Н.В.Трубникова. Эволюции социальной истории в современной французской историографии. - Междисциплинарный синтез в истории и социальные теории - Автор неизвестен - Методология истории - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 20      Главы: <   8.  9.  10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.  17.  18. > 

    Н.В.Трубникова. Эволюции социальной истории в современной французской историографии.

     

    Во Франции на протяжении ХХ столетия все интеллектуальные притязания исторической науки так или иначе оставались связанными с понятием и теорией «социального».

    Парадигма «социального» в комплексе гуманитарных наук укоренилась еще на рубеже 1890-1900-х годов, приковав внимание исследователей к новому объекту шкалы анализа, фиксирующей «уровни» человеческого бытия. Многообразие социального, обладающего особыми формами коллективного сознания, включило в себя пространство человеческой жизни меньшее, чем государство, но большее, чем отдельная личность, закономерно возникнув в эпоху формирования массовых общественных движений.

    Социология Эмиля Дюркгейма, отстаивающая «объективную реальность социальных фактов»1, была основой проекта социальной истории, авангардом которой стало движение «Анналов». В первом его поколении концепция социального понималась достаточно абстрактно, оставляя простор научному воображению, как некий «эфир общественного» по Февру, или частные способы организации общества, проявляющиеся, в первую очередь, в конфликтующих системах репрезентаций, по Блоку. Поколение Броделя-Лабрусса, отмеченное влиянием марксизма и неопозитивизма, отдает предпочтение изучению социальных страт, четко разводя в исследовании плоскости «объективных», помещающихся в логику пространства, структур общества и «субъективных», остающихся, как правило, за рамками рассмотрения, структур сознания2. Приверженным идее объективной социальной реальности остается и «третье поколение» Анналов, сместившее, под влиянием «антропологического поворота», акценты на изучение символических ментальных структур или структур повседневности.

    Научность моделей социальной истории начала подвергаться критике извне в эпистемологических дискуссиях 1970-х годов, квинтэссенцией которых стало творчество Мишеля Фуко, обвинившего социальных историков в обладании «бедной идеей реального». Однако критический период внутри самой дисциплины начался во Франции на рубеже 1970-80-х гг., с опубликованием в «Le Debat» программно важных статей Лоуренса Стоуна, отстаивающего принцип повестовательности как основу исторического исследования3, и Карло Гинзбурга, который предложил разграничение всех моделей познания на две – «галилеевскую», характерную для естественных наук, и «уликовую», имеющую дело с изменчивой человеческой реальностью, опознаваемой, - в истории, психологии и медицине, - лишь по уникальным косвенным признакам4. Отныне тема рассказа становится основным полемическим и критическим аргументом в спорах о валидности научных – по сути, тождественных «социальным», - моделей в истории.

    Знаковым для судеб современной историографии стало и появление «Времени и рассказа»5 Поля Рикера, книги, всколыхнувшей старые эпистемологические дебаты 1970-х годов в годах 1990-х.

    Ревизия установлений социальной истории возвращает в исследования сюжеты политического, национального, биографии и личности – темы, которые традиционно игнорировались в «Анналах». Адепты самого движения отвечают сначала отрицанием всякого кризиса и отвергают любую критику. И все же сомнения настигают даже анналистов, наконец начавших говорить о кризисе идентичности и измельчении проблемного поля истории. В 1985 году Фернан Бродель констатирует «огромный разрыв» со своими наследниками, которые оставили всякую перспективу тотальной истории5. Впрочем, некоторые представители «третьего поколения» также обозначают свою эволюцию по отношению к утверждениям «новой истории». Так, в анонсе своего проекта издания «Истории Франции» в 1987 году Жорж Дюби, выражая общую позицию редакции, представленной также Эммануэлем Ле Руа Ладюри, Франсуа Фюре и Морисом Агулоном, отмечает, что данный проект видит своей целью политическое измерение истории.

    Критика Анналов становилась все более жесткой по мере того, как появлялись работы, пересматривающие ту легенду легитимации движения, что была провозглашена «новой историей».

    Эрве Куто-Бегари объяснил гегемоническую позицию «nouvelle histoire» успешной стратегией захвата власти как в области чистых идей, так и в университетской сфере, средствах массовой информации и издательствах6.

    Франсуа Досс анализирует институциональные аспекты разностороннего лидерства Анналов, последовательно рассматривая политико-социальные контексты за весь период существования журнала7.

    Замечания, отмечающие ситуацию слишком долгого доминирования в науке объективистской макросоциальной парадигмы, в ущерб множеству тем и методов, не являющихся предпочтениями Анналов, звучат в целом ряде публикаций.

    Анналисты вступают в дискуссии с критиками. Так, Жак Ле Гофф объясняет существующий момент нестабильности в исторической науке более широким кризисом социальных наук вообще. Бернар Лепти резюмирует кризисные тенденции в статье о «критическом повороте», где содержался призыв к обновлению8. В развитие данной статьи в Анналах были опубликованы тексты, манифестировавшие явный разрыв с заявлениями предыдущих редакций. И все же, говоря о своей приверженности обновлениям, и частично учитывая критику в свой адрес, журнал в тоже время стремится защитить свою прежнюю идентичность. Анналы на «критическом повороте» по-прежнему продолжают отрицать мотивы нарратива, события, политического, биографии. «Эпоха сомнений» в истории анализируется лишь в аспекте общего кризиса социальных наук, вызванного утратой влияния парадигм и провалом проекта стихийной междисциплинарности 1960-70-х годов.

    Особенно подверглись сомнению «большие длительности» и квантификация, признана «окаменевшей» социальная история направления Лабрусса, то есть та объективистская макроисторическая модель, где приоритет отдается глобальным социальным детерминациям. В то же время вопрос об акторах становится центральным, понятия стратегий, компромиссов, соглашений, определяются как «достойные размышлений».

    «Критический поворот» образует также способ Анналов участвовать в дебате о типе научности в истории, открытом Стоуном и Гинзбургом, который отвергает «крайние» позиции. «Платформа позитивизма», во многом ассоциируемая с лабруссизмом, отбрасывается Анналами из-за того, что игнорирует процессы социального конструирования реальности и постулирует, что обобщающие категории – есть действительное воплощение реального. Равно неприемлемой признается и «риторическая история», утверждаемая адептами «лингвистического» англо-американского поворота, которые низводят историю к деятельности по интерпретации текстов, замкнутых на себе самих.

    Таким образом, «критический поворот» есть одновременно ответ на критику Анналов и выборочное усвоение практик, считающихся новаторскими в истории и других социальных науках. Признают вклад неомарксистов-последователей Томпсона, социального конструктивизма, микроистории, культурной антропологии Герца, герменевтики Рикера, направления прагматической социологии Болтански и Тевено. По утвержеднию Бернана Лепти, «критический поворот» вовлекает Анналы в процесс «кристаллизации новой прагматической парадигмы», которая предлагает другие практики для социальной истории. В 1994 году Анналы даже меняют подзаголовок и вводят в комитет редакции экономистов Лорана Тевено и Андре Орлеана.

    В то же самое время во французской историографии, отнюдь не сводимой к траектории, рисуемой Анналами, сохраняется и вектор развития истории социальной и культурной, пытающейся уйти на новые рубежи от моделей социальной истории Лабрусса и ментальностей.

    Важным ресурсом обновления в 1980-1990-е годы становятся, наряду с традиционным заимствованием методов у других социальных наук, иностранные историографии. Большой популярностью пользуется изданная еще в 1960-х годах книга английского уже упомянутого историка-марксиста Эдварда Палмера Томсона «Образование английского рабочего класса»6. Неожиданно оцененная в 1990-х годах новизна его исследовательской практики состояла в том, что, оставаясь приверженцем социальной макроистории, автор рассматривает рабочий класс не в качестве объективной обобщающей категории, но как конкретно-историческое отношение, которое воплощается «в реальных людях и контекстах», а сама история английского рабочего класса разворачивается в «активный процесс, создаваемый агентами».

    Второй источник вдохновения и заимствований – итальянская микроистория, проводником которой во Франции становится Жак Ревель, а также близкая ее по духу немецкая история повседневности. В проекте микроистории внимание переносится на индивидов или малые группы, темы частной жизни, персонального и повседневного, личные стратегии акторов, что зачастую плохо поддается генерализации и сочетается с макроподходами. Идея специфической рациональности акторов, способных использовать в своих целях и трансформировать социальный мир, проект «просопографии массы» или «исключительного нормального» (предложенный Эдоардо Гренди чтобы обозначить, что исключительный документ может быть более значимым, чем статистическая серия) – также темы и понятия, которые удаляются от предложений социальной макроистории и истории ментальностей. Микроистория показывает принципиально новую стратегию знания: наводить фокус объектива – значит, по выражению Жака Ревеля, не просто варьировать размер видимого объекта, но также изменять его форму и замысел, или, в другой понятийной канве, не просто воспроизводить постоянную реальность большей или меньшей в масштабе, но изменять само содержание репрезентации7.

    Таким образом, социальное изучается не как целостный субстанциональный объект, но, скорее, как совокупность подвижных взаимодействий внутри конфигураций, находящихся в процессе постоянной адаптации.

    Влиятельным моментом современной теоретической рефлексии о социальном в истории является вопрос шкал анализа, который резюмирует идею перехода от микро- к макро-. Проблема «реификации категорий» отражает сложность перехода с уровня исследований самостоятельных социальных акторов к созданию и использованию предопределяющих категорий, пригодных для анализа социальных макрогрупп. В целом, по мнению, разделяемому большинством французских историков, социальная микроистория улучшает «связи между наблюдаемыми объектами», а отказ от субстанциональности категорий приводит к необходимой в анализе контекстуализации и подвижности социальных объектов8.

    Внимание к стратегиям социальных акторов, как и целый комплекс других понятий в современном теоретическом арсенале французского историка, заимствуется из методологий «социального конструктивизма», представленной именами П. Бурдье, Ж.-К. Пассрона, П. Бергера и Т. Лукмана, М. Каллона и Б.Латура и ряда других 9. Популярная ныне идея необходимой историзации категорий, артикулированная понятиями «конфигурции» и «процесса», была почерпнута из сочинений Норберта Элиаса. Так, Роже Шартье использует терминологический ряд немецкого социолога, как средство перехода от истории метальностей и прочих моделей, построенных на «горизонтальных» понятийных срезах (страт, инстанций, уровней) к восприятию подвижного социального взаимодействия, где системы репрезентаций не сводятся к определенным социальным позициям10.

    Шартье порывает с моделью, основанной на противопоставлении народной и ученой культур. Отправной точкой данной ревизии исторических практик могут считаться исследования социологов Жана-Клода Пассрона и Мишеля Гриньона, доказавших, что все исследования народных культур колеблются между двумя полюсами. Во-первых, популизма, который, «сакрализируя народные культуры как целостные, наделенные символической самодостаточностью (смысла), игнорируют те черты, которыми они обязаны существующим между классами отношениями доминирования и в которые эти культуры оказываются включены. Во-вторых, легитимизма (или господство-центризма), рассматривающего народные практики лишь в качестве подчиненных социально более легитимным доминирующим формам, как если бы деятельность доминируемых слоев постоянно соотносилась с деятельностью доминирующих слоев»11. Роже Шартье и близкий к нему в этом Даниэль Рош отстаивают социокультурную историю практик, в которой многообразное употребление и усвоение культурных объектов разворачивается в направлении, обозначенном ранее Мишелем де Серто12, а именно, в противоположность историкам ментальностей, от культурных фактов к социальным конфигурациям, что предполагает необходимым оставить всякую идею данной заранее социальной и профессиональной основы.

    Как уже было отмечено, редефиниции политической истории также осуществляются в 1980-1990-е годы при участии Анналов и «новой истории». Еще в 1971 году Ле Гофф подчеркивает обновления в этой области, связанные с новыми трактовками понятия власти, и ратует за политическую антропологию. В 1979 году в связи с юбилеем Революции и размышлениями о тоталитаризме Анналы сами приглашают вернуться к проблеме политического.

    В разрыве с социально-экономическим детерминизмом утверждается идея, что политические решения не являются простым воплощением принудительных влияний. Среди анналистов и «школы Лабрусса» проблемой политического занимаются Ален Корбен и особенно Морис Агулон13. Одним из главных устремлений сторонников «новой политической истории» является релегитимация политического объекта. При этом политическое рассматривается как тотальная управляющая связь общества, которая охватывает все остальные уровни реальности.

    Терминологический ряд «новой политической истории» включает понятия сети, среды, поколения, репрезентации, но основным признается понятие политической культуры, определенной, как «мощный индикатор этоса нации и гения народа» или «совокупность репрезентаций, объединяющих человеческую группу»14.

    Вариантом интерпретаций политического стала и «история современности», занимающаяся новейшим временем периода Второй мировой войны и позднее. По замыслу ее инициаторов, история настоящего времени должна защищать свою научную состоятельность, опровергая существующие в исторической науке стереотипы о том, что нельзя пользоваться «не отлежавшимися» архивами, и что отсутствие временной дистанции лишает способности к объективности15. Аргументируя свою состоятельность, историки современности ссылаются на размышления Поля Рикера о закономерностях и режимах исторического исследования.

    Также во французской историографии существует деление на «концептуальную историю политического» и «социальную историю политического». Первая, согласно Розанваллону, занимается изучением эволюции различных политических «рациональностей», то есть систем репрезентаций, которые влияют на политические действия16. Вторая представлена как преодоление и обновление классической социальной истории и истории ментальностей в альянсе с новыми социологиями, являясь примером скольжения истории от экономики и социальной сферы к более «тонким» реальностям.

    Однако важнейшим мотивом для оживления исследований политического – являются тесно взаимосвязанные темы памяти, идентичности и национального, ситуация, которую Жерар Нуарьель охарактеризовал как «момент памяти» в обществе и «момент идентичности» в историографии.

    История памяти стала еще одним направлением истории репрезентаций, интегрируя связи между историей, памятью и идентичностью. Один из самых сильных проектов здесь являются «Места памяти» - многотомное исследование, вышедшее под редакцией Пьера Нора17.

    Еще в 1978 Нора отмечает усиление интереса в обществе к проблемам исторической памяти, но подлинный «бум» мемориальных практик приходится на 1980-90-е годы: «время поиска истоков», генеалогии, год национального достояния, мания юбилее, умножение музеев, одержимость желанием «сохранить все»…. Память превращается во влиятельную составляющую коллективных репрезентаций. Нора констатирует, что все диссонансы между историей и национальной памятью является результатом кризиса «национального французского мифа» и воплощается в стихийном использовании прошлого, слишком зависимого от императивов настоящего изменяемого в угоду памяти отдельных социальных групп. В этом отношении «Места памяти» могут быть прочитаны, как попытка вернуть прошлое под контроль историков.

    «Места памяти» балансируют между эмпирической программой исследований, изучающих класс символических объектов, названных местами памяти и другой манерой писать историю, в принципе приложимой любому объекту, что Нора, вместе с Марселем Гоше, именуют символической историей «во второй степени».

    Эта символическая история основана на рефлексии о природе изучаемых объектов, ведь «места памяти» не имеют референтов в реальности, являясь самодостаточными знаками, которые отсылают сами к себе. Позднее, в книге «Как писать историю Франции» Нора все же уточняет свое понятие символического, указывая на его двойную природу: материальную и чисто символическую. Нора возрождает проект «тотальной истории» Анналов, но, в отличие от них, делает обобщающим инструментом истории политическое. Он предлагает пересмотреть историю дисциплины, которая поделена «прерывностями», естественным образом совпавшими с политическими и социальными потрясениями французского общества. Это: критический разрыв историков-методистов после поражения 1870 года; структуралистский разрыв Анналов в период 1914-1929 года; этнологический разрыв истории ментальностей и «новой истории», который автор привязывает к концу войны в Алжире и появлению книжки Фуко «История безумия», и, наконец, историографический момент 1980-1990-х. Последний из них Нора объясняет множеством феноменов – национальными и политическими проблемы постголлизма, контрударами революционной идеи, эффектами шока экономического кризиса. Недавнее развитие истории исторической науки участвует в этом современном историографическом разрыве18.

    Кризис национального мифа, по Нора, провоцирует разрыв преемственности исторического времени, которое выражало понятие прогресса. И новой важной задачей современного историка является соткать новое полотно национальной идентичности.

    На протяжении 1990-х годов французская историография сохраняет плюрализм интерпретаций. Новым влиятельным направлением деятельности «социальной истории» становится социология самого сообщества историков. Книга Жерара Нуарьеля «О кризисе истории» уделяет центральное место поколенческим факторам, ставкам власти, механизмам конкуренции в исторической науке, анализируя тройной аспект деятельности дисциплины – знания, памяти и власти19. Новое прочтение в традиции «социологии знания» позитивистской историографии способствовало пересмотру доминировавшего в исторической науке негативного образа историков-методистов. Стратегии исследования, намеченные исследованиями Бруно Латуром и Мишелем Каллоном, выражают общую идею, согласно которой жизнь науки является безусловно социальной, сконструированной и обговоренной актерами, в ней нет и не может быть «чистого» беспристрастного исследования, спрятанного под видимостью вещей.

    В дискуссиях с постструктуралистами у французов явно преобладает позиция «антилингвистического» поворота20. Она опирается на труды П. Рикера, обозначившего вклад и лимиты нарративистских течений для исторической рефлексии21. Во Франции – стране традиционного оплота «социальной истории», - из этого типа анализа востребованы скорее рассуждения о проблеме релятивизма и достоверности в истории, чем способы анализа процедур письма и поэтики в исторических текстах. В конце 1980-х здесь начинается массированное чтение и восприятие работ Рикера. При этом тема рассказа вошла в рефлексию французских историков, но без адаптации релятивистских настроений. Да и сам Рикер, утверждая повествовательную сущность истории, настойчиво защищал проект объективности истории и присущий ей способ видения реальности от сведения дисциплины к фикции по методу Х. Уайта.

    Роже Шартье в наибольшей степени отрицает релятивизирующие последствия лингвистического поворота22 и конструирует своего рода теоретическую противоположность, подходящую французской историографии. Шартье участвует с 1982 года в дебатах с постструктуралистами, отстаивая право на существование социальной истории культуры «a la francaise» и утверждая, что необходимо поддерживать различение между дискурсивными и недискурсивными практиками. Он критикует понятие культуры как «символических пространств» или «ансамбля текстов», разбирая, в качестве примера, знаменитую работу американца Роберта Дарнтона « Великое избиение кошек. Отношения и верования в старой Франции. Шартье, Ревель, Жюлья настаивают на переходе «от радикального разделения между реальным и его репрезентациями к определению репрезентаций социального мира как элементов, конституирующих само социальное, а также как инструментов и ставок социальной борьбы»23.

    Наряду с Рикером важнейшей теоретической референцией и новым способом обоснования эпистемологической автономии историков являются работы социолога Ж.-К. Пассрона. Он отстаивает, следуя веберовской традиции, для социальных наук режим научности, отличный от наук о природе. Социальные науки – всегда эмпиричны, их нельзя подвергать процедуре попперовской фальсификации, поскольку эксперименты здесь невозможны, понятия всегда исторически контекстуализированы, а доказательство осуществляется через примеры. История социальных наук должна рассматриваться не как кумулятивное знание, но как сосуществование и преемственность многих «языков описания», которые определяют теоретическую множественность в качестве обязательного условия24.

    Помимо усвоения исторической критики в работах Рикера и Пассрона, центральное место в рефлексии историков приобретает понятие доказательства. Тем самым историческое исследование определяется, прежде всего, как работа аргументации. Этот мотив современной историографии может быть объяснен желанием профессионального сообщества позитивно выразить те критерии, которые позволят истории сохранить статус достоверного знания.

    Часть историков ратуют за «спокойные» отношения между историей и философией. Нуарьель настаивает, напротив, на дистанции по отношению к философским дебатам о связях познания и реальности, предмета истории, в которых историки не компетентны. Он отмечает в «дрейфе к теоретическому», который был произведен междисциплинарным авангардом историков-эпистемологов 1970-х годов (Вейн, Серто) отказ от истории, центрованной на практических вопросов исследования (традиция Марка Блока) и одну из главных причин измельчения исторического сообщества и чувства кризиса, которое оно вызывает. Марсель Гоше сомневается, что истинные разрывы в истории существуют, полагая, что это выражение более фундаментальных, «спокойных» историографических эволюций, которые вызваны расширением объекта и источников истории25. По Жаку Ревелю, есть опасность увязнуть в принципиальных дебатах, он выражает очень популярное среди историков мнение, что нельзя слишком глубоко увлекаться чисто эпистемологическими дебатами. Однако все это не снимает проблемы создания некой практической эпистемологии, которую разделяло бы большинство ученого сообщества историков26.

    Таким образом, в 1990-х годах вновь звучит вопрос о реинтеграции истории в общем режиме социальных наук. Важный в ней момент – возвращение актера, но не в качестве независимого сюжета, но в канве понятия «габитус», учитывающей схему усвоения внешний социальных принуждений, которые делают актеров неспособными осознавать действительные причины своего поведения.

    Подводя итог, не следует говорить о некой новой единой модели социальной истории во Франции, скорее, можно отметить как некий новый признак современных гуманитарных проектов бoльшую теоретическую чувствительность. На рубеже 1980-2000 гг. они удаляются от слишком объективистских моделей марксизма, структурализма или функционализма, или вовсе порывают с ними, конструируя социальные реальности как подвижное взаимодействие индивидуальных и коллективных акторов. В этих проектах реабилитируется центральность индивидуального действия и процессов коммуникации, поле «намерений» агента и интепретативное измерение анализа, - то есть формируется та теоретическая культура, которую часто диагностируют в терминах «дескриптивного», «прагматического», «интерпретативного» или даже «герменевтического» поворота. Окончание эпохи доминирования историографической модели Анналов выражается в утверждении многих парадигм и утверждение новых историографических рекомпозиций, которые стремятся интегрировать в себе новейшие достижения социальных наук, избегая при этом объективизма дюркгеймианского толка. В нынешнюю эпохи глобальной ревизии наследия исторической науки актуальны новые альянсы с социальными науками, но также остается связь истории с философией, сохраняющей статус одного из важных критериев осмысления историографической конъюнктуры во Франции 1990-х годов.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 20      Главы: <   8.  9.  10.  11.  12.  13.  14.  15.  16.  17.  18. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.