А.В.Бочаров. Идея альтернативности исторического развития в отечественной методологии истории - Междисциплинарный синтез в истории и социальные теории - Автор неизвестен - Методология истории - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 20      Главы: <   9.  10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19. > 

    А.В.Бочаров. Идея альтернативности исторического развития в отечественной методологии истории

     

    Проблема альтернативности исторического развития неотделима от проблем социальной модернизации. От оценок исторического выбора прошлого в историческом сознании современников, зависит их поиск вариантов будущего развития. Очевидно, также, что модернизационные процессы в политике, экономике, культуре в целом влияют на изменения и теоретических подходов и языков историописания, продуцирующих саму проблему альтернативности в истории. Развитие идеи альтернативности в отечественной исторической науке – это пример того, как концептуальные и риторические компоненты социальной теории могут повлиять на историческое познание и историческое сознание.

    Изучение проблемы альтернативности начинается в конце 1960-х годов в работах историков так называемого нового направления (М. Я. Гефтер, П. В. Волобуев, И. Ф. Гиндин, К. Н. Тарновский, А. М. Аверх, А. М. Анфимов и др.). Альтернативность исторического развития они связывали с многоукладностью социально-экономического строя и стихийностью общественных движений.

    Исследование проблемы альтернативности на методологической базе марксизма продолжили А. Я. Гуревич, Б. Г. Могильницкий, М. А. Барг, И. Д. Ковальченко, Е. М. Жуков, П.В.Волобуев и другие.

    Сравнивая работы этих авторов, можно заметить традиционный, стандартный для темы альтернативности набор высказываний классиков марксизма.

    Стандартность рассматриваемого ниже набора цитат обусловлена тем, что подобное цитирование служило своеобразным “щитом” от нападок ортодоксально, догматически настроенных идеологов при исследовании новой темы. Опасность идеи альтернативности для официальной идеологии заключалась в том, что мог быть поставлен под сомнение постулат о неизбежности Октябрьской революции. Выбирались те высказывания и идеи классиков, которыми можно было теоретически обосновать правомерность изучения проблемы альтернативности, избежать обвинений в нелояльности. Таким образом, для авторов, изучавших альтернативность исторического развития, постепенно сформировался оптимальный набор выдержек из классиков марксизма. Они стали своеобразным семантическим фондом и структурообразующими тезисами текстов. Этот семантический фонд состоит из следующих выдержек из трудов К. Маркса и Ф.Энгельса

    Цитата из «Святого семейства» о том, что «“История” не есть какая-то особая личность, которая пользуется человеком как средством для достижения своих целей. История – не что иное, как деятельность преследующего свои цели человека». [Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 2. С. 102]

    Рассуждения К. Маркса в письме к Л. Кугельману о том, что влияние одних случайностей на общий ход событий уравновешивается другими случайностями; характер людей, стоящих во главе общественных движений является случайностью; случайности могут только ускорить или замедлить развитие событий, но не изменить его по существу. [Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 33. С. 175.]

    Рассуждения Ф. Энгельса в письме к В. Боргиусу о том, что одного исторического деятеля, в случае его исчезновения, всегда должен заменить другой деятель и выполнить то, что требует общественная необходимость, и что, чем ближе события к экономической сфере, и чем длиннее рассматриваемый период, тем меньше «зигзагов» в развитии событий. [Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 2. С. 175-176.] Насколько были правомерны в методологическом отношении подобные представления о «заменяемости» исторических деятелей у советских историков? Безусловно, к некоторым историческим ситуациям и историческим личностям можно применить такой подход, но универсальным он вряд ли является. Неповторимые судьба и характер каждой личности – такой же результат всего предшествующего исторического развития, как и любое другое значительное историческое событие (а судьба выдающейся личности – это значительное историческое событие). Если “общественная потребность” привела однажды к формированию и деятельности данной личности, это не означает автоматически, что в случае её “устранения” или “исчезновения”, “общественная потребность” породит или найдёт похожую, которая начнёт действовать похоже на того, кого она “заменяет”. Более того, сама “общественная потребность” вряд ли останется неизменной без взаимодействия с ней определённого исторического деятеля. Даже самые незначительные черты характера лидера (не важно в какой сфере он является лидером) могут значительно повлиять на общественное мнение. Не будем забывать, что человек не только “исполнитель ролей”, но и “соавтор” в жизненной драме, названной Историей. Популярность концепции “заменяемости” исторических персонажей объясняется тем, что она очень хорошо соответствовала лозунгу советской эпохи о том, что “у нас незаменимых нет” и подавлению индивидуальности в пользу коллективизма по принципу “единица - это ноль”.

    Активно использовались в советской методологии истории также идея Ф. Энгельса, высказанная им в письме к Й. Блоху о том, что человеческая воля воздействует на историю только в качестве вклада в «общую равнодействующую» всех воль. [Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 37. С. 395-396.]; Выдержка из третьего тома «Капитала»: «Общественные законы осуществляются весьма запутанным и приблизительным образом, лишь как господствующая тенденция, как некоторая никогда твёрдо не устанавливающаяся средняя постоянных колебаний». [Маркс К. Капитал. Том третий // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 25. Часть I. С. 176.]; другая выдержка из третьего тома «Капитала»: « … один и тот же экономический базис один и тот же со стороны основных условий благодаря бесконечно разнообразным эмпирическим обстоятельствам, естественным условиям, расовым отношениям, действующим извне историческим влияниям и т д — может обнаруживать в своем проявлении бесконечные вариации и градации». [Маркс К. Капитал. Критика политической экономии. Том третий. Книга III: процесс капиталистического производства взятый в целом. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т.25, Ч. II, С. 354.]. Данные рассуждения К. Маркса обычно приводились, когда альтернативность связывалась со сравнительно-историческим анализом.

    Рассуждения Ф. Энгельса в работе «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии» о том, что столкновения бесчисленных отдельных стремлений и отдельных действий приводят в истории к состоянию, когда результаты, на деле вытекающие из этих действий, если вначале и соответствуют желаемой цели, то, в конце концов, они ведут совсем не к тем последствиям, которые были желательны. [Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 21. С. 306.] Эти рассуждения Ф. Энгельса перекликаются с идеями Гегеля о “коварстве духа” (Мировой дух исполняет свою волю руками людей, используя их волю) и об “иронии истории” (превращение осуществляемых намерений в свою противоположность). Диалектический материализм опирается на гегелевский диалектику, поэтому советские методологи, критикуя Гегеля за приписывание истории фаталистической предрешённости, неизбежно возвращались и рассуждали в рамках логики, восходящей всё к тому же Гегелю, но уже посредством марксистской дискурсивной практики. Поэтому понятия "ведущая закономерность", "общие законы" или "главная тенденция" есть ни что иное, как обезличенный “Мировой Дух” Гегеля. Конечно, результаты и планы, как правило, не совпадали полностью и всегда, это, собственно, общеизвестная банальность. Тем не менее, реализация любой альтернативы будет, так или иначе, исполнением чьих-то желаний. Просто ни одна социальная группа не сможет бесконечно долгое время пребывать в оптимально желаемом состоянии. Во-первых, появляются новые факторы, которых не было при зарождении и достижении целей, во-вторых, само понимание изначальных целей может измениться в изменившихся условиях.

    Авторы анализировавшими альтернативность в истории отталкивались также от высказывания К. Маркса из работы «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта»: «Люди сами делают свою историю, но они ее делают не так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не сами они выбрали, а которые непосредственно имеются на лицо, даны им и перешли от прошлого». [Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 8. С. 119.] Это высказывание было удобно, главным образом, для обоснования экономического детерминизма, и вообще приоритета объективных факторов реализации исторической альтернативы над субъективными

    Прямо и косвенно использовались следующие положения Ф. Энгельса о свободе воли в работе «Анти Дюринг»: «…неуверенность, имеющая в своей основе незнание и выбирающая как будто произвольно между многими различными и противоречащими друг другу возможными решениями, тем самым доказывает свою несвободу, свою подчиненность тому предмету, который она как раз и должна была бы подчинить себе». [Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 20. С. 116.]. Эти идеи в значительной степени повлияли на то, что в советской методологии истории свободу воли всегда подчиняли необходимости, субъективное предопределялось объективным.

    Дискурс обычно интерпретируется как семиотический процесс, проявляющийся в определённых специфических правилах организации речевой деятельности (письменной или устной). В этом контексте можно увидеть, что языковые конструкции и метафорические выражения используемые советскими авторами в статья об альтернативности в истории так или иначе направлялись на явное или неявное обоснование идеи подчинения свободы воли исторической необходимости. В подтверждение можно привести такие конструкции: "исторический закон имеет индивидуальную окраску", "подлинные творцы истории - массы", "случайности только замедляют или ускоряют ход событий, но не изменяют его по существу", "если бы данного исторического деятеля не было, его роль выполнил бы другой", "альтернативы - это только зигзаги в рамках одной главенствующей тенденции", "отдельная воля может влиять на историю только как равнодействующая от столкновения множества всех воль" и т. д.

    Такой подход принципиален для диалектического метода, при котором тезис и антитезис обязательно подлежат синтезу, синтез же означает чаще всего ничто иное, как подчинение и выведение одной противоположности из другой. Идея о подчинении свободы необходимости была главной для всего дискурса, связанного в советской историографии с темой альтернативности в истории. Эта идея позволяла толковать альтернативность только весьма в ограниченных пределах непреложности общеисторических законов, провозглашённых в официальной идеологии. Только в таком виде идея альтернативности и могла функционировать, не становясь маргинальной.

    Однако марксизм, был в случае изучения проблемы альтернативности в истории не просто ширмой, но и эвристичным источником продуктивных теоретических идей, которые можно было противопоставить официальной профанированной версии марксизма. К концу советского периода эти эвристические возможности марксистской методологии исчерпались, из неё выжали почти всё.

    Марксистско-позитивистское осмысление альтернативности исторического развития можно выразить следующими основными тезисами:

    В ситуации перелома в развитии общества имеет место взаимодействие противоборствующих тенденций-альтернатив, одни из которых являются прогрессивными, а другие консервативными. Важность переломной ситуации в возникновении исторических альтернатив в том, что она с особой ясностью обнаруживает содержание и направленность различных тенденций.

    Весьма показательным признаком, того, что к 90-м года в официальной, поддерживаемой ещё функционирующей КПСС идеологии, произошёл перелом в понимании проблемы альтернативности исторического развития является выход брошюр с рекомендациями лекторам, пропагандистам и преподавателям, целиком посвящённых теме альтернативности. В таких брошюрах, как правило, в истории большевистской партии прослеживает борьбу двух тенденций: «реалистической», идущей от Ленина, и утопической, утвердившейся в политике Сталина, Хрущёва и Брежнева. Подобные же тенденции прослеживаются и в развитии капитализма: либо «новый порядок» Гитлера, либо «новый курс» Рузвельта.

    Главный недостаток в развитии идеи альтернативности в советский период – это, прежде всего, ограниченность методологической базы, но, даже, несмотря на это, теоретические наработки этого периода после определенной дискурсивной коррекции были интегрированы в современную историческую науку.

    В последние годы существования СССР наблюдается всплеск интереса к теме альтернативности истории. Эта тема стала популярной и в исторической науке, и в публицистике. Проводятся разного рода «круглые столы» по этой теме. Такое явление можно частично объяснить ослаблением идеологического контроля со стороны государства и "переписыванием" истории в соответствии с новыми идеологическими запросами. Однако, ведущие историки, занимавшиеся методологией истории, в этот период, некоторые по убеждениям, некоторые по инерции еще редко выходили за рамки марксизма. Решающим фактором особого внимания к проблеме альтернативности истории стало скорее то, что общество тогда находилось на перепутье, а история на переломе, и проблема альтернативности развития стала самой актуальной. Основной причиной было скорее не столько то, что людям разрешили думать и говорить, что в прошлом все могло быть иначе, сколько то, что люди почувствовали, что в будущем все может быть иначе. Именно этой идеей была пронизана одна из первых "неподцензурных" книг того времени – вышедший в 1988 году сборник статей "Иного не дано", где своё отношение к происходящим в обществе переменам выразили ведущие учёные, писатели и журналисты.

    В поисках исторических истоков и исторических уроков для современной ситуации историческое сознание стало чаще обращаться к аналогиям с прошлым в сослагательном наклонении.

    Тезис М. Н. Покровского о том, что "история есть политика, опрокинутая в прошлое", сохраняет свою актуальность, несмотря на все политические и историографические перевороты. Исторические аргументы в сослагательном наклонении стали ещё одним оружием в “войне за прошлое”. Несостоявшаяся, но возможная история стала одним из “полей битвы” в информационных войнах современной пропаганды. Чем являлась гласность времён перестройки, как не масштабной информационной войной с целью дискредитации советского режима? И тема альтернативности истории являлась в этой войне одной из главных. В упрощённом виде основой лейтмотив тогда заключался в том, что “если бы коммунисты не совершали в прошлом то, что они совершили, то мы бы сейчас жили лучше”.

    Расхожие фразы о том, что история не имеет (не знает, не терпит, не допускает, не любит, в ней нет) сослагательного наклонения, или - историческая наука исключает (в ней не применимо, не допустимо) сослагательное наклонение, заполонили в советскую публицистику, а отчасти и аргументы историков-профессионалов. Это явление могло бы стать интересным объектом исследования для меметики - науки, описывающей в терминах генетики размножение, распространение, отбор, мутации и смерть мемов - элементарных единиц, квантов культуры.

    Характерно, что вслед за утверждением о недопустимости сослагательного наклонения в истории или перед ними очень часто звучат рассуждения именно в сослагательном наклонении. Это, с одной стороны, показывало необходимость этого самого “сослагательного наклонения” в изучении исторического прошлого, а с другой стороны, свидетельствует о неразвитости методологической рефлексии по данной проблеме. Для значительной части отечественных историков вся методология по этому вопросу чаще всего сводилась к ещё одному мему, а именно: “изучать то, что могло бы быть, следует для того, чтобы понять, почему всё произошло именно так, а не иначе”.

    М. Я. Гефтер – первый советский историк, который в изучении проблемы альтернативности истории решился выйти за рамки марксистской методологии.

    Сообществу отечественных историков конца 80-х - 90-х годов, ещё только предстоял прорыв за пределы "истматовского" дискурса, в котором воспитывалось несколько поколений советских исследователей. Снятие идеологических ограничений само по себе такого преодоления не гарантирует. Вспомним в связи с этим, что язык статей М. Я. Гефтера разительно отличается от академического изложения обилием метафор, полунамеков, риторических вопросов, переформулировками старинных тем, мастерским сочетанием диалогической, лирически-экспрессивной и побудительной техники повествования. М. Я. Гефтер провоцировал на вопрошание, чтобы читатель или слушатель мог ощутить незавершённость истории так же, как ощущали её те, кто вопрошал, оказавшись перед выбором в историческом прошлом, и так же, как должен ощущать её каждый историк, не претендующий на окончательное понимание всех смыслов и законов истории.

    Главная идея М. Я. Гефтера в понимании альтернативности – это отведение центральной роли сознательному выбору человеком своих жизненных путей. М. Я. Гефтер подчеркивал, что «в не меньшей мере актуальна вся коллизия ищущей мысли исторического деятеля – ее взлеты и ее спуски, ее победы и ее трагедии». М. Я. Гефтер понимал альтернативность исторического развития не столько как выбор, сколько как творчество. Сама предпосылка об априорном наличии “готовых” путей, между которыми нужно выбирать, превращает свободу в принуждение выбора именно из данных вариантов, то есть в несвободу. При понимании свободы воли как творчества, на первый план выступает духовный мир личности, находящейся на распутье и в том числе проблема ответственности личности перед историей.

    Впрочем, М. Я. Гефтер отнюдь не постулирует решающую роль отдельной личности в истории, более того, он пишет, что «один из самых опасных мифов на свете – о единственном авторе у единственной истории…коллективный ли это автор, либо единоличный – разница мифологем существенная, но все же не коренная. Признание соавторства – верная примета реалистического мышления, нравственного и политического здоровья».

    Ещё одним "дискурсивным ответвлением" от марксистской историографии было использование математических методов, которые позволяли советским учёным частично освободиться от идеологических ограничений и выйти на иной уровень историописания. Прежде всего, здесь следует стоит отметить исследования группы историков и математиков под руководством Акдемика Н. Н. Моисеева по имитационному моделированию, исследование историков и математиков под руководством В. Б. Лукова и В. М. Сергеева; работы Ю. П. Бокарёв по контрфактическому моделированию развития советской экономики в 20-30-е годы.

    В постсоветский период у отечественных историков уже отпала потребность доказывать, что альтернативность в историческом развитии есть, как это было в советской науке. Это позволило осмыслить с позиций альтернативности всю отечественную истории с древнейших времён до новейшего времени.

    Следует отметить, что на современном этапе, используется большая часть выработанных в советский период подходов к изучению альтернативности в истории, но уже в идеологически непредвзятой в дискурсивно модернизированной форме. К примеру, если в советской историографии одной из функций изучения исторических альтернатив провозглашался анализ соотношения конкретно-исторических и социологических закономерностей, то в современной историографии это соотношение могут называть уже сопряжённостью истории событий с историей структур. Другой пример, модернизации языка историка, не изменившей принципиально концептуально тематических традиций раскрытия темы альтернативности: А.С.Ахиезер отечественный социолог и историк при анализе исторической альтернативности вводит понятия «инверсия», «медиация», «партиципация», «отпадение». В более традиционных понятиях эти новые термины вполне можно интерпретировать как взаимодействие консерватизма и модернизации, авторитаризма и либерализма, коллективизма и индивидуализма. Так называемые инверсионные циклы, выделяемые А.С.Ахиезером, можно интерпретировать как действие проигравшей альтернативы в рамках победившей (например, любые контрреформы).

    Показателем того, что осмысление проблемы альтернативности вышло на новый уровень функционирования исторического сознания, служит тот факт, что тема альтернативности Российской истории стала включаться в школьные учебники и в методические указания школьным учителям.

    С середины 80-х годов наблюдается медленный рост количества авторских публикаций, по сравнению с предыдущими годами, когда в год выходило 1-3 публикаций по теме альтернативности, а то и вовсе ничего. Пиковый всплеск приходится на 1989 год, когда вышло около 40 публикаций. Затем, наблюдается стабилизация, прироста общей суммы - каждый год выходит от 10 до 25 авторских публикаций по теме альтернативности. Всего, начиная с 1965 года, к 2003 году общая сумма составляет около 280 авторских публикаций. Конечно, эти работы не равнозначны по своему содержанию. В одних случаях понятие “альтернативности” служит всего лишь “сменой вывески” для тех же самых текстов, которые предприимчивые авторы могут оформить под любым названием и связать с любой проблематикой. Таких работ в прилагаемом к диссертации библиографическом списке незначительный процент. Приблизительно четвёртую часть составляют работы, полностью посвящённые теоретическим аспектам проблемы альтернативности. В остальных работах тема альтернативности исторического развития не является основной, либо является целью эмпирического конкретно-исторического исследования, но теоретически никак не разрабатывается.

    В настоящее время большая часть сообщества историков признала феномен альтернативности, но разделилась на разные иногда дополняющие друг друга, иногда противостоящие направления, в рамках которых по-разному понимаются теоретические и методические аспекты изучения феномена альтернативности. Наблюдается также рост интереса к теоретическим аспектам проблемы альтернативности в истории со стороны специалистов в смежных с историей областях (философии, социологии, культурологии и т.д.), и некоторое угасание этого интереса со стороны профессиональных историков.

    Можно выделить несколько основных подходов:

    Культурологический подход Ю. М. Лотмана. В своей книге «Культура и взрыв» он выдвигает идею принципиальной непредсказуемости развития культуры в моменты создания нового. Ю. М. Лотман различает взрывные моменты, когда события погружаются в пучок возможностей, и периоды, когда события предопределены уже реализованными в процессе взрыва возможностями.

    «Историософские подходы» отражают специфику понимания альтернативности с позиций историософии разными авторами. Историософские подходы М. С. Тартаковского и В. Л. Цымбурского к проблеме альтернативности основаны, на том, что через раскрытие упущенных долгосрочных геополитических возможностей того или иного региона, страны или цивилизации раскрывается смысл их развития. И. В. Бестужев-Лада и Г. С. Померанц руководствуются подобными установками по отношению к конкретным историческим событиям. С. А. Экштут показывает, как исторический выбор преломился через индивидуальные судьбы, и как индивидуальная судьба могла бы стать воплощением возможного исторического выбора. Как основной вид источников по изучению исторических альтернатив С. А. Экштут использует воспоминания, мемуары и переписку современников изучающихся событий.

    «Социологические подходы», посвящён социологическим подходам к проблеме альтернативности. К ним можно отнести работы А. В. Коротаева, А. С. Ахиезера и А. А. Родина.

    «Синергетические подходы». Идеи синергетики в изучении альтернативности исторического развития используются в работах Ю. М. Лотмана, Я. Г. Шемякина, М. А. Чешкова, Л. И. Бородкина и др.

    В 90-е годы, по сравнению с советским периодом, увеличилось, количество эмпирических исследований связанных с проблемой альтернативности. В то же время, многие исследователи вообще равнодушны к проблеме альтернативности в истории. Пик популярности темы, приходившийся на конец 80-х прошёл, тема альтернативности в какой-то степени стала тривиальной. Потребность в поиске и понимании альтернатив истории становится актуальной и широко обсуждается в период борьбы разных идеологий в одном обществе (во всяком случае, это относится к России). Вспомним, насколько актуальной в спорах славянофилов и западников в XIX веке была идея альтернативности реформ Петра I. Актуальность идеи альтернативности сохраняется до тех пор, пока "новое" ищет свои корни в прошлом, а "старое" пытается оправдаться. Когда идеологические бури затихают, к идее альтернативности в сообществе историков всерьез уже не обращаются. Она частично забывается, частично переходит в область исторических анекдотов.

    Несмотря на солидную историю развития, новое направление научного анализа еще окончательно не сформировалось не только в отечественной науке, но и за рубежом. Нет не только выверенной методологии, но даже общепризнанного названия. Употребляются понятия “альтернативность развития”, “многовариантность истории”, “альтернативистика”, “ретроальтернативистика”, “ретропрогностика”, “виртуальная история”, “несостоявшаяся история”, “контрфактическое моделирование”. Между всеми этими направлениями не ищется согласования. Повсеместно употребляются, но теоретически недостаточно осмысляются и методически не осваиваются такие понятия как “историческая возможность”, “историческая вероятность”, “историческая случайность”, “свобода выбора”. В то же время, в области теории и методологии проблемы к концу 90-х годов принципиально новых разработок, особенно со стороны историков (а не философов) уже не наблюдается. Между тем, учитывая сложность и важность проблемы, её методологическая разработка далеко не исчерпана.

    Внешняя социально-политическая основа для периодизации развития идеи альтернативности очевидна: до перестройки, во время перестройки и после перестройки. Однако необходимо найти границы для внутренней периодизации. Для решения этой задачи сочтено необходимым задействовать метод анализа дискурсивных практик. По определению М. Фуко, дискурсивная практика - это совокупность текстов, содержащих определённый набор идей и тем, подчинённых единой концептуальной и риторической модели

    М. Фуко намечает три класса трансформаций дискурсивных практик, которые вполне допустимо применить и к трансформации в понимании проблемы альтернативности исторического развития в отечественной исторической науке истории.

    Первый тип трансформаций дискурсивных практик - деривации (или внутридискурсивные зависимости), представляющие собой изменения, получаемые путём дедукции или импликации, обобщения, ограничения, исключения или включения понятий. В марксистско-позитивистской дискурсивной практике изучения исторических альтернатив данный тип трансформации наблюдается в период начала 60-х - середины 80-х гг. Главенствующей идеей для темы альтернативности было подчинение свободы воли исторической необходимости. Отбор понятий и аргументов из текстов классиков марксизма был направлен на обоснование этой главной идеи.

    Второй тип - мутации (междискурсивные зависимости): смещение границ поля исследуемых объектов, роли и позиции говорящего субъекта, изменение стилистической функции языка, установление новых форм информативной социальной циркуляции. Этот тип трансформации наблюдается в отношении к теме альтернативности в конце 80-х начале 90-х гг., то есть в годы перестройки. В это время наблюдался всплеск интереса к теме альтернативности из-за её актуальности в связи с переломными процессами в обществе. Поле исследований сместилось на ранее запрещённые для изучения в свете альтернативности фрагменты истории. Прежде всего, на становление советского общества и государства. Новой формой социальной циркуляции идеи альтернативности стали остродискуссионные "круглые столы".

    Третий тип - редистрибуции (перераспределение, или внедискурсивные зависимости): опрокидывание иерархического порядка идей, смена руководящих их ролей, смещение социальных функции дискурса. Такая трансформации марксистско-позитивистских дискурсивных практик происходит в постсоветский период. Теперь уже не наблюдается такого единства дискурса как в советской науке. Опрокидывание иерархического порядка идей привело к абсолютизации роли исторической случайности и свободы выбора. Функции идеи альтернативности смещаются с идеологических на развлекательные и с общетеоретической плоскости в конкретно-историческую. В контексте проведённого дискурсивного анализа отметим, что возможна редистрибуция дискурсивной практики в форме параллельного господствующему дискурсу ответвления в творчестве отдельных авторов. Речь в данном случае идёт о М. Я. Гефтере.

    Если коснуться темы современной социально-политической актуальности темы алтернативности исторического развития, то видимо следует рассматривать данную тему в контексте процессов глобализации.

    Глобализация снижает потребность в традиционных центрах политической власти. При этом наиболее действенными и эффективными субъектами децентрализации государственной власти на нынешнем, первом, этапе глобализации признаются этнические и националистические группировки. Это связано с тем, что установившиеся государственные границы, как правило, не соответствуют реальным этническим, лингвистическим и территориальным единствам. Поощряющее воздействие на такие группировки способно привести к образованию новых малых государственных образований и открыть возможность их участия в различных экономических союзах. Применительно к тематике альтернативности такие тенденции отразились, прежде всего, в PR-кампаниях, направленных на поддержку центробежных и сепаратистских движений на территории бывшего СССР. В государственных и этнических образованиях, которые когда-либо обладали независимостью или принадлежали другому государству, очень распространены рассуждения на тему, что жизнь в этих регионах была бы лучше, если бы их не присоединили когда-то к СССР или России.

    Кроме того, взглянув на эти перспективы использования проблемы альтернативности исторического прошлого в политической пропаганде, мы можем предположить, что представители политических и экономических групп, стремящиеся к тому, чтобы Россия не играла активной самостоятельной роли в процессах глобализации, а превратилась в её пассивный субъект, будут стараться принизить историческую роль России, дезавуировать её потенциал мобилизации в критических ситуациях исторического выбора и завысить этот потенциал для Запада, сконструировать у россиян неверие в возрождение. Примеры такого использование идеи альтернативности в современном идеологическом противостоянии уже есть.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 20      Главы: <   9.  10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.  17.  18.  19. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.