэр соревновался в беге с чукчей, и одним солнечным утром окажусь на берегу прекрасного Анадырского залива, в водах которого отражаются современные дома, выстроенные по обеим сторонам первой на Севере мостовой, покрытой бетоном, чувствую, что мое путешествие кончается именно здесь, сейчас, когда дрожащими руками я зажигаю папиросу, ибо это место и время во всех отношениях достойны того, чтобы тут кончить путешествие — в половине шестого вечера по чукотскому и новозеландскому времени. Несколько раз я еще ступаю на землю Азии и тогда звоню знакомым, чтобы узнать, слышали ли они что-нибудь о Халдоре. Но никто ничего не слышал. И потом я ищу парикмахера. «Парикмахер» — указывает стрелка на Колыме. «Парикмахер» — утверждает вывеска на Тикси. «Парикмахер? — удивляется старик в третьем месте. — Не было его здесь никогда и не будет», — и продолжает потрошить рыбу. «Придется ночевать в Сыктывкаре», — печально объявляет стюардесса. В столице Коми? Так отсюда же рукой подать до Москвы! Но Москва нас все-таки принимает. Там моросит теплый дождик, город по-ночному блестит. Идут те же самые сутки, и та же у меня на лице борода, не сбритая в Анадыре. Расстегиваю пуговицы своего овчинного полушубка и взваливаю на спину видавший виды заплечный мешок, из-под его клапана высовывается роскошный моржовый клык с коричневатыми пятнами застывшей крови, слишком громоздкий, чтобы можно было надеяться попасть с ним в гостиницу. Еду в постпредство. «Ты откуда взялся?» — удивляется Вяйно, а рядом с ним стоит Велло и еще один из тех архитекторов, которые будут строить гостиницу «Виру». {324} «Переночевать пустят?» — спрашиваю я его. «Знаешь, они могут уложить только на полу», — отвечает Вяйно. В большом салоне вощеный паркет, прохладный и чистый. Последний раз снимаю с плеч рюкзак — и королевское ложе для нескольких человек готово. Потом откручиваю пробку своего НЗ, и он оказывается как нельзя более кстати. Ночью тихонько встаю, иду в ванную. Ведь у меня с собой нет халата. На рассвете иду в парикмахерскую — недалеко, за угол. Машины поливают улицы. Все вокруг становится чище. Повязываю галстук. Иду в «Прагу», прошу приготовить тосты, заказываю томатный сок, холодное масло, жареную корейку с шипящими яйцами. И кофе, такой густой, чтобы ложка стояла. Смотрю на часы. И опять надо спешить. Еду домой, в Таллин, прямо в Нымме.

    1972 {325}

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 92      Главы: <   85.  86.  87.  88.  89.  90.  91.  92.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.