В.А. Шкуратов. Фазы парадигмы (естественнонаучное знание в сопоставлении с историко- гуманитарным) - Междисциплинарный синтез в истории и социальные теории - Автор неизвестен - Методология истории - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 20      Главы: <   4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13.  14. > 

    В.А. Шкуратов. Фазы парадигмы (естественнонаучное знание в сопоставлении с историко- гуманитарным)

     

    В предлагаемой читателю статье развитие научного знания будет рассмотрено как историко-культурная последовательность, которую я называю фазами парадигмы. Коротко о том, откуда появился указанный замысел. С 1994г. я разрабатываю модель наррадигмы. Она предложена в противовес куновскому понятию парадигмы и в дополнение к нему. Определение наррадигмы дано вместе с описанием её фаз, которых пять: апокриф, канон, гуманизм, гуманитарность, человекознание (см. Шкуратов, 1994а, б). Моей целью было показать, что цикл развития гуманитарных наук специфичен и отличается от цикла естественных наук, представленного Т.Куном ( см. Кун, 1977). Я предполагаю, что указанные циклы построены относительно человека и его мира по-разному: наррадигма есть превращение потенций творческой индивидуальности в набор культурных образцов текстуально-повествовательного плана, а парадигма, наоборот, есть вытеснение «субъективности» из объективной картины реальности с помощью приборов и строгих научно-исследовательских процедур.

    Теперь мне придётся посягнуть на куновское построение и модифицировать его, дописав к нему фазы. Это преобразование будет проведено так, чтобы сопоставить два понятия в определённом ключе. Я не имею возможности, права и желания вторгаться в историю конкретных естественнонаучных знаний. Смысл сопоставления состоит в том, чтобы нащупать два психокультурных вектора знания - личностный (персональный) и внеличностный (аперсональный). Первый отмечает направление социокультурной консолидации целостного человеческого существа (Самости), второй – превращение человеческого познания в отчищенную от «субъективности» реальность (Иное). (Подробнее о противопоставлении Иное-Самость см. Шкуратов, 2002). Одна линия названа наррадигмой, вторая – парадигмой.

    Последовательность и хронология фаз. Для парадигмы, как и для наррадигмы, я выделил пять фаз развития. Наверное, такое совпадение не случайно. Я пытался сопоставить одну линию с другой и найти аналогии в движении экспериментально- эмпирического и повествовательного рядов познания. Не могу исключить того, что при обдумывании фаз, имела место и полунамеренная «подгонка» парадигматических фаз под наррадигматические. Но пока речь идёт только о выдвижении гипотезы, при уточнении первоначальной модели эта симметричность, наверное, будет пропадать. Итак, фазы парадигмы таковы: эвристическая, магическая, философская, научная и астрорегуляции. Обсуждение ведётся преимущественно на материале Нового времени. Хотя моя цель – не описание хода европейского знания с позднего средневековья до ХХ в., а общая науковедческая схема, я счёл, что её лучше вводить на связном и однородном материале, к тому же, известном большинству читателей по школьному курсу физики. Достаточно условная хронология фаз (не следует забывать, что речь идёт о первом представлении модели ) такова: эвристическая фаза – 14в.; магическая 15-16вв.; философская – с начала 17в. по конец 18в.; научная – с начала 17в. до конца 19в. Фаза астрорегуляции намечается на самом пределе новоевропейской парадигмы.

    Философская и научная фазы хронологически протекают параллельно, они всё время корректируют одна другую, вся история европейского знания – диалог философских обобщений и теоретико-эмпирических открытий науки. Однако, во-первых, логически философия предшествует науке. Во-вторых, предлагаемой схемой я не претендую охватить всю новоевропейскую науку, а пытаюсь проследить, как выковывался её парадигмальный стержень. Сциентизм европейской культуры последних трёх-четырёх веков имеет опору в небольшой группе физико-математических наук, постепенно, виток за витком, расширяясь на остальное естествознание и вне его. Каждый раз пионерские открытия консолидируются в современное производство знаний на подготовленной предварительной философской работой почве. Волнообразное движение частных парадигм от центра создаёт впечатление параллельного сосуществования философии и науки. Однако при рассмотрении отдельных парадигмальных линий оказывается, что в них соблюдается определённая последовательность фаз. Она, очевидно, повторяет в основных чертах последовательность созревания центральной, механико-математической парадигмы, внося поправки на специфику материала.

    Передовое европейское знание Нового времени натуроцентрично, его идеал - математическое естествознание. Позволю себе ещё один образ. Планетарная система научных тел удерживается вместе солнцем физико-математической научности. Для некоторых наук стандарт точного знания невыполним, даже приближение к нему означало бы их уничтожение. Однако речь идёт не об уподоблении периферийных тел светилу, а о неком центростремительном тяготении в системе знания. Высокий стандарт научности Нового времени включает экспериментально-опытное получение фактов, их математическую верификацию и существование предмета исследования в виде гипотетических количественных моделей. Желательно обойтись без априорных содержательных определений изучаемого явления, предоставляя эмпирическим изысканиям очерчивать его круг. Это и есть ньютоновское «гипотез не измышляю» вместе с главным законом природы – тяготением, для которого вместо качественного определения дан порядок измерения; иначе говоря, перед нами - парадигматический центр знания Нового времени. Классическая механика, сформировавшаяся с выходом «Математических принципов натуральной философии» (1687), до конца 19в. не теряет своего общенаучного приоритета, несмотря на усложнение архитектуры организованной мысли. В конце 18в. И.Кант устанавливает градацию наук, беря за точку отсчёта ньютоновское естествознание. Критическая философия показывает архитектонику научного разума, а также и его взаимоотношения со сферами, где действуют императивы свободы и вкуса – моралью и эстетикой. Этим философия завершает свою карьеру созидателя гносеологического фундамента новоевропейского знания и переходит в фарватер ньютоновской парадигмы в качестве особой профессиональной дисциплины («наукоучения», «гносеологии», «теории познания») научной фазы ньютоновской парадигмы. Кантовская линия философствования теперь обслуживает нормальную исследовательскую практику ( в понимании Куна), улучшая её категориальный аппарат и методологическое самосознание. Но это не относится к параллельным философиям, смыкающимся с науками более низкого, чем механико-математические, статуса; например, гегелевской, которая обслуживает историографию. Они располагаются за пределами центральной парадигмы Нового времени, у них свои автономные линии, конечно, сопряжённые с направляющей европейской науки.

    Итак, рубеж для «обратного отсчёта» новоевропейской парадигмы более или менее ясен. Что же касается начала движения от прошлого к указанному рубежу, то это –средневековая наука 14 века. Её центральная парадигма – аристотелевская. Это значит, что учёные ищут скрытые формы явлений то ли в самих явлениях, то ли в понятиях о явлениях ( универсалиях). Иначе говоря, диспутируют о том, что сначала изучать – круг, белизну, кошку, лягушку или круглость, белость, котовость, лягушатность. Первые называются номиналистами, вторые – реалистами. Хотя те и другие – схоласты, именно в позднем номинализме можно видеть старт центральной новоевропейской парадигмы.

    До сих распространена и привычка искать корни новоевропейских открытий в античности, отбрасывая средние века как непродуктивный, тёмный период. Она удерживается преимущественно благодаря научно-популярным изданиям. При более скрупулёзном изучении материала становится ясно, что разрывов между эпохами нет. Схоластическая физика, разумеется, не может породить из себя ньютоновскую, это принципиально несовместимые способы производства научных знаний. Они разделены фазами, которые, входя в парадигму, не подпадают под определение науки ( схоластической, экспериментальной или другой).

    Эвристической фазой парадигмы я называю начало парадигматического цикла, период продуктивных догадок и озарений в постановке познавательной проблемы, когда инструментальная и логико-теоретическая система её решения отсутствует. В психологии имеет хождение понятие эвристики - универсальных и неспецифических ( независимых от содержания задач и сферы их приложения) приёмов самоорганизации творческого мышления, а также рекомендаций для ускорения мыслительного поиска (см. Поспелов, Пушкин, 1972). Психологи учат стимулировать интеллектуальную активность, в т.ч. за счёт парадоксальных, нелогичных, фантастических допущений, и отбирать, закреплять, развивать перспективные варианты решения, чтобы путь между «нулевым» эвристическим состоянием и мыслительным продуктом сокращался. Познавательные озарения, знакомые каждому человеку, и начало европейской науки – явления разного порядка. Но они сходны в том, что характеризуются интеллектуальной неопределённостью и безосновностью. Принципиальное различие между двумя явлениями состоит в том, что интуитивное начало европейской науки вылилось в известные результаты, от которых историки науки и отправляются, а индивидуальные озарения большинства людей, как правило, угасают без последствий. Однако мы можем опустить этот фундаментальный момент, пока и когда рассуждаем о неком общем рисунке опосредования опыта в состоянии эпистемологической неопределённости.

    Даже и репродукция человеком известных знаний не может протекать без творческих эмоций. Эвристические озарения универсальны, и они сопровождаются переживаниями новизны. Не всегда обыденному мыслителю остаются только «изобретения велосипедов» и «открытия Америк»; бывают у него и оригинальные идеи. Открыватели забывают о них, поскольку пренебрегают записями, формулировками, распространением своих идей. Нет у обыденного познания и специальных инструментов, процедур для получения нового. Мало кто станет разрабатывать свои эвристики по правилам: формулировать гипотезу, подбирать факты для её проверки, искать объяснительную теорию. Кроме того, надо соответствовать корпоративным требованиям господствующей науки; у непрофессионалов, лишённых официального статуса и рискнувших заявить о себе, начинаются мытарства одиночек, дилетантов, а то и жертв познания. Организованное познание безжалостно отбрасывает домыслы «посторонних» и ведёт отобранное открытие по ступеням легитимации. Наилучшие шансы вырастить свои озарения до признанного открытия есть у людей, которые занимаются познанием по профессии и знают его технологию. Однако начало парадигмы – это открытие с чистого листа в том смысле, что ни познавательной технологией, ни сформулированными задачами, ни социальным статусом и психологической структурой исследователя этих задач новое направление познания ещё не располагает. Поэтому и можно сопоставить индивидуальные эвристики и начало европейской науки как движение знания от некого нулевого, эвристического состояния. Разумеется, в действительности новое прорастает сквозь старое. Мне придётся пожертвовать здесь перипетиями становления ради характеристики фаз историко-логической последовательности парадигмы. Эта последовательность вычленяется ретроспективно. Зная, что искать, мы можем отвлекаться от контекста и начинать с некого «абсолютного начала». В качестве такой идеализированной точки и выступает эвристическое озарение, иначе говоря, аморфная проблемность без структуры задачи, членения на субъект, объект и средства познания. Период этой нерасчленённости я и называю эвристической фазой.

    История открытия начинается случаем частного исследователя, демонстрирующего собой универсальную человеческую любознательность перед лицом непознанных загадок мира. В эвристическом состоянии мир и субъект ещё слиты в мыслительных процессах индивида. Творческие искания, с которого начинается открытие, есть первые движения от неопосредованности к опосредованности в пространстве культуры мысли. Явственное разделение между индивидуальным и универсальным отсутствует, но творчество уже оставляет следы.

    Эвристика – умственное озарение до «правильной» фиксации, и потому мыслителю приходится фиксироваться «неправильно», т.е. вне норм интеллигибельности (умственной вразумительности), принятых в определённой культуре. Конечно, эвристические состояния более универсальны, чем правильное логическое рассуждение, но только в том смысле, в каком человеку привычнее видеть сны, чем изучать учёные трактаты. К всечеловеческому обыкновению иметь ночные видения надо ещё приложить их толкования, а они, как правило, весьма зыбки и локальны. Эвристические состояния – своего рода сновидения и грёзы мысли; новое носится перед умственным взглядом его открывателя в мимолётных образах. Пусть рисунки, самодельные значки, отрывочные фразы, наброски и всё остальное, во что выливаются первые озарения, и выглядят со стороны как невразумительная отсебятина, - они адекватны первой спецификации креативности в культуре мысли. Мысль ещё слишком самовита, самость инакова. Эти идеограммы, иероглифы – не наброски формул, таблиц, диаграмм, а мыслеобразы. Когда ум делает первый шаг к вразумительности, то его упражнения вычурны и по форме напоминают поэтические фантазии, шизофренический бред или мистические откровения. В этих иероглифах, идеограммах сложно разглядеть будущие формулы, чертежи, определения. Скорее – это запись особых состояний. Да и по содержанию перед нами мистика, переживание слитности с миром, вставленная в образно-символическую рамку мыслительная целокупность человека. Эвристическая фаза парадигмы соответствует апокрифической фазе наррадигмы. И в самом деле, первые, символоподобные артефакты мысли плохо читаемы. В известной степени, апокриф – это эвристика, истолкованная как запись, а набросанные учёным каракули с точки зрения выраженности содержания есть апокриф. Один и тот же факт может быть помещён в разные оценочно-интерпретативные координаты. Я не хочу сказать, что при каком-либо толковании карандашные заметки Менделеева сойдут за поэтические замыслы, а клочки из пушкинского архива- за подготовку научного открытия. Мы-то знаем, кто есть кто. В жизненных линиях этих людей точка бифуркации, от которой начинается разделение на парадигму и наррадигму, поставлена до появления первых свидетельств творчества, ретроспективно. Она социально префиксирует известный культурный тип. Для случаев же обыденного творчества способ описания не предопределён известной репутацией личности и поэтому вариативен. Психоаналитические интерпретации, тесты способностей, патопсихологические диагнозы предполагают социальную и культурную недоопределённость испытуемого. Художественный или мыслительный склад, образное или логическое мышление, шизоидность, истероидность и т.д. – это не только психологические характеристики, но и эскизы социокультурного профиля испытуемого. Хотя начала наррадигмы и парадигмы сближены до общей точки, векторы их движения указывают в разные стороны.

    От индивидуальной эвристики перейду к организованному европейскому познанию. Его исторический дебют - переходное от мифологии к философии мышление доклассической Эллады ( т.е. до 5-4вв. до н.э.) В нём мы найдём россыпь намёков на почти все основные доктрины позднейшей науки в форме отрывочных речений и фантазий. В известной степени и вся античность – эвристическая фаза европейского познания. Но это – если мы попытаемся обобщить его развитие за более чем 2, 5 тысячи лет в качестве единой парадигмы. Если же брать основную парадигму Нового времени - классическое математическое естествознание - то здесь период начальных озарений без адекватной инструментальной и логико-теоретической основы – 14век. Тогда среди поздних схоластов, оксфордских и парижских номиналистов, появляются идеи, на которые спустя два-три века будет опираться естествознание. Таково, в частности, понятие импетуса (impetus) Ж.Буридана. Иначе говоря, толчка, под действием которого тело движется, пока сопротивление не превысит исходный импульс. Это динамическое представление чуждо духу и букве аристотелевской физике, читавшейся тогда в университетах. Следуя Аристотелю, средневековые учёные разделяли предметы на те, которые могут приводить себя в движение сами и те, которые движутся под внешним воздействием; к первому классу относились живые тела, ко второму – неодушевлённая природа. Природные предметы без души движутся только, если их кто-либо или что-либо толкает, например, воздух. Разделение имело иерархический и качественный характер, поскольку физические предметы относились к низшему миру по сущности, у них отсутствовала прерогатива собственного движения, данная Творцом более высокому одушевлённому миру. Динамика парижских номиналистов выпадала из объяснительных средств тогдашней физики, статичной и качественной. Она не соответствовала ни господствовавшей картине мира, ни принятому аппарату исследований. Хотя продолжатель Буридана Николай Орем и пытался использовать прямоугольные координаты для представления падения тела, этот приём выглядит слишком вычурным, своеобычным и частным на фоне правильных схоластических умозрений о качествах и сущностях. Когда же новые физические интуиции переводились на язык «качественной» математики того времени, как делала группа из Мёртоновского колледжа, то получалось нечто невразумительное. «Именно отсутствие геометрических представлений таких «движений», как потемнение, похолодание, сгущение и т.п., заставляло мёртоновцев ограничиваться своим арифметическо-алгебраическим методом для исчисления «широты» соответствующих качеств. А это в свою очередь создавало тот головоломный аппарат, который развит в их сочинениях и на темноту которого жалуются все исследователи» ( Ахутин, 1976, 134-135). Математика того времени не могла ничего дать для решения динамических задач, она занималась улавливанием духовных сущностей, архетипических фигур. «Здесь дело шло о непосредственном присутствии духовного мира, и в чистейшей символике чисел адепт интуитивно общался с сущностями до и вне их данности в «явлениях»; математика во всём объёме своих семантических перспектив оттого и равнялась знанию как таковому, не тронутому ещё распадом спецификации, что представляла собою исключительный род науки посвящения не во что-то либо «одно» или что-то либо «другое», а сразу во «всё»; её авторитетность вытекала не из мнений, а из самой природы вещей» ( Свасьян, 1989, 42). Эта качественная математика будет элиминирована из круга вычислительных наук ко второй половине 17в.

    Идеи, близко напоминающие европейское естествознание Галилея и Ньютона, носятся в воздухе университетов 14в., но попытки их сформулировать терпят фиаско. Новый предмет познания нельзя было выразить ни в комментариях к Аристотелю, ни в решении частных практических проблем. Это и вызывает сомнение в том, чем же занимались провозвестники новоевропейской науки –старыми спорами о сущностях в несколько модифицированном виде или нащупыванием ключевых категорий будущей физики. Кажется, «что и «калькуляторы», и Орем не столько «зарождали» понятие новой науки, сколько пытались в совершенно новых условиях и с совершенно новым смыслом использовать античное понятие формы как формы скрытых субстанциальных качеств" ( Ахутин, 1976, 135).

    Переход от средневековой системы научного познания (аристотелевской парадигмы) к новоевропейской системе ( ньютоновской парадигме) означает такую кардинальную смену всех познавательных средств и условий, которая позволяет вместо выведения субстанциальных форм умозрительных предметов заняться экспериментальным конструированием мира. Как выражается Р.Рорти, «гилеморфная эпистемология, которая рассматривает постижение универсалий конкретизированным проявлением в разуме человека того, что конкретизируется лягушкой в её живом теле, благодаря подъёму математической физики была заменена структурой законопорядка ( law-event), которая объясняла лягушачность как просто номинальную сущность» ( Рорти, 1997, 46). Нельзя недооценивать трудность такого перехода. Закон-событие ( law-event), о котором пишет американский философ, создаётся не просто рассуждением, а манипуляциями с инструментами и счислениям. «Гилеморфная эпистемология» аристотелизма равна чему-то вроде мыслительно-спекулятивного проращивания из материи мира заложенных в ней Творцом энергийно-смысловых форм. Средневековый учёный сочетает логическую скрупулёзность в определении схоластических родов и видов с молитвенным восхищением перед заложенной Богом первоструктурой мира. Субъект познания нейтрализуется в нём верующим. Исследователь же новой науки в своих действиях связан только правилами экспериментально- математической процедуры и корректностью их приложения к теории. Прямо перейти от аристотелевски конфигурированного исследования к ньютоновскому невозможно. Надо ещё вывести религиозно-онтологическое подчинение исследователя-субъекта подлинному Субъекту мира за пределы исследовательской процедуры. Понятие науки и парадигмы придётся разделить. Ньютоновская парадигма сменяет аристотелевскую парадигму, но аристотелевская наука прямо не соприкасается с ньютоновской: между ними несколько парадигмальных фаз, которые, собственно, не подпадают под определение науки как исследовательской системы. Внутри науки средневековья «физики» и «калькуляторы» 14в. являются поздними схоластами, дающие сущностям-формам несколько необычные, арифметико-геометрические спецификации. Внутри же парадигмы Нового времени они – авторы перспективных физических идей, оставшихся в их время без воплощения из-за отсутствия языка, инструментов, кадров, социального заказа и других условий современной новоевропейской науки.

    Между наукой средневековья и наукой Нового времени происходит превращение схоласта, использующего свои мыслительно-созерцательные способности в качестве творения и раба Божьего, в субъекта-исследователя, свободного от религиозно-онтологических забот, но обязанного быть корректным в лабораторных процедурах и обосновании гипотез. Это происходит не сразу. В следующей фазе автономия познания растёт за счёт наделения мыслителя некоторыми прерогативами Творца. Это ставит его самооценку, социальную меру сил и возможностей человеческого познания на грань адекватности. Данную фазу уместно назвать магической.

    Магическая фаза парадигмы. Шаг от эвристики к магии означает появление действенно-волевого опосредования. Познающий человек делает усилие для того, чтобы явить Иное. Две стороны парадигматического отношения соединяются амбивалентно. Образы эвристики выводятся в телесно-двигательную активность. В самом простом виде открыватель, чтобы уловить посетившее его озарение, «исполняет» его каскадом психофизических действий. Под представление инореальности используется ближайший инструментарий – тело. Судорожные и причудливые движения, мышечное напряжение, даже конвульсии – таков внешний рисунок умственной борьбы за овладение смутными намёками мира. В современном познании они замаскированы под странности и чудачества творческих личностей. У ребёнка выразительные телодвижения, манипуляции, самодельные слова-жесты, речения заклинательного свойства – обязательные атрибуты интеллектуального развития, иногда понимаемые как онтогенетическое воспроизводство первобытной магии. Что же касается древних колдунов, то у них интеллектуальная задача представления внешней реальности подручными средствами развёрнута в сложных рецептах с многочисленными ингредиентами и аксессуарами. Маг блокирует своё индивидуальное рефлексивное Я, действуя в высшей степени активно, целенаправленно, индивидуалистично. Его психофизическое существо – инструмент и площадка для явления Иного, которое в эвристической фазе синкретически слито с Самостью. Сказав «явить Иное», я принял оксюморонную подсказку языка. Фраза говорит, что Я – средство Иного, что мои усилия только воспроизводят реальность в некоторыми психофизиологических движениях и предметных действиях. Приму, что магия имеет две подфазы: эзотерическую и экзотерическую. На первой стадии магические манипуляции окутаны тайной и непонятны, на второй – уже открыты для обсуждения.

    Магическая фаза новоевропейской парадигма (15-16вв.) хронологически и содержательно совпадает с Ренессансом. «Чтобы адекватно оценить значение темы магии на заре культуры Нового времени, следует прежде всего иметь в виду, что она, будучи распространённейшим мотивом и в эпоху средневековья, теперь выходит из подполья культуры и, приняв новый вид, становится общей для всех великих мыслителей и учёных, которыми она как бы освящается» ( Гарэн, 1986, с332).

    В истории европейской науки зияет пробел. Это - перерыв в развитии физико-математической мысли между 14м и 17 веками. Речь идёт о судьбе позднего номинализма. Это течение высокой схоластики в первые две трети 14 века предугадало важнейшие идеи математического естествознания Нового времени. Галилей и Кеплер начали с того, чем закончили Буридан и Орем. Фрэнсис Бэкон провозгласил начало экспериментальной науки более чем через 300 лет после того, как это сделал его соотечественник и однофамилец Роджер Бэкон. В чём же причина потери 2-3х веков? Почему опытная европейская наука возникла всё-таки в 17м, а не в 15 веке? От позднего номинализма невозможно отмахнуться ссылкой на античные истоки новоевропейского естествознания. Античные знания можно принимать за общую предпосылку новоевропейской науки. А в конкретном историческом изучении 17 век следует за 16м, а не за 4м до н.э. Античные идеи Новому времени не с неба упали, а были переданы средневековьем. Может быть, дело в опустошениях Столетней войны, в чуме 1349-50гг.? Но мирных окон в Европе наперечёт, и почему тогда расцвет Высокого Ренессанса состоялся на фоне Итальянских войн и ужасающего разгрома Рима в 1527г.? Да и начало европейского естествознания приходится на очень скверное время – Тридцатилетнюю войну. Всё дело в том, что привычная последовательность: средневековая схоластика – знание Ренессанса – естествознание Нового времени мало что разъясняет, даже с уточнением средневековых вкраплений в идеях Коперника, Галилея, Кеплера. По своим идеям механика начала 17 века ближе к парижским оккамистам, чем к Высокому Ренессансу. И отчищаться новой науке приходится не от строгой логики схоластов, чрезвычайно современного принципа экономии мышления и вполне подготовленной теории эксперимента, а от того, что называется передовыми идеями Ренессанса. Во всяком случае, от некоторых из этих передовых идей. Именно они-то и угасили зачатки физической мысли 14 века. Ренессанс на самом деле неоднороден. Он состоит из хиреющего аристотелизма, т.е. средневековой схоластики, и ренессансной новинки – неоплатонизма 15-16 вв. Эта новинка заключается в антропоцентризме, возвеличивании человека. Спору нет, это очень полезно для науки, т.к. раскрепощает человеческую предприимчивость, следовательно, помогает отыскивать доказательства для эвристик позднего средневековья. Научных открытий гуманистами сделано не так и много. То возобновление древнегреческих идей, которое мы им приписываем, относится преимущественно к искусству и литературе, а главные естественнонаучные идеи греков были известны противникам гуманистов – средневековым схоластам. Итак, новых научных идей у гуманистов – наперечёт, но они возвеличивали человека, его фантазии, поколебали логическую дисциплину, очень сильную в поздней схоластике. Они же ввели в широкий обиход учёной культуры магию. Именно увлечения гуманистов, из которых пышным цветом расцвели оккультные искусства, надолго задвинули сложные идеи парижских и оксфордских учёных на второй план европейского интеллектуального ландшафта. Столица европейской науки переехала из Парижа во Флоренцию. А там при дворе Медичи царил Марсилио Фичино – переводчик Платона, Гермеса Трисмегиста, создатель завораживающего «Платоновского богословия», которое, по свидетельству специалистов, с христианской средневековой учёностью и вообще с христианством имело мало общего. Куда там силлогизмам сорбонских и оксфордских профессоров до этого фейерверка из священных тайн египетских жрецов, еврейских каббалистов и эллинских мистагогов! К тому же, эти вспышки освещают галерею нового итальянского искусства. Понадобилась метла протестантства, свирепая работа контрреформации, грамматико-математические школы иезуитов, чтобы расчистить на этом чудесном карнавале местечко для более прозаических научных занятий. Фантастические и горячие головы, вроде мученика оккультной науки Джордано Бруно, для них не годились.

    Вводя магическую фазу парадигмы, мы устраняем почти трехвековой разрыв между физическими идеями номиналистов и галилеевской механикой, который обычно с трудом объясним. «Будь книгопечатание изобретено двумя веками раньше, доктрина импетуса намного ускорила бы общее развитие истории науки и ей не пришлось бы столь долго ждать, чтобы перейти от Жана Буридана к Галилею», - предполагает Свасьян (1989, 44). Но книгопечатание само по себе мало что объясняет. Объясняет культурное влияние Ренессанса. А Ренессанс, как было сказано выше, принёс неслыханную моду на магию в учёных кругах.

    Во всплеске самых причудливых суеверий всегда видели странную аберрацию, зигзаг в поступательном развитии науки, пятно на славной репутации Возрождения. На мой взгляд, аберрации и зигзага нет, а есть выбор языка для записи Иного и поиски метода для его изучения. То, что казалось подходящим – было уже занято: язык – искусством, а метод – магией. Последняя как приём овладения внешним миром путём его мимицирования передаёт суть парадигматического этапа. То, что принято называть магией, есть воздействие на предмет, совмещённое с показом это воздействия. Разделить манипулятивный и миметически-изобразительный компоненты архаического квазидействия невозможно. Слитность вытекает из самой «концепции» магии: для того, чтобы подействовать на что –то надо это что-то иметь перед собой. Хотя бы волос, слюну, ноготь, клочок одежды по принципу pars pro toto ( часть представляет целое) или изображение, фигурку по принципу подобия. Магия придумана телесной культурой для того, чтобы телесно и конкретно достать то, что вне контакта. Без подтверждения наличествования не обойтись. И хотя изобразительная коннотация, конечно, не является самоцелью и вплетена в действие, она может достичь достаточной степени разработанности и даже автономии, проецируясь или на плоскость художественного описания, или на плоскость познания. В первом случае появляются рассказы про магию, во втором – инвентарь секретных приёмов, тайноведение. Иногда – «почти наука», только законспирированная. Изобразительно-миметический коннотат тяготеет в этом случае к магическому концепту, к реальности, затянутой покрывалом Изиды. Уже в архаической этимологии скрыта эта потенция тайного искусства. Так, древнерусская лексическая группа «обавити», «обавление«, «обавляти» имеет два устойчивых значения: 1) колдовать; 2) делать видимым, показывать, объявлять (Словарь, 12, 8). Значения смежны, слова образованы присоединением префикса «об» в значении пространственного сближения ( в т. ч. замыкательного, охватывающего; одно из архаичных значений «об» – двигаться по кругу) к основе «а(я)вити» - показывать. За архаичным словоупотреблением угадывается слепок действия, как бы замыкающего добычу магическим кругом. Но этим же действием добыча создаётся, является. Можно предположить, что чем дальше в глубь истории – тем больше всякого показывания, а выявление имеет магически-действенный оттенок. Маг сначала приказывал предмету своих воздействий явиться. Он его к этому вынуждает с помощью некоторых ручных действий. Предмет вызван, схвачен и подвергнут дальнейшему воздействию. Если манипуляции притормозить на первой фазе, то появится возможность для изучения явленного. Колдовское «обавление» предмета производится, разумеется, не ради исследовательского интереса. Однако нельзя недооценивать инерцию и самодостаточность технических моментов тайного искусства и всё возрастающую его специализированность. Если довести историческую траекторию тайнодейства до Ренессанса и Нового времени, то мы увидим, что предмет вызывают уже не ради его изменения, а наоборот, чтобы изучить, каков он есть сам по себе. Техническая операция соскользнула на цель. Но первым учёным нелегко доказать такую незаинтересованность их манипуляций. Вся магическая фаза парадигмы и представляет собой обоснование исследовательского момента магии, постоянно соблазняемое практической первоцелью тайноведения. В Новое время техническая операция подготовки и проведения эксперимента уже твёрдо отделена от мотивов учёного, которые могут быть весьма экзотичными. «Объявление» предмета обставлено условиями, важнейшие из которых -публичность, воспроизводимость, проверяемость, спектакулярность. Они потеряли индивидуализированность и стали общедоступными. Предмет должен быть представлен в наилучшей оптике, доступной всякому, кто захочет проверить выводы исследователя. В древней же магии этот момент затемнён и максимально скрыт.

    В магии первична закрытость. Поэтому в древнерусском «объявлении» подчёркивается момент манипуляции, отсутствующий в современном слове. У древнерусского

    «объявление» масса значений. В т.ч. с оттенком предметного действия – открыть, достать; также: зрительное объявление - явление, сделанное человеком; отсюда объявление комедий, спектакль («работаем мы во объявлении комедий», цит. соч., 204); юридическое доказательство ( «другого объявления вины не искать, а сразу казнить», там же). Из этого семантического пучка под влиянием книжности выбрано устное чтение (оглашение) документа, а под влиянием учёности – явление как наличная объективная картина чего-то, удостоверенная исследованием.

    Ренессанс даёт нам картину движения от магической эзотерики к экзотерике. Вышедшая из подполья культуры в эпоху Ренессанс магия начинает распространяться и посредством вполне легальных учений и книг. В 15 в. мироздание представляется образованными людьми по тайным книгам «Поймандр», в соответствии с Гермесом Трисмегистом. Ближе к началу 17в. магия мыслится как практическое занятие и даёт обоснование науки под бэконовским девизом «Знание - сила». Экспериментальная наука начинается под названием натуральной магии. Наряду с приемами познания природы, она излагает способы овладения сверхъестественной силой духов.

    Магическая фаза европейской парадигмы Нового времени не равна распространению магии в доистории, когда тайноведение действительно универсально и занимает роль, отводимую в современности науке и технико-инженерной практике. В средние века признанная ( парадигмальная) наука - это комментаторские изыскания в Библии и античных трудах Платона и Аристотеля. Магия сохраняется как культурный андеграунд, солидный противовес официальной книжности, поскольку имеется ещё не тронутый пласт народной мифо-магической хтоники. Последняя поддерживает народных магов, прорицателей, целителей (гонения на них до 15-16 вв. – эпизодические, не массовые), но также и ту фракцию учёной культуры, которая отклоняется от ортодоксальных штудий. Учёных чернокнижников народная магия поддерживает непрямо - те всё-таки книжники, толкователи текстов, не принятых в греко-библейский канон. Все магические практики – и первобытные, дописьменные, и книжные – сродственны на фоне преобладания телесно-мускульной силы в домашинном, доиндустриальном производства. Однако они культурно дифференцированы по отношению к главной информационной технологии – дотипографской письменности. Народная магия к письменности первоначально никакого отношения не имеет, она – в лоне культуры тела. Чернокнижие же – маргинальный слой книжности на границе с телесно-манипулятивной практикой шаманов, волхвов и чародеев. Алхимия, астрология – гибриды, уравновешивающие приёмы непосредственного воздействия с книжно-символической интерпретацией. Возрождение даёт толчок быстрой книжной трансформации магизма. Это эпоха, когда типографии и растущая грамотность продвигают книжность в народ. Книжное просвещение вместе со своей спутницей - цензурой ( в т.ч. инквизиционной, которая сжигает на одних кострах неправильные книги, их авторов и читателей) быстро превращают примитивную, хтоническую магию в паллиатив книжной культуры. Люди из народа излагают следователям инквизиции версии чернокнижных писаний. Но учёное чернокнижие – также в состоянии решающей перестройки. С одной стороны, Ренессанс повышает котировки учёных специалистов по магии. Демонолог, астролог, алхимик, врач-заклинатель – моднейшие и необходимые профессии эпохи. Оккультная революция 15-16 веков приносит читающей публике магический канон – корпус Гермеса Трисмегиста. Он, подпёртый платоновским фичинизмом, на какое-то время становится для части учёной элиты рядом с библейско-аристотелевским каноном и вытесняет схоластическую науку на периферию знания. Однако магия не восстанавливается в качестве универсального мироделания. Наоборот, в этом качестве она терпит решающее поражение. Магия 15-16 вв. – это просто фаза в развитии парадигмального знания Нового времени, где главную роль будет играть рационально-эмпирическое познание природы. Экзотеризм Ренессанса позволяет втянуть природоведческие интуиции поздней схоластики в лоно идеологии преобразования мира ( которая необходимо носит магическую, демиургическую окраску) и встретить их с операциями опытной науки.

    Магия воссоздана Возрождением в паре с антропоцентризмом, т.к. маг – это демиург, берущий часть прерогатив у Бога. В средние века указанная тенденция была ограничена теоцентризмом. Когда человек пробует сам командовать природой, то сначала он становится не исследователем, а человекобогом. Эту коллизию можно подвергнуть рефлексии, с чем связано появление категориальной пары субъект- объект. Однако гносеологическое (философское) отношение становится ясным по мере того, как в самой исследовательской деятельности происходят решающие изменения. А это, собственно, есть линия науки. Средневековая наука о неподвижном мире с неподвижной Землёй и неподвижной иерархией сущностей, обрекала учение о движении на положение самой инертной и несовременной части аристотелизма. Озарения поздних номиналистов мерцают внутри доктрины неизменных форм, во-первых, благодаря подвёрстыванию движения в разряд качественных сущностей, а во- вторых, и благодаря вполне практическим ( ремесленным) подсчётам. Оккультная мысль Ренессанса превращала движение в силу магического плана, она имела мало отношения к теоретической механике. Однако в это время шло важное в идеологическом отношении размежевание на магию ложную и магию истинную. Сомнительный с точки зрения эмпирической науки спор имел значение, едва ли не превосходящее конкретные открытия Ренессанса, т.к. он оговаривал аксиологический статус исследовательской науки. Обрядовая магия – ложная, дьявольская. Истинная магия – натуральная. Натуральная магия и есть первое название экспериментальной науки. Если человек пытается возвыситься до божественной сущности и создаёт прекрасные предметы, то это – богоугодное занятие, даже если пользоваться для этого таинственными заклинаниями и сотрудничать с духами. Надо только не сотрудничать с богопротивными духами и не служить злу. Границы доброго и злого в магии, разумеется, зыбки. И разделение сфер доброго и греховного всегда проблематично, пока ведётся в виду тайноделания, пока не выходит из тени таинственных практик на свет публичности и понимания. Обсуждение тайноведения, переход от эзотерической, заклинательной магии к эзотерике её публичных рассмотрений – уже прогресс, Окончательное расколдовывание мира произойдёт только с появлением рациональной, доступной и полностью объяснимой науки. Пока же и подлинные учёные предпочитают пребывать одной ногой в рациональном знании, а другой – в мире таинственных духов.

    Невозможно пройти мимо роли, которое занимает в чрезвычайно сложном культурном комплексе Ренессанса искусство. В современных эстетических классификациях искусство тяготеет к литературе, да и по принятому мной разделению должно бы относиться к линии самовыражения, к наррадигме. Однако искусство нельзя свести к повествовательности, к сюжету. В искусстве нарратив подчинён образу, тогда как в литературе – наоборот. Я не буду сейчас касаться отношений культуры слова и культуры образа. Остановлюсь только на конкретном случае Ренессанса, в котором живопись фигурирует не только как искусство, но и как наука. Искусство и наука в ренессансную эпоху очень близки. Это не продолжение примитивного синкретизма ( искусство и наука уже в средневековой Европе хорошо институциализированы и разведены по их нишам), а шаг в развитии новоевропейской культуры. На ренессансного художника переходит секуляризованная прерогатива Творца. В создании своих художественных миров он действует как Создатель. «Хорошо известен текст диалогов Франческо де Холланда, где обосновав правомерность изображения чудесного, фантастического и чудовищного, Микельанджело переходит к провозглашению своей веры, являющейся одновременно и точной программой: та живопись, которую он восхваляет, представляет собой подражание, изображение существ, которых создал бог с бесконечной мудростью. Самая высокая живопись будет заключаться в изображении, состязающемся с искусством бога, наиболее совершенного из его творений, самого возвышенного и сложного – того, кого он создал по своему образу и подобию – человека. Несомненно, для того, чтобы нарисовать рыбу, нужно немалое мастерство, но тот, кто может изобразить человека, действительно уловил в микрокосме сущность мира» ( Гарэн, 1986, 324). Для такого состязания необходимо проникнуть в суть вещей, и живопись выступает как наука, а художник – как учёный. Действительно, живописцы 15-16вв. свершают открытия в анатомии, физиологии, оптике, механике, а уж заметки и рисунки из записных книжек Леонардо да Винчи – это кладезь самых разнообразных естественнонаучных и технических идей. «Но ведь именно в этих рисунках ярко проявляется стремление поставить человека на грань божественного и дьявольского, науки и магии, одухотворяющего искусства и некромантического вызывания оккульных сил» ( цит. соч., 242). Обратим внимание на своеобразие живописи-науки и фигуры художника-исследователя, очень важной для Ренессанса и безусловно заслоняющей в сознании потомков более скромную персону «собственно учёного» той эпохи. Искусство неотрывно от самовыражения и самоутверждения личности, науке подобает скромность и скрупулёзность. Движение внутри комплекса живописи-науки психологически колеблется между исследовательским интересом к непознанному миру и самоутверждению художника в состязании с самим Творцом. Если первое опирается на систематичность и метод, то второе предполагает использование оккультных средств для приобретения сверхчеловеческого знания и могущества. Вот почему заметки Леонардо рассыпаются на массу несистематизированных и хаотичных набросков. «Его экспериментальный метод, так же как и его техника, как и его невозможные или ошибочно рассчитанные механизмы, создают общую картину разбросанного поиска и фантастических решений, в то время как поразительные общие формулировки раскрывают иногда неправильность философских методов. «Наука живописи», претендующая в какой-то момент на создание всеобщей концепции бытия в виде концепции зрительной, по ходу своего развития теряет актуальность. Экспериментальный метод рассеивается в ряде курьёзных наблюдений, машины превращаются в игрушки для увеселений на пирах Лодовико Моро» ( цит. соч., 275). Не буду искать в этом загадку уникального гения. Живопись-наука сама по себе – противоречивая концепция. Это – ремесло с намёками на систематическое познание, но познание рассыпается в непоследовательностях, художник здесь– не систематический исследователь, но и не создатель самоценных эстетических творений. Он – искатель особой силы творчества, которая находится ещё в тесной близости с магией. Вместо того, чтобы стремиться к систематическому методу, он, с точки зрения современной методологии, скатывается к состязательному самоутверждению; вместо того, чтобы создавать самоценные эстетические шедевры, он использует изображение как познавательный объект, в котором проскальзывает и намёк на инструментальный момент магического воздействия. Художник пользуется изображением и для пребывания в царстве духов, и для эстетического запечатления гармонии, и для замеров природы. Но подлинные значения технико-измерительных операций становятся понятными по мере того, как убирается мировоззренческая основа мироделания – живой манипулируемый мир. Он замещается абстрактно-физической природой, её перемещениями, которые с помощью приборов изучают учёные- специалисты. Их предшественник – мыслитель, который имеет дело с целым, но также нейтрализованным мирозданием. На этом историческое значение магической фазы заканчивается, хотя сама магия, разумеется, не пропадает. Синкретическое наследие магии делят между собой индустрия и наука. Практика становится иной: сложно опосредованной, специальной, технологичной. Она уже не может соединяться с познанием через индивидуальный порядок мотивов, фантазий, манипуляций и телесных движений. Преобразовательное действие в Новое время становится ведущей силой в качестве машинного производства. Демиургические фантазии магов купируются собственной технико-экономической целесообразностью, системой инженерных обоснований и финансовых расчётов. Конечно, технику можно назвать магией нашего времени ( М. Хайдеггер), но только если продолжать мыслить pendant старой персонализирующей мифологии космических стихий и сил, с которыми преобразователь общается более или менее прямо, через цепочку коротких манипуляций. Этот порядок короткого контакта заменяется в 17в. длинной процедурой технологических верификаций, а сам переходит в метафоры, в поэзию, в эзотерические занятия частного толка, претензии которых на роль технических открытий и технологий воспринимаются теперь как курьёз. Их время ушло вместе с культурой непосредственного тела; эпоха машин вычёркивает их из сферы серьёзных производственных (индустриальных) занятий. Они перестают интересовать деловых людей, приносить открытия и практические результаты обществу, поскольку не вписываются в научный порядок верификаций и лишаются опоры в мировоззрении.

    Философская фаза. Повторю, что философия и философская фаза парадигмы – не синонимы. Философия – многозначный термин. Им обозначают знания античности, средневековья, Ренессанса, Нового времени и наших дней, в которых умозрения смешаны с фрагментами науки, обыденного опыта, литературы, искусства, религии, мифологии; также подобие науки без собственной эмпирической базы, систематически построенную картину мира, научный анализ структуры и восприятия этой картины ( мировоззрения). Синтезировать все знания эпохи в единой картине чрезвычайно трудно, философия чаще показывает разные стратегии и способы мировидения, объединяя мыслителя и познаваемый им мир в гносеологическом отношении. Усилия обыденного человека обобщить представления о мире и отрефлексировать себя в этом отношении типологически близки профессиональной философской работе, хотя, разумеется, они редко достигают завершённости и логической стройности. Юность, пора возникновения самосознания, не обходится без таких попыток. Они предшествуют вполне профессиональному и специализированному самоопределению, в т.ч. в мыслительной деятельности. Итак, суть философии, как парадигмальной фазы - складывание мировоззрения.

    Магический синтез, попытка уложить движение в аксиологию сил с подвижным и активным человеком в центре, тем человеком, который бы воссоздавал себя в целостности всех элементов средневекового знания – книжных, логических, действенных – не удался. Средневековье закончилось, закончился и Ренессанс. Теперь вместо движения жизненных сил – механика, вместо аксиологии – эмпирия, вместо героической личности и универсального Я, сливающегося с космосом, – специалист.

    Существует предположение о прямом переходе магии в науку. Его обосновывали этнолог Дж. Фрэзер и автор многотомной подборки источников по истории экспериментальной науки Л.Торндайк. По мнению Фрэзера, магия – там, где она встречается в чистом виде, - предполагает, что одно природное событие с необходимостью неизменно следует за другим. Фундаментальное допущение магии тождественно, таким образом, воззрению современной науки: в основе как магии, так и науки, лежит твёрдая вера в порядок и единоообразие природных явлений. В магии, как и в экспериментальной науке, исследователь активен и действенен, и в то же время, предоставляет место внешней, объективной реальности. «Магия и наука как бы поднимают человека на вершину высокой горы, где за густыми облаками и туманами возникает видение небесного града, далёкого, но сияющего неземным великолепием, утопающего в море мечты» (Фрэзер, 1986, 54). Похоже на озарения религии, однако в магии и науке человек не склоняется перед высшим существом, а своими действиями способствует проявлению высшей объективности и уступает ему сцену. Порок же магии – в ошибочном понимании природы частных законов, управляющих общей закономерностью. Правильное употребление безупречных самих по себе принципов объективного познания даёт науку, неправильное – «незаконорожденную сестру науки–магию» ( там же). Фрезер указывает на самую общую аналогию магии и науки, он сглаживает и опускает основное различие между ними: действия магии встроены в мифологическую картину могущественных сил, научные приёмы – в обезличенную картину мира.

    Свести экспериментально-измерительные действия в науку можно только на основе объективистского мировоззрения. Нейтрализация мифомагической действенности познания – историческая задача философии.

    Я ставлю философскую стадию парадигмы перед научной, хотя здесь могут возникнуть иные соображения, основанные на популярных датах из хрестоматии по истории науки Нового времени. Её самый ранний и не вызывающий никаких возражений рубеж – 1543 г., выход в свет «Об обращении небесных сфер» Николая Коперника. Следующие её шаги более чем через полвека сделали Кеплер и Галилей. Первые труды современной философии появляются позже – в 1620г. опубликовано «Великое восстановление наук» Ф.Бэкона, в 1637г. – «Рассуждение о методе» Декарта. К тому же, философские труды находятся в зависимости от развития естествознания, они обобщают его первые результаты. Бэкон набрасывает план новой науки и обосновывает эксперимент, а Декарт может опираться и на собственные естественнонаучные открытия. Однако за цепочкой хорошо известных дат скрывается извилистая траектория знания. Гелиоцентрическая система Коперника вплоть до 1616г. ( когда она была осуждена римской курией) имела в католическом мире легальное хождение как техническое допущение при корректировке астрономических таблиц Птолемея. Что в труде Коперника первично: математические расчёты орбит или картина бесконечной Вселенной, в которой Земля – лишь песчинка? Осиандер, кардинал Беллармин, эксперты римской инквизиции до 1616г. предпочитали считать, что первое, передовые мыслители Нового времени – что второе. Джордано Бруно без всяких математических выкладок и эмпирических свидетельств вывел из построений Коперника потрясающую картину бесконечных миров. Этот ранний эскиз мировоззрения Нового времени лучится магическим герметизмом. Наука же кропотливо работает над основами небесной механики. Телескоп Галилея в 1610 г. открывает лунные горы, спутники Юпитера и россыпи звёзд. Новая визуальность действует двояко: как кладезь астрономических фактов и как нерукотворная картина бесконечности. Зрелище звёздного неба становится общим фундаментом и для математического естествознания, и для философского мировоззрения Нового времени. Исследовательский объект науки и концептуальный мирообраз философии не совпадают. Однако говорить об их размежевании до конца 17 в. едва ли возможно. Галилей, математик, инженер, искусный мастер механических устройств, вызывающих восхищение сильных мира сего, в «Диалоге о двух главнейших системах мира» должен довести свои находки до мировоззренческих противопоставлений, потому что это требуется для соединения создаваемых им элементов научной системы. Здесь Галилей выступает как философ не из-за страсти к философии, а ради создаваемой им науки.

    И Кеплер, и Галилей – переходные фигуры. Развивая математический аппарат исследования, революционизируя инструмент наблюдения, открывая отдельные физические законы, они ещё далеки от завершённого научного метода. А только он может создать предмет науки. В борьбе за коперниканскую картину мира и новую визуальность они неизбежно стремятся к обобщённому теоретическому взгляду на мир. Они не только астрономы, но и философы. Впервые на это указал Э.Кассирер, поместивший Кеплера, Галилея и других великих естествоиспытателей в историю философии. Кеплер и Галилей предпочли опереться в своих изысканиях на пифагореизм и платонизм. «Математическое естествознание вновь повернуло к античному идеалу познания. Кеплер и Галилей смогли примкнуть к пифагорейским, демокритовским, платоновским основам мышления. Казалось, что перед математическим знанием рухнули последние преграды между «чувственно постигаемым» и умственно-постигаемым» мирами. Оказалось, что материя как таковая пронизана гармонией числа и управляется законосообразностью геометрии. Перед этим всеобщим порядком исчезают все противоречия, укоренившиеся в схоластической аристотелевской физике. Нет больше конфликтов между «низшими» и «высшими» мирами. Мир един, поскольку существует и возможно только одно познание мира, одна математика мира» ( Кассирер, 1998,12-13).

    Кассирер сожалеет, что Декарт разрушил этот математически-эстетический монизм познания, создав дуалистическую гносеологию субъекта-объекта. Однако маловероятно, чтобы естествознание достигло своего распространения, основываясь на платонизме и пифагореизме. У Кеплера и Галилея естествознание ещё ренессансное, в нём не изжиты магические колебания. Аксиологизированная математика есть голос Бога и субстанция мировой гармонии. Владеющий исчислениями может поспорить могуществом с Творцом. Но, очевидно, что в таком качестве математика не годится быть универсальным рабочим инструментом поточного производства данных. Платонизм в условиях идеологической борьбы 16-17 веков – одна из старых философий, неизменно пускающаяся в ход для противовеса антиподу – аристотелизму. Ф. Бэкон уже назовёт Платона и Аристотеля величайшими гениями, написавшими совершенно бесполезные книги. Платоно-пифагорейская философия, даже подкреплённая совершенными математическими вычислениями, не смогла бы победить аристотелевскую физику. Это смогла только ньютоновская физика, подкреплённая картезианской философией.

    Для того, чтобы вырваться из магического миродействия, при котором естествознание ещё путают с чародейскими приёмами приручения могущественных существ космоса, науке надо опереться на философское мировоззрение ( картину, а не действие). Главный признак философской фазы - вызревание субъект-объектной схемы. Декарт предлагает субъекта, освобождённого от тревожащей медиации с Богом, наряду с объектом, который есть протяжённая неодушевлённая материя без демонической добавки. Тем самым он кладёт начало новоевропейской философии и философскому периоду новоевропейской парадигмы. Эти два понятия не совпадают. Философия фундирует не только науку, но и религию, литературу. В обыденном значении философия есть систематизация и упорядочение мировоззрения с помощью логики. Философская же фаза парадигмы означает такой этап в изучении бытия, при котором апробируется субъект-объектная схема познания. В этом смысле движение философской мысли имеет своим мотором переподчинение субъекта и объекта из действенного ( агент-предметного) отношения в познавательное. Строго говоря, иных дел у философии нет. Философия отпочковывается от родственных, но не подобных практик: мифологических и магических занятий. От мифа – разрывая авторско-сюжетно-слушательский порядок рассказа, непосредственный контакт аудитории и рассказчика. От магии – превращая действие в теоретическое созерцание. Мыследеятель Ренессанса – слишком бурное существо, чтобы ограничить себя нейтральными познавательными задачами, даже если он и не титан Возрождения, как Микельанджело, Леонардо да Винчи, и не героическая личность, как Бруно и Кампанелла. Мир для него – стихия, которой подчиняются или которую подчиняют. Теперь между человеком и миром его мысли устанавливается более спокойное отношение, основанное на объективизированности познания. Построенная мыслительная система принадлежит философу как субъекту, тем или иным способом соподчинившему себя с миром.

    Научная фаза. Дойти до этой фазы самому, т.е. без систематического образования, человеку проблематично. Восточная наука перемешана с магией и философией. Если и можно говорить о научной фазе досовременных парадигм, то потому, что в зрелой античности и позднем средневековье Европы уже была логическая выучка мышления в школах и высших учебных заведениях, имелись сообщества профессиональных исследователей, намёки на деаксилогизацию и специализацию предмета изучения.

    Научную фазу новоевропейской парадигмы по имени основателя классической механики можно было бы назвать ньютоновской. Если же иметь в виду, что парадигма есть реконструкция определённой линии познания от её зрелого состояния к истокам, то и вся новоевропейская парадигма – ньютоновская. В более частном аспекте под ньютонианством я понимаю такую методологию, которая вырастает из ньютоновского hypotheses non fingo ( гипотез не измышляю). Т.е. отстранения субъекта от научного исследования в пользу объекта, закона природы. Это и есть особенность новоевропейской научности в её апогее. Те же направления европейской мысли, которые заражены избыточным гипотезированием, имеют репутацию полунаук-полуфилософий.

    Ньютон предложил Вселенную из механических тел, связанных силами гравитации. Они вычисляются без всякой персонализации. Бог дал мирозданию первотолчок и после этого вынесен за скобки доказательной науки. Оставлен наблюдатель, который изучает движущиеся мимо него тела. Человек научной фазы новоевропейской парадигмы – исследователь. Он – более частичное и специализированное существо, чем его предшественники. Это не персонаж, какими были ещё «концептуальные герои» диалогов Галилея, и не субъект, поскольку он уже не втянут в обсуждения гносеологического самоопределения, как у Декарта.

    Вот как объяснял современникам различия между Декартом и Ньютоном остроумный и наблюдательный Вольтер: «первый из них был мечтателем, второй – мудрецом» (Вольтер, 1989, 133). О Декарте: «геометрия была путеводной звездой, которую он сам до некоторой степени создал, и она уверенно вела его по путям физики; но в конце концов он оставил эту звезду и предался духу системосозидания; с этого момента его философия стала всего лишь увлекательным романом, самое большее, правдоподобным для невежд» (там же). Декарт начинает ошибаться во всём: в природе души, в доказательстве существования Бога, в законах материи и движения, в природе света, в механизмах приливов и в других вещах. Он рисует Вселенную заполненной вихрями, Землю в форме дыни, свет разлитым повсюду в воздухе наподобие жидкости; всё это ошибки. Только ли потому, что Декарт бросил заниматься точной наукой и углубился в умозрения? Французский мыслитель всегда совмещал науку и умозрения, это были две стороны его единой творческой деятельности. Но то, что система Декарта красочнее и нагляднее ньютоновской, разумеется, верно. Картезианское построение есть мировоззрение в буквальном значении этого слова, т.к. Декарт даёт нечто для зрения - вид мира. Околосолнечное пространство заполнено огненными вихрями, планеты омываются струями эфира, свет ворохом шарообразных телец мчится от Солнца. Ничего такого картинного у Ньютона нет. Вселенная Ньютона пуста, в ней действует одна невидимая, бескачественная сила тяготения тел. Не то что бы увидеть действующие силы нельзя - нет иерархии причин и следствий, в построении которой так поднаторела схоластика. О гравитации и рассказать-то нечего, кроме физических параметров. Вопрос о природе открытого им явления Ньютон даже обсуждать отказывается: гипотез не измышляю. «Ньютон отлично предвидел, после того как доказал существование данного принципа, что возмутятся против самого этого имени; не раз в своей книге он даже предостерегает своего читателя относительно самого притяжения, предупреждая, чтобы он не смешивал притяжение с оккультными качествами у древних и удовлетворялся познанием того, что всем телам присуща центростремительная сила, воздействующая от одного края вселенной до другого на тела как наиболее близкие, так и наиболее удалённые друг от друга, согласно незыблемым законам механики» (цит. соч., 141). Объяснения, которыми ограничивает себя Ньютон, прилажены к возможностям инструментов и математических вычислений. Он разъясняет: «Я пользуюсь словом «притяжение» лишь для обозначения открытого мной в природе достоверного и неоспоримого действия неизвестного принципа, качества, присущего материи, причину которого я предоставляю открыть, если они это смогут, людям более искусным, чем я» ( там же). В этом воображаемом диалоге, сочинённом Вольтером, противная сторона выражает разочарование умов, привыкших к наглядному, драматизированному картинному представлению законов природы, к быстрым, всеохватывающим и сочинённым объяснениям: «Так чему же вы нас научили? – продолжают настаивать его оппоненты, - и зачем делать столько расчётов, если вы сообщаете нам то, чего сами не понимаете?» (там же).

    Ньютон ( т.е. Вольтер от его имени) в ответ излагает количественные данные о движении тела под действием центростремительного ускорения. Заключительный и главный аргумент физика состоит в том, что никаких отклонений от выведенных им формул нет и быть не может. Это и есть доказательство, на котором следует остановиться человеческому уму. Разные же картинки вроде декартовских вихрей на фоне экспериментально-математической строгости являются просто измышлениями. «Как раз именно вихри можно назвать оккультным качеством, ибо никто не доказал их существования. Притяжение же, наоборот, есть нечто реальное, поскольку доказано его действие и подсчитаны соответствующие количественные соотношения. Причина же этой причины лежит в лоне божьем» (цит. соч., 143). Научность примерно на двести лет приобретает эталон. Приближение к нему других сфер знания представляется Вольтеру очевидным, хотя и не беспроблемным. Так, Ньютон попытался подойти с мерами математики и механики также и к истории. В Лондоне посмертно выходит его книга »Исправленная хронология древних царств». Автор пересчитывает основные даты древней истории с поправкой на движение полюсов Земли с востока на запад, и древность оказывается моложе на пятьсот лет. Насчёт будущего Ньютона-историка Вольтер осторожен: «Я не знаю, окажется ли эта остроумная система очень удачливой и захотят ли успокоиться на этой идее преобразования хронологии мира; быть может, учёные сочтут чрезмерным излишеством приписывать одному и тому же человеку честь усовершенствования сразу физики, геометрии и истории: всё это было бы каким-то родом вселенской монархии а человеческое самолюбие с трудом может к этому приспособиться. Итак, во времена, когда крупнейшие философы атаковали притяжение, другие сражались с хронологической системой Ньютона. Время, которое должно показать, кому следует присудить победу, быть может, сделает исход этого спора ещё более сомнительным» (цит.соч., 153).

    Мы теперь знаем, что пересчёт исторической последовательности по объективной астрономически-физической шкале не был принят наукой. Попытки продолжать ньютоновскую линию в истории приводят только к глубоко маргинальным для профессиональной историографии случаям, вроде «новой хронологии» А.Т. Фоменко. И причины этого не те, которые предположил Вольтер. Гораздо глубже определил отношение истории к объективной науке Кант. Принимая неоспоримое преобладание ньютоновской механики в науке Нового времени и выстроив архитектонику чистого разума по ньютоновской парадигме, немецкий мыслитель определил истории другую судьбу. Он выносит её за пределы чистого разума, т.е. научного мышления, и помещает в сферу практического разума, т.е. морали. История, по Канту, это моральное, а не научное знание. Здесь появляется личность, здесь действует закон свободы, а не теоретико-экспериментальная верификация фактов природы. Что не означает произвола по отношению к материалу. Логика моральных наук не менее строга, чем экспериментальных. Она требует добиваться социальной всеобщности суждения. «Существует только один категорический императив, а именно: поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом» ( Кант, 1964, с.260). Нравственность как продукт свободы подчиняется идее такой целесообразности, которая годна в качестве всеобщего закона.

    Итак, достоверность в сфере морали требует суждений и выводов с прицелом на принятие их всем человечеством. Математическая же достоверность такой социализации не предусматривает, поскольку она и так обладает аподиктическим ( необходимым) характером. Математика, по Канту, есть конструирование понятий для наглядных представлений, производимое учёным. Ход мыслей немецкого философа неожиданно соприкасается с идеями социального конструкционизма, если, разумеется, исключить допущение последнего о социальной сконструированности и специальных естественнонаучных понятий. Это для гуманитарного знания требуется социальная верификация, поскольку носителем достоверности здесь являются общество и каждая личность, а не только наука. Конечно, и для математические формул нуждаются в общественном признании, однако состав их «приёмной комиссии» весьма узок, профессионален и защищён экспертным снобизмом от мнений «толпы». Поэтому в естествознании гордый афоризм об истине, которая останется истиной, даже если её будет отрицать всё человечество, осеняет элитарность знания, а в гуманитарности – борьбу за расположение этого самого человечества.

    Не будем заблуждаться насчёт вклада Канта в обоснование историографии. Кантианство развивается как теория познания при центральной естественнонаучной парадигме Нового времени. Наложение философии на научную фазу парадигмы в конце 18-начале 19вв. обязано подтягиванию к механико-математическому знанию колонны «арьергардных» наук. Кант «доводит» до уровня экспериментальной науки систематизирующие дисциплины: зоологию, ботанику, минералогию, психологию, антропологию. Но не историографию. У современного знания о прошлом свой исток и свой философский восприемник – Гегель. Однако в анализе истории абсолютного духа уже не обойтись без других координат и других фаз – наррадигматических. Ведь гегельянство - своего рода философский нарратив. Предмет же этой статьи другой, и я не хочу даже намёком запутывать то, что и без того кажется безнадёжно перемешанным и перепутанным.

    Влияние математического естествознания на европейскую культуру 19-20вв. колоссально, поэтому даже убеждённые нарративисты видят свои построения в контексте естественнонаучного (парадигмального) цикла. Так, Х.Уайт, склонивший своей “Метаисторией” множество историков в постмодернистское русло, вроде бы отмежёвывается от куновской парадигмальности: “Прогресс естественных наук происходит на основе соглашений, достигаемых время от времени между членами устоявшихся сообществ учёных о том, что считать научной проблемой, какую форму должно иметь научное объяснение и какие типы данных разрешено считать доказательством истинно научного подхода к реальности. Среди историков такого соглашения нет и никогда не было” ( Уайт, 2002, 32). Однако американский учёный допускает, что такая базисная несогласованность среди исследователей прошлого отражает протонаучную природу историографии: «История остаётся в состоянии концептуальной анархии, в которой естественные дисциплины находились в XVI веке, когда имелось столь же много различных представлений о «деле учёного», сколь и метафизических позиций» ( цит.соч., 33). Это значит, что Х. Уайт принимает и созданную им самим историческую тропологию всего лишь следствием несовершенного ( допарадигмального по Куну) состояния историографии. Я не намерен вступать с маститым историком в полемику о фундаментальности и специфике исторического метода. Гуманитарный комплекс неполноценности перед «настоящим» ( естественно-математическим ) методом лучше рассеивать не риторикой, а сопоставлением двух когнитивных традиций, как в их взаимных связях, так и в их собственных разнонаправленных маршрутах.

    Фаза астрорегуляции. Это слово заимствовано у русского мыслителя Н. Ф.Фёдорова (см. Фёдоров, 1986). В «Философии общего дела» он повествует, как в будущем люди объединятся ради космического проекта воскрешения отцов. При этом они откажутся от эгоизма своих влечений и даже от своей человеческой фактуры (указанная тема развита последователем Фёдорова К.Э.Циолковским). Соответственно и познание начнёт терять свою человекомерность и будет сливаться с познаваемой реальностью. В ньютоновской парадигме такая трансформация означала бы полный примат объективности, замену отражаемой реальности самой реальностью без возмущающего воздействия человеческого глаза, воображения, ума, т.е. приход Иного. Ибо что такое объективность бесконечно совершенных и уподобленных реальности приборов, как не сама эта нечеловеческая реальность?

    Однако фёдоровская астрорегуляция – это утопия, рассказ. Русский космизм – смесь технических проектов и мечтаний о будущем. Очевидно, что до глубоких прогулок в космос (если они когда-нибудь вообще состоятся) человечество дозреет не скоро. Более реальным выглядит симбиоз нашего интеллекта с информационными устройствами, по крайней мере, в некоторых исследовательских занятиях. По аналогии с фёдоровским словом можно назвать предполагаемый этап познания информрегуляцией. Теоретики информационного общества допускают, что экспансия микроэлектроники поставит под сомнение привычное разделение труда между исследователем и прибором. Мы должны помнить, что учёный 19го и особенно 20в. – это не мыслитель и не субъект познания в философском понимании, а исследователь. Он склонен специализироваться по теории, эксперименту, техническому обеспечению, организации и другим разделам научной работы. Такой специалист не в состоянии обобщить всю собранную хотя бы одной наукой информацию, тем более создать целостную картину мира. Он всё более доверяет построение объекта познания приборам, возможности которых колоссально растут. «Умное устройство» уже вытеснило учёного из ряда исследовательских специальностей. Причём, не только второстепенных, вспомогательных. Нарастание объёмов информации приводит к тому, что и анализ эмпирических данных, и планирование эксперимента переходят к машине. В громадных исследовательских комплексах самых продвинутых областей знания человек погружен в непрерывный поток данных, отслеживать и направлять которые с помощью причинно-следственных связей и гипотез у него нет возможности. Он должен подчиняться логике, задаваемой ему устройствами, которые координируют сложную сеть исследовательских действий. С точки зрения классической науки, разделение теории и практики в таких ситуациях отмирает и, в сущности, нет объекта изучения, а есть непрерывное генерирование громадного количества данных, которые лавинообразно умножаются с помощью предельно автономных от человека приборов. Субъектное и даже просто осмысленное исследовательское участие в конструировании объекта тут под вопросом. Субъект, исследователь сам превращается в момент непрерывно умножаемой квазиреальности. В таком познании “человеческое существо... утрачивает свой привилегированный статус” (Lash, 2002, 135). Наступает постчеловеческое (post –human) об-во с постчеловеческой наукой, которая, строго говоря, уже не наука, поскольку исследовательская деятельность – это человеческое занятие, а нам предвещают полностью расчеловеченный слепок инореальности.

    х х х х х х х х х х х х х х х

    В заключение я хочу предостеречь от слишком упрощённого и прямолинейного толкования изложенного. Введённое мною отношение парадигмы-наррадигмы не является переименованной дихотомией идиографического- номотетического, дополненной воображаемыми эсхатологическими точками Иного и Самости. К параллельному и разнонаправленному движению по воображаемым когнитивным направляющим требуется ввести поправку на взаимное тяготение двух рядов. Между основными когнитивными маршрутами существует громадное число перемычек, обеспечивающих научности единство в обозримом историческом времени. Единое для всех областей знания представление о научности существует, и науки черпают из общего арсенала понятий и методов. Однако и свинчивание вместе методом проб и ошибок элементов разных научных устройств – занятие переменного успеха. За встречным тяготением со стороны наук-современниц так просто опустить другой ( собственный) вектор познания. А нам легче совершать манёвры относительно коллег со встречного маршрута, если мы знаем собственную полосу движения.

     

    Литература.

    Ахутин А.В. История принципов физического эксперимента (от античности до XVII в). М., «Наука», 1976

    Вольтер Ф.Философские сочинения. Пер. с фр., М., «Наука», 1989.

    Гарэн Э. Проблемы итальянского Возрождения. Пер. с итал., М., «Прогресс»,1986.

    Кант И. Сочинения, т.4, ч.1. Пер. с нем., М., «Мысль», 1964.

    Кассирер Э. Избранное. Опыт о человеке. Пер. с нем., М., «Гардарика», 1998.

    Кун Т. Структура научных революций. Пер. с англ., М., «Наука», 1977.

    Поспелов Д.А., Пушкин В. Н Мышление и автоматы. М., «Наука», 1972.

    Рорти Р.Философия и зеркало природы. Пер. с англ., Новосибирск, изд-во НГУ, , 1997.

    Свасьян К.А. Судьба математики в истории познания Нового времени //Вопросы философии, 1989, 12.

    Словарь русского языка XI- XVII вв., М., «Наука», 1987, вып.12.

    Фрэзер Дж. Золотая ветвь. Пер. с англ., М., «Наука», 1986.

    Шкуратов В.А. Историческая психология. Ростов-на-Дону, «Город N»,1994.

    Шкуратов В.А. Рассказывать и нормировать (горизонты свободы в нарративе)// Экзистенциальная традиция: философия, психология, психотерапия. 2002, 1.

    Lash S. Critique of Information. L.; Thousand Oaks (Ca): Sage Publications, 2002.

     

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 20      Главы: <   4.  5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13.  14. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.