О.Н.Мухин. Игровые аспекты петровской модернизации - Междисциплинарный синтез в истории и социальные теории - Автор неизвестен - Методология истории - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 20      Главы: <   13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20.

    О.Н.Мухин. Игровые аспекты петровской модернизации

     

    Петровская эпоха – ярчайший образец российского варианта модернизации, впитавший в себя ее важнейшие отличительные черты: насильственный характер, направленность «сверху», поверхностность и незавершенность во многих областях реформирования. Такой тип модернизации прежде всего является следствием особенностей потестарных и социальных традиций Русского государства. В России к моменту воцарения Петра I сложилась устойчивая система общественных отношений, которую принято называть «служебной организацией», характеризующаяся фактически полным, «холопским» подчинением всех слоев общества государству, персонифицированному в лице царя. Такой, по сути авторитарный, вариант властвования и реформирования вырисовывался в самых разных явлениях. В этой связи интересно посмотреть, может ли такая специфическая черта культуры как ее игровая составляющая помочь прояснить особенности потестарных традиций и модернизационных процессов в русском обществе.

    Особенности поведения Петра I на людях и в быту широко известны даже вне круга профессиональных историков. Пожалуй, ни одно серьезное исследование биографии и деятельности императора не обходится без упоминания потешных сражений и «всепьянейшего собора». Тем не менее до сих пор не прояснены все нюансы, причины и подспудные смыслы этих явлений. Существует значительное число теорий, исследующих природу игрового поведения в культуре, все они содержат рациональные зерна, но их авторы склонны абсолютизировать собственные наработки, и игнорировать опыт других подходов, сужая результативность исследований. Думается, более выигрышным станет комплексное использование наработок, сформулированных  в различных областях знания, для анализа исторического материала, в данном случае эпохи Петра Великого.

                Первым систематизатором темы игры в культуре стал Й.Хейзинга. Однако сегодня некоторые положения его теории вызывают чувство противоречия. Это прежде всего касается одной из основных характеристик игры – ее незаинтересованности, внеположенности процессу достижения конкретных целей и выгод. Следуя логике Й.Хейзинги, Г.О.Нодиа высвечивает слабое место его теории. Он утверждает, что игра снимает внешнюю цель – ценность (происходящую из интересов, связанных с сохранением своего физического существования, социальных и нравственных норм, несоответствие которым расценивается как девиантное поведение), в результате чего человеческое поведение может выбрать любое реально возможное направление в зависимости от собственных целей и ценностей, «отгородившись от внешнего мира «магическим кругом» игровой условности» - «в серьезной деятельности оправдано лишь соответствующее внешней цели, в игре все допустимо, лишь бы оно нравилось играющему».

    Здесь можно привести два возражения. Одно возникает из простого наблюдения за окружающей действительностью: берусь утверждать, что в каждом конкретном обществе допустимый круг игр определяется социально принятыми нормами. Не во все можно играть и не везде, как правило, в каждом обществе существует определенный набор игр и формы их «разыгрывания».  Отклонение от этого набора вполне может быть расценено как опять таки девиантное поведение (ср. штамп «ненормального», «изгоя»).

    И второе – сам Й.Хейзинга настаивает на том, что нарушение правил игры ломает ее. Правила – аналог внешних ценностей, предписаний – о каком «любом реально возможном направлении» может идти речь!

    На мой взгляд, ближе к пониманию игры подошел психоаналитик Э.Берн. Замечательно, что Э.Берн, характеризуя игру, перечисляет фактически те же характеристики, что и Й.Хейзинга. За исключением одного – пресловутого вопроса о незаинтересованности. В полной противоположности Й.Хейзинге Э.Берн считает, что игра, связанная с бессознательным, всегда направлена на достижение определенной скрытой цели.

                Игра по Берну есть тот вариант отношений между людьми, который помимо прямых включает и скрытые трансакции (трансакция – единица общения). То есть человек, вступая в отношения с другим человеком, помимо очевидных, лежащих на поверхности целей общения, имеет еще и скрытые, зачастую совершенно не совпадающие с прямыми. Причем Берн настаивает, что скрытые мотивы и наличие выигрыша как раз и отличают игру от всех других видов человеческой деятельности. Основные функции такой игры: структурирование времени при отсутствии настоящей человеческой близости, поддержание душевного здоровья, то есть самоутверждение за чужой счет и достижение психической безопасности.

                Г.О.Нодия справедливо отмечает, что концепция Э.Берна имеет дело с частным случаем игры, а именно с играми на бессознательном уровне. Но именно психоаналитическая концепция Э.Берна наводит на интересные размышления о сущности игры. Высказав сомнение в правильности хейзинговских характеристик игры, следует попытаться каким-то образом скорректировать их. В свете всего вышесказанного мне представляется, что главной отличительной чертой игры в общекультурном смысле, не только в психологическом, все же является двойственность. Как только та или иная деятельность получает второй, скрытый смысл и стимул, она становится игрой. При таком понимании игра может быть частью любой человеческой деятельности, в том числе и производственной. Самым «чистым» проявлением такой игры является актерство – человек с определенным именем и статусом играет совершенно другого человека (близкое явление – двойничество).

                Итак, вернемся к Петру I. Петр играет в разных формах и с разными целями. Он работает играя и реформирует смеясь. Попробуем разобраться в сложном хитросплетении причин, мотивов, характерных черт и последствий игры в жизни Петра – этого поистине «играющего человека», как его называет А.М.Панченко, и от себя уточню, скорее rex ludens.

    Большинство игровых черт поведения Петра порождены в годы детства и юности, затем они сохраняются на протяжении долгого времени, иногда всей жизни, видоизменяясь в зависимости от конкретных условий. Известно, что Петр в прямом смысле слова играл в «подвижные игры» до весьма зрелого возраста. Фактически, трудно определить четкую грань, отделяющую потешные баталии на суше и на море и активное государственное строительство. Потешная армия и флот – фактически первая игровая форма, с которой мы сталкиваемся в жизни юного Петра. Это, прежде всего, царский вариант «игры в солдатики». В.М.Розин отводит детским играм решающую роль в освоении символического пространства окружающей действительности. Именно  в играх ребенок учится заменять реальные, но недоступные предметы их символическими изображениями, на которые переносятся все свойства реальных объектов. Если учесть особенности властных отношений в русском обществе, в рамках которых был воспитан Петр, и которые характеризуются исключительным, сакральным положением царского рода и рабской позицией всех остальных социальных слоев, становится понятно, что для Петра, царского сына, не было необходимости в своих играх пользоваться символическими изображениями оружия и «солдатиков». Он мог использовать реальные людские ресурсы, причем невзирая на социальное происхождение. О том, что таковой была именно социальная ситуация в русском обществе, говорит тот факт, что конкретно потешные игры царя не вызывали удивления общества, как не вызывали открытого недовольства частые жестокие последствия этих игр (потешные сражения заканчивались вполне реальными смертями). Возмущение и недовольство затеи Петра стали вызывать лишь с переходом в серьезную фазу. А так – «чем бы дитя ни тешилось…». Можно сказать, для русского царя весь народ был игрушкой, и закрепленное в потешных баталиях «легкое» отношение к человеческим жизням проявляется затем на протяжении всей деятельности Петра.

    Кроме того, внимательно присмотревшись, можно увидеть яркий архаический пласт в потешных баталиях. Как известно, царь устраивал столкновения между, с одной стороны, новыми, потешными полками, изображавшими русских, и, с другой, старыми стрелецкими, объявляя командира последних Бутурлина польским королем. При этом сам Петр всегда находился на стороне потешных «русских» войск, которые неизменно одерживали победы. Это живо напоминает обряд первобытных воинов, которые устраивают имитацию сражения с непременным поражением воображаемого противника, дабы призвать удачу в будущих реальных действиях. Петр старается закрепить в себе уверенность в собственных силах, в своей исключительности, попутно снимая страх перед старорусской идентичностью, носителями которой, в особенности в связи с событиями 1682 г. являлись стрельцы. Особенно показателен здесь пример со знаменитым Кожуховским потешным побоищем, непосредственно предшествовавшим первому Азовскому походу.

    Это вполне вписывается в обозначенную выше концепцию игры как деятельности с множественными, скрытыми мотивациями. Петр по-детски играет, параллельно решая свои психологические проблемы. Согласно концепции Э.Эриксона, такое состояние называется смешанной идентичностью – уже будучи правителем, но испытывая страх перед отправлением властных функций, связанный с детскими психологическими травмами, Петр остается ребенком. Однако ситуация еще сложнее. Петр не только ненавидел власть, он страстно желал ее. Это абсурд лишь на первый взгляд – П.Бурдье отмечает, что тяга к власти зависит от реальности ее получения, а безразличие к ней является демонстрацией бессилия. Не имея возможности заполучить власть в той форме, которая бы его устраивала, Петр на уровне сознания теряет к ней интерес, инерция чего сохраняется и после устранения Софьи. Это же подтверждает и психология. В.М.Розин пишет, что игра позволяет человеку прожить, хотя и в иной форме, ситуации и события, которые он не может осуществить в обычной жизни. И не стоит заблуждаться по поводу периода установления единовластия: Петр еще долгие годы не чувствовал себя уверенным во власти, из-за чего обостренно ощущал отсутствие порядка в подвластной стране. Е.В.Анисимов таким образом объясняет увлечение Петра флотом: для него корабль был символом организованной, рассчитанной до дюйма структуры, материальным воплощением человеческой мысли, сложного движения по воле разума человека. Это своеобразная модель идеального общества, лучшая форма организации. Замечательное подтверждение слов В.М.Розина – не находя четкости и послушания в обществе, Петр «отдыхает душой» с армией и флотом, оставаясь в игровом поле (здесь явственно проступает двойственность целей – построение военной мощи России и одновременно попытка реализовать утопию «регулярного общества», милого сердцу реформатора). Пожалуй еще зримее эта игровая черта деятельности Петра проявилась в строительстве Санкт-Петербурга.

    Здесь же можно вспомнить такие хрестоматийные всплески игрового «окультуривания» русского народа Петром как демонстративное бритье бород и укорачивание платья, когда Петра пытался в ускоренном порядке ввести повсеместно европейских стиль жизни. Это как раз наглядный пример поверхностного характера русской модернизации: известно, что оставшись без бород, русские мужики тайно бережно хранили их и просили положить с собой в гроб, дабы не стыдно было являться пред очи святого Петра. Кроме того, достаточно быстро Петр отказался от насаждения западного платья и брадобрития в народных массах, ограничившись тем, что окружил себя тонкой прослойкой «европеизированной» элиты.

    Одной из ярчайших особенностей игрового поведения Петра являются его «игры с царской властью». На протяжении десятилетий Петр в игровой форме ставил выше себя боярина Ф.Ю.Ромодановского, именуя его князь-кесарем и королем (konich), себя же объявляя его послушным подданным. У данного явления многослойная подоплека.

    Прежде всего, на мой взгляд, в основе лежит страх Петра перед властью в ее «старорусских» одеждах. Психологический стресс, полученный им в 1682 г., затем пребывание в забвении в Преображенском не у дел и далее приобщение к государственным  формальностям в юном возрасте – все это вызывает в душе Петра отвращение к исполнению официальных властных функций, к символике и атрибутике русской царской власти. Об этом свидетельствует поведение Петра в дни борьбы с Софьей и первые годы единоличного правления, когда главным занятием его оставались потешные игры. Об этом же красноречиво говорит и пренебрежение, выказываемое царем на протяжении большей части жизни к обрядовой стороне монархического правления и парадной одежде.

    В этом плане князь-кесарь Ромодановский помимо прямых функций заместителя царя во время его частых продолжительных отлучек, исполнял роль своего рода «жертвенного царя» архаики. Подсознательно опасаясь, что нахождение на троне принесет ему опасности (детский опыт порождал такие страхи), Петр вместо себя выдвигает подставную фигуру, стремясь тем самым отвести от себя беду. Так поступали цари архаических обществ, когда подходил к концу срок их правления, заканчивавшийся их умерщвлением. Ромодановский – своего рода «громоотвод» судьбы. Этот же архаический пласт, по-видимому, лежит в основе избрания «шутовского короля» на средневековых праздниках. Замечательным подтверждением данной гипотезы служит типологическая параллель, связанная с именем другого кровавого реформатора русской истории – Ивана Грозного. Известный факт – стремясь избавится от страшного призрака опричнины, Иван сажает на трон ничего не значащую фигуру – Симеона Бекбулатовича, как бы готовя его к жертвоприношению в роковой период во искупление своих грехов, а затем, успокоившись, убедившись, что ничего страшного не произошло, возвращается на престол.

    Это не единичные в своем роде случаи. Сходное явление «игры в царя» встречается на протяжении XVII в., причем имело оно довольно широкую социальную базу. И.Полосин приводит следующие свидетельства: в 1620 г. имело место дело князей Шаховских, а в 1666 г. дело тверских крестьян. И в том, и в другом случае основой для обвинения являлось обряжение одного из участников пьяных увеселений в царя, остальные же присутствующие выступали в роли служилых людей или бояр. И.Полосин справедливо связывает это явление с обилием самозванцев в годы Смуты, что привело к падению авторитета царской власти. Эти события и своеобразный мостик к феномену Разина.

    Таким образом, «игра в царя» маркирует собой кризисные, переходные периоды, которые требуют выработки новых парадигм царской власти, или, пользуясь терминологией Р.С.Уортмана, властных сценариев, долженствующих укрепить пошатнувшийся авторитет трона.

    Более того, Петр не просто играет с царским статусом, в ходе этой игры он высмеивает те черты старой идентичности, которые были ему ненавистны. Князь-кесарь и его супруга неизменно являлись на празднества в старой русской боярской одежде, к тому же Ромодановский был известен своей непоколебимой приверженностью к старым обычаям и платью. Вообще это очень сложный момент. С одной стороны, возможно, Петр специально позволял Ромодановскому  сохранять эту приверженность, сделав его своим главным «заплечных дел мастером» и соответственно как бы перекладывая самые черные черты своего правления на представителя старой идентичности. С другой стороны, в свете принятия Петром «прозападного» титула императора, долговременное пребывание у власти, причем далеко не шуточной, князь-кесаря должно было приучить если не подданных, то самого Петра к новой титулатуре, ориентированной не на Восток или Византию, как прежде, а на Запад. Представляется, что принятие Петром императорского титула явилось закономерным финалом, кульминацией стремления Петра отрешиться от старой «царскомосковской» идентичности и выстроить новую, с западным глянцем, но свою собственную. Показательно, что в 20-е гг. XVIII в., став императором и выйдя триумфальным победителем из многолетней войны, то есть видя реальные результаты своих трудов, Петр оказывается способен играть по общепринятым правилам, находя удовольствие в появлении на публике в парадных роскошных мундирах и в соблюдении церемоний и титулатуры. Так, например, на церемонии коронации Екатерины 7 мая 1724 г. император был одет  в парадный костюм: голубой кафтан, шитый серебром, красные шелковые чулки и шляпу с белым пером. Немаловажно и то, что сама коронация проходила не в Санкт-Петербурге, а в московском Кремле, в продолжение русской традиции (Е.В.Анисимов говорить, что Петр не решился провести коронацию в северной столице).

    Прибавить сюда же другую характерную черту поведения Петра – он, как известно, начинал военную и морскую службу с самых низов, возвышаясь по ступеням за реальные заслуги. Это типичная игра – Петр не просто служит, как это делали другие «рядовые»  личности, и не только дает пример своим подданным, на что обращали внимание еще его современники, он при этом самоутверждается, перебарывает базовое недоверие, всю жизнь доказывая себе, что способен на многое.

    Подчеркну, игра Петра носит сложный, двузначный характер из-за наличия русской и западной составляющих. Но это же лишний раз показывает - как бы ни были ненавистны для Петра старые традиции, он не мог полностью расстаться с ними. Г.О.Нодиа очень тонко подметил, словно нарочно о Петре: когда человек играет в смехе знаками и знаниями данной культуры, это не значит, что он хочет их разрушить – без них ему нечего было бы «обыгрывать», «он остался бы как ребенок без игрушек». Это значит, что он уверенно чувствует себя в данной культуре, свободно владеет ее знаками и значениями и хорошо видит их условность, то есть не фетишизирует их. Играя, Петр не хочет уничтожить Русь, он просто умеет взглянуть на нее отстраненно, критически, дистанцироваться на бессознательном уровне, что необходимо для переустройства.

    Какие последствия имели игровые черты петровской эпохи для России? А.М.Панченко считает их весьма значительными, и прежде всего видит их в появлении  в XVIII в. свободной сатирической литературы, а также в примере ассамблей, которые называет важной вехой в политике европеизации России и пропаганде идеи равенства и свободы, но в строго упорядоченной форме («как-никак, это была служба, развлечение по обязанности», причем речь шла не более чем о равенстве «пестрого петербургского общества в веселье и смехе»). «Ассамблеи играли роль школы, и предметом обучения было одно из механических искусств, paedeutica, то есть секуляризованное и западнически ориентированное бытовое поведение». Трудно не согласиться. Добавлю, что петровские ассамблеи – действительно игровое пространство в том смысле, который был придан игре в начале данной статьи. На поверхности – приобщение российского общества к западной культуре, но подспудно Петр решал еще и другие задачи, как чисто прагматические, так и психологические. По свидетельствам современников, он, заставляя гостей выпивать, сам часто оставался трезвым и прислушивался к разговорам и высказываниям, затем умело используя полученную информацию. И кроме этого, Петр, в силу, видимо, базового недоверия, результата детских психологических травм, не любил оставаться один и часто с удивлением спрашивал своих сподвижников, чем они занимаются дома, что делают, оставшись одни. Поэтому, даже не придаваясь веселью и часто посреди праздников будучи подчеркнуто занят делами, Петр все же любил устраивать ассамблеи и другие празднества по любому случаю.

    При этом именно петровские ассамблеи очень четко демонстрируют отличие русского варианта модернизации от западноевропейского, прежде всего в плане рационализации и «оцивилизовывания». Переняв действительно «современный», «культурный» способ публичного препровождения времени, Петра густо замешивает его на национальной, все еще «варварской» специфике, превращая в массовое пьянство часто в невообразимых масштабах и жестоких формах. Показателен пример празднования Ништадского мира: событие, ознаменовавшее официальное включение России в число ведущих европейских держав, в свою очередь ознаменовалось массовым, и, что даже более важно, принудительным пьянством. Ф.Берхгольц сообщает чрезвычайно показательную историю: тех, кто не явился на этот праздник, собрали в здании сената через неделю и напоили до бесчувствия, причем среди этих несчастных было около тридцати придворных дам. 

    Таким образом, подводя итоги «игровой деятельности» Петра, можно сделать следующие выводы. Игровые черты, конечно, присущи в той или иной мере всем историческим эпохам и деятелям, но некоторые периоды истории отмечены особой печатью игры. Эта отметина может по-разному сказываться на судьбах общества. Игровой характер, с которым было сопряжено реформаторство Петра, выявляет со всей очевидностью низкий порог рационализации полного формата затеянного дела. Этот порог во многом определял как необходимость снятия многочисленных страхов, связанных с реформаторской деятельностью, а соответственно и значимость игры как средства разряжения внутренних конфликтов на бессознательном уровне, так и непоследовательность шагов царя, сказавшуюся на характере результатов. И прежде всего это проявилось в одном из главнейших последствий деятельности Петра Великого – появлении в России двух различных по истокам и проявлениям культур: элитарной, внешне европеизированной, и народной, мало что воспринявшей от казалось бы весьма радикальных перемен. Эта особенность русской культуры в целом и русской модернизации в частности сказывалась долгое время, вплоть до XX в.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 20      Главы: <   13.  14.  15.  16.  17.  18.  19.  20.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.