ИСКУССТВО ТУККАЯ - Мост в белое безмолвие - Л. Мери - Исторические художественные книги - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 92      Главы: <   79.  80.  81.  82.  83.  84.  85.  86.  87.  88.  89. > 

    ИСКУССТВО ТУККАЯ

    Что я знал об искусстве чукчей? В дни, когда готовилась исследовательская экспедиция на Чукотский Нос, я посетил Игоря Лаврова, жившего в деревушке между Москвой и Ярославлем, недалеко от железной дороги. За пятнадцать лет работы на Чукотке, и в частности здесь, в Уэлене, он собрал коллекцию, составившую небольшой домашний музей. Игорь Лавров — историк искусства, больше того — именно от него чукотские дети получали бумагу и цветные карандаши. Это происходило до войны и во время войны, когда в Уэлене никто еще не знал цветных карандашей. В тундре вы встретите далеко не-все краски. Если я не ошибаюсь, это Миддендорф обратил внимание на то, что у жителей тундры нет слова для обозначения одного из основных цветов. Некоторые цвета дети увидели впервые в жизни, получив цветные карандаши. Они рисовали прелестные картинки, преисполненные радости открытия красок, насыщенные фантазией и фантастикой.

    У Лаврова я увидел и шедевры высокого искусства чукчей: небольшие фигурки, вырезанные из моржовой кости, и целые клыки с выгравированными на них сказочными сюжетами, а также сюжетами, в основе которых лежат подлинные события или народные предания: застывшие в штрихе фразы, выявленные в рисунке отношения, копье или слово, брошенные в решающий момент, — точно как у Уолта Диснея в серии картинок о Микки Маусе. Одним словом, больше, чем простая иллюстрация, но меньше, чем магнитофонная лента, хотя некоторые сю-{291}жеты были рассказаны так выразительно, что казалось, я слышу голос рассказчика. Лавров посоветовал мне в Уэлене обратиться к Туккаю и сам чуть не поехал вместе со мной.

    Косторезная мастерская занимает здание второе по величине после новой школы. Говорят, раньше в нем помещалась торговая контора Свенсона. На Севере дерево не гниет, а выветривается. Ветры и пурга выдувают мягкую сердцевину, дощатые стены становятся шероховатыми, а старые бревна серебристыми и только что не сквозными. Эти видавшие виды стены, свидетели истории, дают укрытие архисовременной технике. У желтых стоматологических бормашин сидят резчики по кости, держа в руках отводной шланг с буром на конце. Дом сотрясается от работы десятков электромоторов.

    Туккай расположился за столом, составляет отчет. Он в модных очках в толстой оправе, его черные волосы острижены очень коротко, как у новобранцев, а позднее, когда он водил меня по мастерской, я обратил внимание, что он ходит на скрипучем протезе. Как только он откладывает в сторону свои бумаги, суровое и неприветливое выражение сходит с его лица.

    — Ругают, что мы не выполняем плана товаров ширпотреба. Вот я и выполняю его — на бумаге. Только и делаю, что даю массовую продукцию, а легенда так и лежит незаконченной...

    Бивень длиной сантиметров в шестьдесят до половины покрыт выгравированными на нем рисунками. Это целая повесть. Сначала я хочу узнать, что это за история.

    — Мне рассказывал ее один охотник из деревни Янранай, сам он слышал ее от жителей Янракинота. В одной яранге жил молодой охотник со своей женой и дряхлым дедом. Сын охотился и приносил домой много тюленей. Старик стал ему выговаривать: «Сын, если ты убьешь слишком много зверей, весной нам придется часть их выбросить». Сын не послушался, но когда потеплело, они выбросили много мяса. Неподалеку от их яранги поселилась полярная лисица, она и сожрала его.

    Раз приходит охотник с охоты и ждет, когда жена выбежит ему навстречу, но ее нет и нет. Охотник вошел в ярангу, и что же он видит? Яранга пуста. Около очага валяется мешок с инструментами. Жена шила дождевик из кишок морского зайца, и незаконченная работа лежала тут же. {292}

    Охотник принялся рассматривать следы. Они вели к морю, к тюленям, и уходили далеко по морскому дну. Так молодой охотник потерял свою жену. Прожил он один до наступления зимы, а после зимы опять настала весна. Как-то утром, когда он глядел с холма на море, подошла к нему лисица.

    «Зачем ты пришла сюда? Я же бросил мясо около твоей норы!»

    Тогда лисица откинула свою шкуру, и из-под нее показалось лицо молодой девушки.

    «Я пришла помочь тебе найти твою жену».

    Охотник очень обрадовался.

    «Скоро встанет солнце, тюлени вылезут на лед, тогда я покажу тебе, где твоя жена».

    Солнце стало пригревать, тюлени вылезли на лед.

    «Следуй за мной, возьми с собой инныпи — гарпун — и сделай все так, как я тебя научу».

    Идут они, идут, подошли к мысу.

    «Посмотри на этих двух тюленей, которые лежат рядом, — та, которая с краю, и есть твоя жена».

    Когда они подошли поближе, охотник увидел, что тюлениха откинула свою шкуру и из-под нее выглянуло лицо его жены. Охотник хотел бежать к ней, но лисица предупредила его: «Подкрадываться к ним нужно осторожно, а гарпун лучше отдай мне, ты можешь поранить ее, будет трудно залечить рану». Когда они подошли поближе, лисица бросила гарпун, но много ли у нее силы! Тюлени скрылись под водой.

    «Не сердись, — сказала лисица, — лучше давай подкараулим твою жену, когда она пойдет собирать коренья. Муж останется ее сторожить, тут-то мы ее и поймаем. Приготовь ремень, как только она откинет шкуру, я перегрызу ту часть, которая прикрывает голову, и она не сможет снова в нее влезть». Когда подошло время, охотник и лисица сбежали вниз, на берег, связали женщину ремнем, лисица отгрызла у шкуры головку, тюлень скрылся под водой, и охотник унес жену домой. В яранге жена вылезла из тюленьей шкуры и стала такой, какой была прежде. Они стали жить как муж и жена, и охотник больше никогда не убивал слишком много тюленей».

    Предположить, что эта история не может уместиться на одном клыке, было бы ошибкой. Она вполне там умещается, а иногда еще остается место для второй и для третьей истории. Не правда ли, эти клыки-повести можно {293} сравнить с книгой? По сути дела, они и есть книги. Это боковая ветвь того гигантского дерева, которое со временем выросло в письменную литературу, промежуточный этап изобразительной литературы, в которой картина, образ еще не стерлись до состояния стерильного иероглифа, а сохранили всю свою фольклорную конкретность и сочность. Гарпун в лапах лисицы. Охотник с распростертыми руками, бросающийся к женщине. Растерянность женщины — она хочет бежать к воде, но вдруг узнает своего бывшего мужа. На другом бивне, в сказке о великане Лёлгылыне (автор Эмкуль, 1946), я видел бурю: трое охотников в байдарке, они гребут, у всех волосы сбиты в сторону сильным ветром. Конкретность изображения не ограничивает фантазию арктического фольклора. Великан засовывает себе в рот кита, как рыбак соленую салаку. Восьмирукий келет подвешивает девушек, пришедших в лес за ягодами, на дерево, откуда их освобождает верный помощник — лиса. Фантазию и находчивость художника подстегивает не бегущий на восьми лапах келет, а дерево: ведь коренные жители Уэлена знают его только в виде обкатанного водой и льдами бревна, прибитого к берегу! Пожалуй, изображение дерева на этих рисунках и является самой большой неожиданностью. Представьте себе очень короткую трость с двумя ручками. Одна отгибается в одну, другая в другую сторону. Это похожее на египетскую капитель симметричное изображение тщательно заштриховано, чтобы выявить его округлость, и является традиционным образом дерева у чукчей. Оно лишено корней, но сюда докатились какие-то далекие отголоски слухов о кроне, покрытой листьями. (Из разговора с Умкой: «Барабанную палочку делают не из кости, а из дерева». — «Из какого дерева?» — «Из березы или из дуба». — «Откуда вы знаете про эти деревья?» — «Собираем на берегу». По-видимому, под дубом следует понимать «крепкое дерево», а под березой — «крепкое, но не такое крепкое дерево».)

    Я могу ошибаться, но эти книги на моржовых клыках представляются мне на фоне мировой, культуры явлением куда более значительным и уникальным, чем костяные фигурки, как бы прекрасно и мастерски выполнены они ни были.

    — С тех пор как у нас жил Лавров, мы стали собирать и хранить свои работы, — говорит Туккай, открывая шкафы. — Ранние вещи не сохранились. {294}

    И все-таки «Мод» Амундсена из ранних вещей. Белый клык, черная китовая кость, деревянная обшивка шхуны, микроскопические рамы иллюминаторов, такелаж и болты, вырезанные прямо-таки с инженерной точностью, — и ведь все это делалось только по зрительной памяти! Когда позднее я попал в Анадырь, сотрудница краеведческого музея Маквала Симонишвили рассказывала мне, что «Мод», вырезанную уэленским косторезом Гэмаугом, подарили Джону Кеннеди. На редкость богатый, собранный с большой любовью, анадырский музей был основан, кажется, уже в 1913 году — пекарем Андреем Седко (1885—1938), помещением для него служила американская шхуна, разбившаяся на рифах и доставленная на берег, теперь это строение с окнами величиной со школьную тетрадь само пора сдать в музей 1. Немалый интерес представляют бытовые сценки, составленные из вырезанных костяных фигурок, простые и точные. Двое чукчей, у обоих по длинному копью в руках, у обоих левая нога выдвинута вперед, как это делали их прапрадеды в штыковом бою; они закалывают лежащих на льдине моржей. Два моржа уже убиты, двух убивают, один ждет своей очереди.

    — Я люблю динамику, — оправдывается Туккай. — Я изучал старые работы. Они спокойны и статичны. Сейчас на них нет спроса, покупатель стал другим. Сейчас любят движение и точность, чтобы были прорисованы все складки до единой.

    Это модная чепуха, и я сомневаюсь в его искренности.

    Вечером за ужином:

    — Резать по кости я научился у отца. Мне было тогда четырнадцать лет. Сначала я полировал, затем шлифовал, и только потом отец позволил мне вырезать предметы попроще. Рабочий инструмент мы сами изготавливали дома: пила, крестовый топорик, резцы, ножи, напильники — все было самодельное. Готовые изделия отец и дед продавали на американские шхуны и местным европейцам. Теперь моржовые клыки мы покупаем в кол-{295}хозе по три рубля за килограмм. Самый большой бивень весил чуть больше четырех килограммов. Мы сушим их в течение трех лет, иначе они потрескаются. Делаем мы пудреницы, браслеты, стаканчики для карандашей, канцелярские принадлежности, шпильки для волос, ажурные гребни — некоторые женщины любят носить их в прическах. Эта работа скучная и плохо оплачивается. Если бы от меня зависело, я перестроил бы всю работу. У нас тут восемь членов Союза художников, я председатель секции. Я сделал бы так, чтобы все занимались творческой работой. Художник должен думать. Я предпочел бы целый месяц работать над одной вещью. Это было бы настоящее произведение искусства и доставило бы радость и мне самому. Наш годовой план — 55 тысяч рублей, на 45 тысяч мы производим товаров широкого потребления.

    Странно, как с развитием жизни каждое решение опять раздваивается на две проблемы и обе они нуждаются в новом решении. Алчность прогресса. Разговор взволновал Туккая.

    — Значит, творческой работы маловато?

    — Не то что маловато, совсем почти никакой нет. Да еще и это... — Он роется в ящике стола и бросает мне вырезку из газеты «Советская Чукотка». — Чтобы вы лучше поняли наши проблемы. Было бы хорошо, если бы к нам из Москвы приехал какой-нибудь крупный художник. Возьмите с собой...

    Хозяйка накрывает на стол и тихо исчезает в соседней комнате.

    — У меня хорошая жена, видишь, как заботится, — смеется Туккай и разливает портвейн по стаканам. — Все деньги у нее, она покупает мне сигареты, даже часы купила. — Он показывает часы. — У меня три сына, самому старшему я подарил часы, а он их потерял. Знаешь, сколько дочерей у моего старшего сына? Шесть! — Он сводит брови, считает в уме и уточняет: — Нет, все-таки пять. А как-то мой Юрка за один охотничий сезон убил пять морских зайцев, представляешь — целых пять! Дядя дал ему карабин, они ходили в море по ту сторону мыса Дежнева...

    Юрка, как я понимаю, совсем еще пацан, а морской заяц, несмотря на свое название, одно из самых крупных млекопитающих здешних вод, в местном обиходе его называют лахтаком — «тюленем в заливе». Но меня боль-{296}ше интересует детство самого Туккая. Он был одним из создателей уэленской комсомольской организации в декабре 1928 года и председателем райисполкома до объединения Уэлена с Беринговым районом.

    — До 1956 года я жил в яранге, но уже в современной, с застекленными окнами, обставленной мебелью, хотя мы по старинному обычаю сидели на полу — ведь в яранге гораздо теплее, чем в доме, зимой там постоянно горели три плошки, хоть голышом ходи.

    В старинной яранге, точнее — в ее отапливаемой части, которая представляет собой просторную четырехугольную спальную палатку, жгли и занимались делами почти без одежды, женщины в набедренной повязке, дети совсем голенькие. Это обусловливалось, в частности, гигиеной и в какой-то мере уравновешивало пребывание в тяжелой рабочей одежде на трескучем морозе. Неожиданным может показаться то, что строительство такого чума обходится в пять раз дороже щитового дома. Советский этнограф И. Архинцев в чрезвычайно интересном исследовании «Материалы к характеристике социальных отношений чукчей» приводит и другие данные: замена 1003 чумов щитовыми домами в одном только Чаунском районе ежегодно сбережет государству 48 105 центнеров жира-сырца. Иными словами: один только переход на прогрессивный метод отопления за два-три года окупит строительство новых домов! Эти реальные цифры выразительнее любого патетического примера свидетельствуют о том, какая пропасть еще совсем недавно зияла между показателями эффективности производства. Но не между показателями интенсивности производства: охотиться на моржа, убить его, вытащить на берег, снять шкуру и выделать ее — тяжелая работа. За это время можно поставить бревенчатую стену. А для покрытия чума требуется десять моржовых шкур, для застилки пола — тридцать оленьих шкур, еще столько же стоят опорные столбы, каркас и ремни. И в довершение всего — век чума втрое, а то и впятеро короче века щитового дома.

    — Мои родители и родители Рытхэу жили вместе в одной яранге. Когда родился я, а потом Юра Рытхэу, наши семьи разделились на две яранги...

    — Богораз был великий революционер и создатель первого чукотского алфавита. Книги он писал под именем Тан, на чукотском языке это означает Хороший. Нет, {297} он не сам придумал себе это имя. Так его звали в тундре. Тан-Богораз был хороший Богораз, он говорил нам только правду...

    — На языке чукчей я читаю медленно, по-русски — очень быстро. Например, постановление Совета Министров я сразу прочитал...

    — Как будет называться твоя книга?

    — Еще не знаю.

    — А твое название примут с первого раза?

    — Конечно.

    — Я показывал тебе свою работу «Нападение волков на оленей». Ее тоже сразу приняли.

    — Туккай, давай пошлем Лаврову телеграмму!

    — Игорь Петрович очень хорошо руководил нашей мастерской.

    — Значит, напишем так: «Поднимаем стаканы за Ваше здоровье и за процветание искусства чукчей».

    — Знаешь, сколько народу меня контролирует: совконтроль, Союз художников, жена тоже контролирует. Не стоит, сначала надо подумать, что и как.

    — В тридцатые годы, во времена кооператива, у нас здесь был бухгалтер-эстонец Зильберг. Неразговорчивый такой, все работал да работал, но когда выпивали — ого, тогда он становился таким веселым...

    — Водку пили только старики, охотники ее в рот не брали.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 92      Главы: <   79.  80.  81.  82.  83.  84.  85.  86.  87.  88.  89. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.