ИГРА С КАДРИ - Мост в белое безмолвие - Л. Мери - Исторические художественные книги - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 92      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 

    ИГРА С КАДРИ

    В древнем и славном городе Курессааре, расположенном на острове Сааремаа, у залива Тори, в городе, который инородцы зовут Аренсбургом, — точно так же, как остров Сааремаа они знают больше под названием Эзель или Оссилия, — жил несколько сотен лет назад почтенный корчмарь по имени Клаус. Был он добропорядочный вдовец, и хозяйничать в корчме ему помогала тихая, робкая служанка Кадри, которая чудом спаслась во время хаапсалуской резни и перебралась в обозе беженцев с Большой земли на Сааремаа. С тех самых пор, как московиты твердо держали Нарву в своих руках и материковую часть Эстонии уже третье десятилетие подряд разоряла великая, кровопролитная война трех королей*, сеявшая голод и накрепко запершая гавани, так что нельзя было вывозить зерно, в тихом Курессааре не было недостатка в моряках. Они прибывали из ближних и дальних мест, из гаваней Балтийского моря и из-за Эресундского пролива, с разных концов Мирового океана. Моряки любят выпить, и вместе с денежными оборотами Клауса {5} росла слава его корчмы и его собственная важность. Так что нет ничего удивительного в том, что на старости лет он во второй раз женился, правда, не на Кадри, хотя это больше подошло бы для повести, а на богатой вдове мельника; из их многочисленных потомков не менее двоих по сей день живут в нашем городе, верные доходной профессии Клауса. Кадри же, на первый взгляд, не оставила после себя никаких следов и покинула этот мир еще тише и незаметней, чем вступила в него. Преподобный Юри Куур, сосланный на Сааремаа за бесстыдное поношение таллинских бюргеров и почтенного магистрата, так что у него было достаточно времени поразмыслить о судьбе человеческой, предавая останки Кадри земле, пришел к горькому выводу о бессмысленности человеческого существования. С амвона он сравнил земной путь Кадри с посевом слез, а ее смерть — с радостной жатвой, но вечером, когда он, протянув ноги в войлочных туфлях поближе к пылающему очагу, попивал можжевеловую водку, которая здесь, на Сааремаа, то ли потому, что местный можжевельник какой-то особенный, то ли из-за солей, пропитавших землю, была куда изысканней на вкус, чем в Нидерландах,— вечером это сравнение стало тяготить его как недостаточно точное и слишком уж снисходительное по отношению к покойнице. Ибо Кадри, думал он, за всю свою жизнь не посеяла ни единого семени, даже семени слезы, которое дало бы соленый росток в чьей-нибудь душе; она скользнула по жизни безмолвной птицей, продремала, как камень на дне морском, о котором никому не ведомо, есть он там или нет его.

    Впрочем, такие грустные мысли о месте человека в истории и о роли его как звена в сложной цепи событий не могли прийти в голову двадцатилетней Кадри, когда как-то в мае, перед самым вечером, она стояла, широко расставив ноги, на причале за бывшим епископским замком с корзиной рыбы в руках, подставив разгоряченное тело прохладному весеннему ветру. На материке морской ветер был для нее неизменно западным, здесь он дул с востока, но всякий раз, как бы глубоко ни заглядывала она в сумеречные кладовые своей памяти, морской ветер приносил ей облегчение и освобождение от чего-то, о существовании чего она раньше и не догадывалась. И еще корабли! Что бы там ни толковали о моряках, а в корчме они и правда иной раз такое болтают, что Кадри глаз поднять не решается, но когда корабль под белыми или {6} полосатыми парусами входил в гавань, и паруса, как по волшебству, начинали биться о реи, а грот-парус со свистом и хлопаньем падал вниз, будто рушилась хаапсалуская крепостная стена, и, ловко вклинившись между другими судами, корабль выплевывал грохочущую якорную цепь и, тихо покачиваясь, замирал на месте, в груди ее поднималось такое волнение, что казалось, она сама сейчас белой чайкой полетела бы следом за ними. «Уллабелла», — прочла Кадри на трехмачтовом паруснике, который швартовался у причала, а торговки рыбой откуда-то уже знали, что пришел он из Нарвы с грузом пеньки, смолы и воска.

    Курессааре и в те времена был не бог весть какой большой город, и некоторое время спустя Кадри, убирая господскую комнату, рассказала о прекрасном судне, пришедшем из Нарвы, господину Балаху, который второй месяц жил в корчме, хотя никто толком не знал почему. Вечерами он сидел в компании моряков, ставил им выпивку и слушал занятные небылицы о странствующих островах в далеком Эстерботтене, изредка вставляя слово, по утрам же сидел над бумагами, не обращая внимания на то, что его зовут завтракать. Выслушав рассказ Кадри о паруснике «Уллабелла», господин Балах покинул корчму и неторопливо зашагал по направлению к гавани. Без особого труда нашел он там «Уллабеллу», но капитан и господа купцы все еще были у фогта, улаживая дело с пошлиной. Вахтенному быстро наскучило объясняться на ломаном голландском языке, но поскольку господин Балах был меченосцем, матрос не решился прогнать незваного гостя и счел более правильным постучаться в дверь каюты. На стук вышел мужчина лет тридцати. На нем были охотничьи кожаные штаны и сюртук с меховой опушкой, в остальном же он был одет изысканно и богато.

    — Я вижу, вы не моряк, — проговорил Балах с вежливым поклоном.

    — Нет, я действительно не являюсь таковым, — улыбнулся Кожаные Штаны, вопросительно глядя на собеседника.

    — Меня зовут Иоханн Балах, — произнес тот, приподнимая шляпу.

    — Оливер Брунель*, — представился незнакомец, не двигаясь с места. — Чем могу служить?

    Неторопливо оглядев его вызывающе сильную фигу-{7}ру, Балах со свойственной ему задумчивостью промолвил:

    — Вероятно, я не ошибусь, предположив, что позади у вас длинный путь?

    Кожаные Штаны ничего не ответил, и тогда Балах, не обращая внимания на его надменный вид, чуть заметно улыбнулся и продолжал:

    — Не соблаговолите ли вы доставить мне удовольствие и быть сегодня вечером моим гостем?

    Если Кожаные Штаны и удивился его словам, то ничем не выдал себя, разве что в голосе его послышалось нетерпение:

    — Я думаю, господин Балах, что столь неожиданное приглашение предполагает не менее веское его обоснование.

    — Видите ли, дело в том, что я друг и помощник Герхарда Кремера.

    — Сто чертей! — воскликнул Брунель и одним прыжком перемахнул на причал, к Балаху. — Не хотите ли вы сказать, что знаете Меркатора?*

    Увидев, что Балах кивает головой в знак согласия, Брунель расхохотался, хлопая себя на татарский манер по ляжкам, и под удивленным взглядом Балаха несколько раз повторил:

    — Какая судьба! Боже милостивый! Если бы вы только знали, какая судьба!

    Выражение радостного изумления не сходило с лица Брунеля и позже, когда, придя в корчму, он расположился за столом в господской комнате и Балах зажег свечи.

    — Какой удивительный случай свел нас сегодня! — взволнованно повторил он.

    В эту минуту стукнула дверь, в кругу света появилась Кадри и принялась расставлять на столе копченую рыбу, соленые огурцы, маринованные грибы и можжевеловую водку. Мужчины наблюдали за ней с отсутствующими лицами.

    — Спасибо, Кадри, — кивнул Балах, — ты нам больше не нужна.

    Девушка растаяла в темноте, дверь, скрипнув, затворилась. Брунель до краев наполнил свой бокал, поднес его к пламени свечи, долго разглядывая на свет, потом поставил обратно на стол и, взглянув на Балаха, проговорил: {8}

    — Каждое слово, которое будет сегодня сказано между нами здесь, в Аренсбурге, изменит карту мира.

    «О небо, — подумал Балах, — уж не оплошал ли я с этим славным малым?» Однако не повел и бровью — он умел слушать и подбадривать собеседника опущенным взглядом.

    — Господин Балах, — продолжал Брунель, — как вы и предполагали, я действительно возвращаюсь из дальнего путешествия. Я плыву из Ледовитого моря, где мы открыли проход в Угорию и оттуда дальше самый краткий судоходный путь, ведущий в сердце Азии, в Китай. Теперь он от нас не дальше, чем Наварра от Нарвы.

    На мгновение в комнате стало так тихо, что можно было слышать крик чайки, кружащей над гаванью, стук колотушки ночного сторожа и шум моря, не затихающий здесь ни утром, ни вечером, ни летом, ни зимой.

    — Но это значит... это значит, что вы открыли Северо-Восточный проход?! — хриплым голосом проговорил Балах.

    — Да, это Северо-Восточный проход,— повторил Брунель. — Так и запишите: в благословенном богом 1581 году в городе Аренсбурге Оливер Брунель рассказал Иоганну Балаху, другу знаменитого картографа Меркатора, как был открыт Северо-Восточный проход.

    Кадри сделала свое дело, Кадри может уйти.

    Почему же мы не ставим на этом точку?

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 92      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.