ПОПЫ И ШАМАНЫ - Мост в белое безмолвие - Л. Мери - Исторические художественные книги - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 92      Главы: <   37.  38.  39.  40.  41.  42.  43.  44.  45.  46.  47. > 

    ПОПЫ И ШАМАНЫ

    Якуту, разговор с которым Врангель записал в свой дневник, было восемьдесят два года, он был здоров, бодр и полон сил. Вот что писал Врангель:

    «По его мнению, якуты утратили искусство писания, а вместе с тем и средства к дальнейшему образованию своему, при разлучении от единоплеменных им татарских орд. Также утверждал он, что якуты обитали некогда в странах, далеко отсюда на юг лежащих, и доказывал свое мнение тем, что в древних народных песнях и преданиях упоминается о золоте и драгоценных камнях, о львах, тиграх и других предметах, совершенно не известных нынешним якутам, жителям полярных стран. Подробностей о прежнем состоянии и древней отчизне своего народа старик не знал оттого, что они сохранились только в преданиях, которые исчезли вместе с шаманством при введении христианской религии».

    Теперь мы знаем, что заключение это было слишком пессимистическим, но в том-то и заключается ценность приведенного отрывка. Пройдет всего двадцать лет, и Миддендорф — опять Миддендорф! — опубликует первый отрывок из якутского героического сказания. Сейчас их записано около восьмидесяти, и объем каждого не уступает «Калевале». Эпос «Нюргун Боотур» стал литературной основой якутской национальной оперы, которая с успехом была показана и на московской сцене. У старика якута, однако, есть оправдание — он не мог предвидеть социалистического возрождения якутской культуры. Но дело не в этом. В его лице мы встретили достаточно образованного для своего времени человека, интеллигента, в словах которого звучит забота о будущем своего народа. Его пессимизм далек от безнадежности. Прос-{167} то он не доверяет Врангелю, он запутывает следы, стараясь утаить от него огромное богатство якутского фольклора, которое к тому времени конечно же не могло исчезнуть. Трагично, пожалуй, только то, что он таился именно от Врангеля, не распознав в этом двадцатипятилетнем молодом человеке... А впрочем, кого? Ученика Руссо? Или лейтенанта флота? Представителя царя? Может быть, как раз своим молчанием он и способствовал возрождению якутской культуры! Православие, как и повсюду, распространялось в Якутии туго и носило формальный характер. Попы ревниво обвиняли в этом своих соперников, создав легенду о всемогущем шамане, связанном с злыми духами, и сами первыми попадались в собственную ловушку. Для старика шаманы — это прежде всего сказители, хранители древних преданий, это они из поколения в поколение передавали песни и легенды. Наряду с другими достоинствами фольклор содержит в себе определенную этическую систему. Вытекающая из жизненного опыта местного населения, она была проще и убедительнее догматического учения церкви о добре и зле и уже поэтому оказывалась достаточно стойкой, — во всяком случае, способной выдержать соперничество христианства. Именно по этой причине острие церковной пропаганды, а заодно и административные репрессии были направлены преимущественно против сказителей, которые неожиданно были повышены в сане и приравнены к служителям культа. Как известно, исторический образ мышления никогда не был сильной стороной миссионеров. Так что у нашего старика якута было достаточно причин, чтобы не слишком откровенничать с Врангелем.

    Теперь, спустя столько времени, трудно с достаточной степенью точности оценить роль миссионеров православия в создании того романтического флёра, который окружает шаманизм. На протяжении двухсот лет попы должны были как-то оправдывать свой хлеб. Еще до Октябрьской революции стало очевидным, что шаманизм стал жертвой несостоятельных социологических схем, импортированных из Европы. Так как шамана изображали соперником попа, то заведомо предполагалось, что он должен соперничать с ним по зажиточности и социальному положению, должен быть таким же нетерпимым. Историю легко сконструировать из типовых деталей, такая постройка окажется вполне удобной — ведь в ней заранее все известно. Согласно этой схеме шаман — тунеядец, {168} вот почему в первые годы советской власти он был лишен гражданских прав. А совсем недавно, в 1969 году, этнограф В. Туголуков отметил, что шаманы, наоборот, в подавляющем большинстве принадлежали к самым бедным слоям населения. В первобытном обществе отношение человека к богу было по-домашнему простым и доверительным, в нем присутствовал даже оттенок добродушного подшучивания, которое сопровождалось сознанием того, что речь идет об обряде или роли, и в зависимости от обстоятельств человек исполняет или разыгрывает ее. Конечно, игра легко могла перейти в реальность и наоборот. Кук пишет, что индейцы Аляски держали идолов на почетном месте и только после серьезного размышления разрешали их срисовывать. В то же время любой из них готов был обменять своего божка на медные пуговицы. «Я думаю, что мог бы вывезти всех местных богов за самое минимальное количество железа или меди», — замечает он. А Богораз был свидетелем того, как после неудачной охоты или рыбной ловли чукчи лупили своих божков — хранителей домашнего очага. Нетерпимость и животная тупость родились в лоне католической, православной, магометанской церкви после того, как патеры, попы и муллы узурпировали церковные обряды, монополизировав духовное общение человека с «иным миром», и стали взимать деньги за посредничество в надеждах, горе, мечтах и отчаянии.

    Образованный и мужественный капитан-гидрограф Н. Калинников весьма скептически описывает знаменитого чукотского шамана, которого он посетил во время своего путешествия в 1909 году. Когда путешественники попросили шамана поворожить, он стал петь о приезде Калинникова, о блестящем примусе Калинникова, о шумящем синем пламени, и так как во время этого представления ничего сверхъестественного не произошло, а жаждущий мистики европеец надеялся увидеть спиритический сеанс, Калинников, нимало не смущаясь, назвал шамана обманщиком. А между тем импровизация, свидетелем которой он стал, является одной из самых трудных форм духовного творчества и требует от автора огромной сосредоточенности, острого внимания, быстрой реакции, исключительной памяти и психологической проницательности. Все эти качества можно развить — до известного предела, конечно. Один врач — если не ошибаюсь, это был знаменитый Н. В. Склифосовский — {169} ставил диагноз с первого взгляда. Пациент, только что закрыв за собой дверь, усаживался у стола, а диагноз был уже готов. Врач не делал из своего метода тайны. Его взгляд регистрировал цвет лица, глаз и губ, особенности дыхания и интонаций голоса, а во время рукопожатия температуру, влажность и эластичность кожи и еще с десяток разных других симптомов. Подсознание сопоставляло и варьировало все эти сведения, отбрасывая маловероятные предположения, пока круг не замыкался на одном-единственном решении. Справочник по ремонту радиоприемника составлен по такому же принципу. Конечно, интуиция такого рода предполагает многолетний опыт, тренированность мозга и целенаправленное развитие проницательности. Профессионализм Склифосовского не вызывает у нас недоверия и желания искать какие-то мистические объяснения его метода, как мы это делаем в случае с шаманом. Высокий профессионализм наших современников мы считаем таким же само собой разумеющимся, как и его отсутствие у наших предшественников. Ошибка здесь коренится конечно же в нас самих: мы путаем технологию и культуру.

    Лично для меня грань между сказителем и шаманом не очень ясна.

    Шаман в первобытном обществе выполнял немаловажную функцию: он был посредником между прошлым и будущим. Разрушение барьера времени — один из основных признаков человека, оно возводит его в иную категорию, из биологической особи превращает в социальное существо. Шаман прежде всего сказитель и хранитель преданий, живой мост в прошлое, которое он своими импровизациями все время развивает в направлении будущего. Отсюда вытекает одно его побочное занятие, имевшее большое практическое значение: умение лечить. Согласно анималистическим представлениям тех времен возбудители болезней приходили из вневременного мира. Это были духи, на языке чукчей — келет: оскорбленные души предков, завистливые души соседей, мстительные души врагов, — одним словом, прошлое, которое так или иначе проникало в настоящее, в тело живого человека, вызывая болезнь или смерть. Подобный взгляд на мир не мешал, однако, шаманам брать на вооружение целый ряд весьма эффективных приемов лечения (вспомним высказывание Вирхова*!), особенно в тех случаях, когда психотерапия, самовнушение или гипноз мог-{170}ли оказать на больного решающее воздействие. Возможно, нам следует рассуждать таким образом: никто не отрицает великолепного профессионализма первобытных охотников, мы восхищаемся тем, как хорошо они знали природу, привычки животных и птиц, как безошибочно предсказывали их поведение в той или иной ситуации. Было бы странно предположить, что человек человека знал в ту пору меньше, чем животных. Наоборот, он знал его лучше: ведь специализация шамана была ýже и ответственнее, чем специализация охотника, а ценность человека для него выше любой другой ценности. Речь идет не о гуманистической, а об экономической концепции, заставлявшей изучать человека доскональнее, чем поведение северного оленя или утиной стаи. Часто шаманы достигали удивительнейших результатов. В конце двадцатых годов, на съезде медицинских работников Хабаровска, врач Белявский признал, что многие из них прекрасно излечивают нервные болезни, и шаману, принимавшему участие в съезде, пожал руку как своему коллеге.

    Шаман умел предсказать будущее. И в этом его действии можно до известной степени усмотреть реалистическую основу. Являясь хранителем преданий, шаман выступал примерно в такой же роли, какую в предсказании погоды выполняет в наше время архив метеостанции. Рациональной основой предсказания служил прежде всего личный опыт, вобравший в себя опыт многих поколений, куда более древний, чем опыт охотника. Нельзя сбрасывать со счетов и психологическую подоплеку. Охота на зверя или рыбная ловля, начало военных действий или переход на новые места являлись центральными событиями, которые на год или даже на несколько лет определяли жизнь общины. Ритуал прорицания освобождал людей от стресса, вселял в них уверенность, давал оптимистический заряд, и все это независимо от результата предсказания. Собираясь в далекий путь, чукчи приносили в жертву оленя и внимательно следили за тем, на какой бок он упадет. Конечно, они прекрасно знали, что у оленя всего два бока, и вероятность исхода гадания распределяется поровну. Истолковывали его всегда одинаково: поход может оказаться удачным, и это хорошо, но он может быть опасным, в таком случае еще лучше, что это известно наперед!

    Шаманство давно привлекало к себе пристальное внимание исследователей, оценки, которые давались ему в {171} книгах, и записках путешественников, в беллетристике и научных статьях, прямо противоположны. Одни считали шамана шарлатаном, которого надо не изучать, а перевоспитывать. Другие видели в нем личность, обладающую парапсихологическими способностями, оккультное икусство которого толстокожий европеец не может постигнуть. При ближайшем рассмотрении оказывается, что оба эти агностицистские истолкования вовсе не противоречат друг другу, они не полярны, а идентичны, как это чаще всего и бывает с крайностями. И еще я хотел бы напомнить о лесной тишине, которая так легко забывается за письменным столом. Ведь все высказанное касается только внешней стороны явления. Причины же шаманства, его предпосылки сокрыты в другом — в тишине лесов и повышенной впечатлительности человека. Это легко сказать и трудно объяснить. Плотность населения Эстонии или, например, Бельгии была в десятки, сотни, в тысячи раз больше, чем плотность населения Сибири, но, несмотря на это, человек жил там, кочевал и, не в пример нашему знакомому старику якуту, ведать не ведал, что кроме лесов существует еще страна львов, а помимо его племени — иные племена. Его жизнь была похожа на парение в разреженной космической бескрайности, которую не оживляет ни столб дыма, ни хотя бы невидимая вибрация радиоволн. Нам трудно измерить и оценить глубину влияния этого застывшего безмолвия на психику человека. Влияние человека на человека возрастало пропорционально разреженности населения. Что же таится в словах — быть в тысячи раз впечатлительнее? Ответа на это нет и не будет, ибо никогда не сможем мы воссоздать условий той давней поры. Приходится принять на веру: житель лесной и тундровой полосы в отношении социальных контактов был гораздо более чуток, чем мы. Один только вид другого человека, его прикосновение, самое обычное его слово — особенно слово! — могли травмировать, вызвать состояние шока или транса. Врангель и другие первопроходцы были свидетелями так называемой арктической истерии, патологической сверхчувствительности, которую в наше время иногда пытаются объяснить нехваткой определенных витаминов. Объяснение не слишком убедительное. Такие же явления сверхвпечатлительности отмечались и на далеких островах Южного океана, где условия жизни иные, чем в Арктике, кроме одного — крайней малочисленности населения. {172}

    В этой восприимчивой среде выдвинулись наиболее одаренные и впечатлительные натуры, они целенаправленно развивали названные выше свойства духа: способность повышенной концентрации, внимание, память, психологические навыки. Для обострения восприимчивости они пользовались простейшими возбудителями, такими, как настой мухоморов, гипнотический ритм барабана, настраивающий на определенный лад полусвет и хитроумные инсценировочные приемы. Но первопричина кроется все же в импровизационных способностях сказителя, в его власти над слушателями, в могуществе слова над человеком.

    Собеседник Врангеля проникал взглядом в далекое прошлое якутов, скрытое во мраке времени, и в их полное тревог будущее. Он был посредником между прошлым и будущим. Его сведения оказались предательски точными: существование древней письменности у якутов, о которой он говорил, нашло подтверждение сто лет спустя, уже в советское время (археолог Э. Петри*), в ее основе лежала орхонская азбука. Именно поэтому вызывает сомнение искренность утверждения старика якута, будто шаманы давно исчезли. Вот его собирательный портрет, созданный польским революционером В. А. Серошевским, который в конце прошлого века был сослан в Якутию на поселение:

    «Вообще в фигуре шамана есть что-то особенное, что позволяло мне, после небольшой практики, отличать их среди присутствовавших почти безошибочно: они отличаются некоторой энергией и подвижностью лицевых мускулов... Во время чарования глаза шамана приобретают какой-то особый неприятный, тусклый блеск и выражение безумия, и их упорный взгляд, как я заметил, волнует и смущает тех, на кого он направлен... Обязательства, которые берет на себя шаман, не легки, борьба, которую он ведет, — опасна. Чародей, решающийся на эту борьбу не из-за одних только материальных выгод, но и для облегчения страданий ближнего, чародей по призванию, верующий и убежденный, — такой чародей производит всегда на слушателей громадное впечатление».

    Шаман умер, чтобы дать свободу таившимся в нем противоречиям и возродиться в двух ипостасях — поэта и ученого. {173}

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 92      Главы: <   37.  38.  39.  40.  41.  42.  43.  44.  45.  46.  47. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.