А.В.Юревич. Структура теорий в социогуманитарных науках - Междисциплинарный синтез в истории и социальные теории - Автор неизвестен - Методология истории - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 20      Главы: <   5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13.  14.  15. > 

    А.В.Юревич. Структура теорий в социогуманитарных науках

     

    Прогнозы футурологов о том, что XXI век станет веком гуманитарной науки, сбылись досрочно - по крайней мере, в современной России, где именно социогуманитарные дисциплины, прежде всего экономика, правоведение, политология, социология и психология, оказались в фокусе общественного внимания и переживают подлинный расцвет - на фоне разрушения естественной и технической науки. Высокая востребованность и важнейшая социальная роль социогуманитарных наук сочетаются с их неудовлетворительным когнитивным состоянием, вынуждающим относить их к “мягким” или “неблагополучным” дисциплинам, противопоставляя “жестким” и “благополучным” - но только в данном отношении - естественным наукам. В то же время основная часть философской методологии, потенциально способная помочь наукам решать их методологические проблемы, относится к естествознанию, являясь преимущественно обобщением опыта развития физики, и практически не учитывает специфику социогуманитарного знания.

    Сложившаяся ситуация порождает три очень выраженных противоречия. Во-первых, противоречие между социальной и когнитивной «благополучностью»: в нашей стране наиболее «благополучны» в социальном плане, т. е. наиболее востребованы и «обласканы» (прежде всего, бизнесменами и политиками) социогуманитарные дисциплины, наименее «благополучные» в когнитивном плане. Во-вторых, противоречие между потребностями научных дисциплин в философско-методологическом знании и отнесенностью самого этого знания: в философско-методологической рефлексии в наибольшей степени нуждаются социогуманитарные науки, в то время как эта рефлексия, в основном, направлена на обобщение опыта естественных наук. В-третьих, противоречие между проработанностью методологических оснований научных дисциплин и их социальной востребованностью: в современной России наиболее востребованы те дисциплины, которые не могут похвастаться проработанностью своих методологических оснований, да и вообще наличием сколь-либо устойчивого и общеразделяемого знания.

    Эти противоречия создают повышенный спрос на методологию социогумантарных наук и порождают условия, в которых именно разработка философской методологии социогуманитарных наук приобретает первостепенное значение. При этом опыт показывает, что необходимо развитие специфической методологии этих наук, ибо проецирование на них философской методологии, отработанной на материале естественных наук, дополненная презумпцией о том, что социогумантарные дисциплины, по сути, не имеют своей специфики, а являются «недо-науками», находящимися на пред-парадигмальной стадии и просто не достигшие свойственного естествознания уровня развития, дает довольно нелепые результаты - в виде насильственного натягивания на них явно чужой одежды.

    Одной из главных проблем философской методологии науки традиционно является структура научной теории. Соответственно прояснение типовой структуры теорий в социогуманитарных дисциплинах может стать одной из опорных точек развития их методологии.

    Подходящим объектом для изучения стандартной структуры теорий, создаваемых в социогуманитарных науках, служат психологические теории, поскольку психология, с одной стороны, является полноправным членом семейства социогуманитарных дисциплин, с другой, - традиционно тяготится этим членством, очень старается (в основном, с помощью форсирования позитивистской методологии) быть похожей на естественные науки, и покрыта “горячими точками”, в которых с особой остротой и отчетливостью проявляются все традиционные проблемы развития социогуманитарного знания. Вместе с тем психология - достаточно типичная гуманитарная дисциплина, и поэтому все сказанное о психологических теориях в полной мере относимо и к теориям в любой другой гуманитарной науке.

    Типы социогуманитарных теорий

    Говоря о стандартной структуре психологических и вообще социогуманитарных теорий, следует, конечно, учитывать, что они не выглядят как сиамские близнецы, обладают изрядным разнообразием, а подчас настолько непохожи друг на друга, что в них непросто признать сгустки знания, относящиеся к одной науке. Бытует (но не в быту, а в науке) мнение о том, что во всех социогуманитарных дисциплинах научные теории в значительной мере выражают личностно-психологические особенности их авторов, но ни в одной другой науке о человеке эта связь не представлена так рельефно, как в психологии (39). Соответственно, психологические теории так же мало похожи друг на друга, как их авторы, а, скажем, психоанализ, по общему признанию, превратившийся в культовый ритуал (в своей методической части) и в новую религию (в своей теоретической и идеологической части) западного общества, не только по содержанию, но и по духу радикально отличается от бихевиоризма, который тоже стал своего рода религией, но лишь в научных кругах. Ситуация усугубляется тем, что психологические теории традиционно ведут себя как “государства в государстве”: также “несоизмеримы”, как парадигмы Т. Куна; отметают все прочие теории как артефакты или, в лучшем случае, ассимилируют как “кладбища феноменологии” (19); не вступают друг с другом в конструктивный, да и вообще в какой-либо диалог, и практически не имеют точек пересечения. В подобных условиях оказалось бы очень странным, если бы они были построены с ориентацией на некоторую общую форму, как это свойственно естественнонаучным теориям.

    Вместе с тем любое разнообразие, даже кажущееся неограниченным и приближающимся к полному хаосу, всегда может быть упорядочено, например, с помощью выделения ограниченного количества неких базовых типов, и психологические теории - не исключение. Систематизировать их, как и все прочее, можно по разным основанием, хотя самые первые систематизации, как правило, создаются с зыбкой опорой на некую смесь оснований, которые в достаточной мере не отрефлексированы. Так, наиболее распространенной систематизацией психологических теорий является их деление на а) общие психологические теории и б) теории среднего ранга (2), причем данная систематизация широко используется и в других социогуманитарных науках, например, в социологии. При этом сколь-либо четкие представления о том, где пролегает граница между двумя типами теорий и каковые критерии отнесения к ним, отсутствуют, и основой локализации теорий в рамках данной системы координат являются преимущественно интуитивные ощущения, порождаемые весьма расплывчатыми образами “больших” и “малых” теорий. Кроме того, психологические теории, возникающие как теории среднего ранга, в случае своего успеха в этом качестве часто обнаруживают тенденцию к перерастанию в общие теории, как, например, возникшие в социальной психологии в 70-е годы прошлого века теория каузальной атрибуции (24) и теория справедливости (18). Любопытно, что подобное расширение претензий обычно происходит в отсутствие сколь-либо заметного расширения содержания теории и области ее значений, что вытесняет основную демаркационную линию из когнитивной в социальную плоскость: создается впечатление, что общие теории отличаются от теорий среднего ранга не более широкой областью значений или сферой охвата изучаемой реальности, а лишь большим числом сторонников. Впрочем, в развитии и самоидентификации теорий наблюдается и обратная довольно парадоксальная тенденция: теории среднего ранга, относящиеся к узким областям и позволяющим осмысленно, т. е. на основе определенных теоретических оснований, изучать конкретные практические проблемы, сейчас пользуются большим спросом, чем весьма аморфные и плохо состыкуемые с практикой общие теории, и поэтому последние мимикрируют под теории среднего ранга.

    Не отвергая весьма условную дихотомию общих теорий и теорий среднего ранга как небесполезную, все же следует признать целесообразность разработки и других систематизаций, в частности, в большей степени принимающих во внимание содержательные, структурные и прочие когнитивные особенности теорий. Так, например, в зависимости от тех когнитивных действий, которые теории производят со своим предметом, они могут быть разделены на три категории: а) теории-обозначения, б) теории-объяснения и в) теории-систематизации.

    Теории-обозначения в основном задают некоторую систему определений своего предмета, таких, как психика - это деятельность, мотив - это предмет потребности (7), мышление - это равновесие анализа и синтеза (13) и т. п., и в своей базовой части сводятся преимущественно к системам таких определений. Теории-объяснения стремятся не просто определить, а объяснить своей предмет и, как правило, делают это с помощью генерализации, часто чрезмерной, некоторого ключевого для них психологического механизма. Так, вышеупомянутая теория справедливости объясняет все виды человеческих отношений - от супружеских до межгосударственных - на основе понятия о справедливости, стандартной реакции на ее нарушение и типовых способов ее восстановления (см.: 18), а упомянутая вместе с ней теория каузальной атрибуции объясняет все виды социального восприятия на основе базовых механизмов приписывания причин социальным событиям (24). В виде теорий-систематизаций обычно предстают теории среднего ранга, не столько объясняющие, сколько систематизирующие свой предмет и по непонятным причинам, как правило, выделяющие в нем какие-либо три аспекта, из-за чего их иногда, и не без иронии, называют “теориями-триадами”.

    Границы между тремя указанными типами теорий тоже довольно размыты и условны, поскольку в теориях-обозначениях всегда содержится некоторый объяснительный потенциал, объяснительные теории, в свою очередь, не могут обойтись без определений, опираются на систематизации и т. п. Однако психологические теории обычно тяготеют к одному из этих типов, подтверждая прочно укорененную в методологическое самосознание гуманитарных наук мысль о том, что если естественнонаучные теории преимущественно выполняют объяснительную функцию, то основная функция теорий в гуманитарных науках - достижение более глубокого понимания (9 и др.), средствами которого могут быть и объяснение, и определения, и систематизации.

    Перспективным основанием систематизации социогуманитарных теорий может служить и то, на базе какого именно опыта они построены, чем именно обоснованы, какую сферу человеческой деятельности делают своим главным ориентиром. В зависимости от всего этого тоже можно выделить три типа теорий (вероятно, работает акцентированная выше триадическая структура большинства систематизаций, которую подмывает назвать «магической»): а) теории, ориентированные на обыденный опыт, б) теории, ориентированные на эмпирические исследования, в) теории, ориентированные на общую методологию или идеологию.

    Пожалуй, самый яркий образец теории, ориентированной на обыденный опыт, - это психоанализ. В основе ее создания лежали не общеметодологические соображения и не эмпирические данные, а клинический опыт анализа З. Фрейдом обыденного мира его пациентов. Эта теория часто характеризуется как набор метафор, таких, как “Я”, “Оно”, “Эдипов комплекс” и т. д., ни одна из которых до сих пор не получила эмпирического подтверждения. Зато они прекрасно вписались в обыденное восприятие психологического опыта, что и стало основной предпосылкой превращения психоанализа в разновидность религии и распространения его культа в западном обществе. А основной способ верификации им своих базовых постулатов и вообще каких-либо истин - не внешний, путем постановки экспериментов, манипуляции какими-либо переменными и т. п., а внутренний - путем обращения человека к его внутреннему опыту, интерпретируемому в метафорических понятиях.

    Теории, ориентированные на эмпирические исследования, явно составляют в психологической науке большинство, что неудивительно в условиях длительного господства в ней позитивистской парадигмы (см.: 21). К ним относятся не только классический бихевиоризм, ради чистоты экспериментов пожертвовавший целостной личностью и предпочитавший изучать не человека, а крыс, но и основная часть, скажем, когнитивистских теорий, в том числе и социально-психологических. Они всегда подгоняют под себя некоторый эмпирический опыт, всегда стремятся к эмпирическому подтверждению (и всегда получают его, поскольку эмпирически подтвердить можно все, что угодно), всегда инспирируют множество эмпирических исследований, т. е. вырастают на некоем эмпирическом поле и на нем же развиваются. И очень симптоматично, что словом “теория” в психологии часто обозначаются не только теории в собственном смысле слова - как системы общих утверждений, но и вся примыкающая к ним практика эмпирических исследований (см., например, одно из главных обзорно-систематизирующих изданий в психологии - Psychological Abstracts).

    Теории, ориентированные на общую методологию или идеологию, как правило, имеют четко описанную родословную - в виде системы рассуждений, обосновывающих выдвижение определенных проблем и логику их решения, построены в виде поэтапного “заземления” общеметодологических или идеологических соображений. Так, например, Ф. Хайдер построил социально-психологическую теорию путем поэтапного выведения из некоторой общей логики сначала общего видения социально-психологической реальности, затем - ее “центрального звена”, в качестве которого предстали межличностные отношения, после этого - определенной трактовки межличностных отношений и т. д. (33). А при придирчивом рассмотрении теорий, разработанных в советской психологии - от теории деятельности до стратометрической концепции межличностных отношений (10) - нетрудно разглядеть не только их крупные общеметодологические основания, но и связь с идеологией, проекцию некоторых идеологически желательных формул на психологическую реальность. И вполне закономерно, что такие понятия как, скажем, “зона ближайшего развития” (какое развитие может быть в “зоне” ?) родились именно в нашей идеологической зоне.

    Разумеется, опять следует зафиксировать релятивность различий между тремя типами теорий, каждый из который взаимопроникает с двумя другими, а подчас способен в них эволюционировать, как ориентированная на общую методологию теория Ф. Хайдера постепенно переросла (правда, без участия ее автора) в теорию каузальной атрибуции, отчетливо ориентированную на эмпирию. Тем не менее введение данного основания систематизации тоже позволяет упорядочить многообразие психологических теорий, сведя их к нескольким ключевым типам. Вообще же представляется, что немаловажную задачу систематизации психологических теорий следует решать на основе объединения (но не смешивания) разных оснований, включающих и широту области их значений, и способ обращения со своим предметом, и основной вектор ориентации, и еще ряд параметров. Эта задача ждет своего решения, в данном же контексте следует лишь, зафиксировав как большое разнообразие психологических теорий, так и ограничение этого разнообразия существованием некоторых основных типов, сформулировать утверждение о том, что при всем своем разнообразии, психологические теории имеют достаточно стандартную базовую структуру.

    Центр социогуманитарных теорий

    Вычленение стандартной структуры психологических и прочих социогуманитарных теорий осложняется, как и любой анализ этих теорий, типовой формой их изложения. Если естественнонаучные теории излагаются четко и компактно и выражаются, например, посредством математических формул, то социогуманитарные - в виде многотомных произведений, в которых собственно теорию нелегко вычленить из сопутствующих ей суждений и размышлений. Однако даже в таком нормативно аморфном контексте стандартная структура психологических теорий прорисовывается вполне различимо. Ее наиболее отчетливо проступающие элементы - центр и периферия, т. е., с одной стороны, некоторые базовые идеи и утверждения, образующие ядро теории, с другой, - вспомогательные по отношению к нему опыт и когнитивные конструкции.

    Следует отметить, что наличие центра и периферии свойственно и естественнонаучным теориям, вследствие чего подобное строение можно считать свойством научных теорий вообще, а все существующие в философской методологии науки представления об их структуре так или иначе отдают должное центр-периферийным отношениям. И. Лакатос, например, выделяет “жесткое ядро” и “защитный пояс” (35), В. С. Степин - “фундаментальную теоретическую схему” и “вспомогательные теоретические схемы” (16), нечто подобное делают и другие исследователи, и в подобных дифференциациях отчетливо проступает центр-периферийная иерархия. Такие представления о структуре научных теорий, выработанные на материале естественнонаучных, преимущественно физических, теорий, в какой-то мере распространимы и на социогуманитарные науки. Но если иерархическое построение в виде центра и подчиненной ему периферии характерно как для естественнонаучных, так и для социогуманитарных теорий, то наполнение и конкретных характер взаимоотношений между этими элементами достаточно специфичны для разных видов наук.

    К центральным компонентам психологических теорий можно отнести: а) общий образ психологической реальности, б) центральную категорию, в) соответствующий феномен, г) набор основных понятий, д) систему отношений между ними, которую, пользуясь терминологией В. С. Степина, можно назвать “сеткой отношений” (16), е) базовые утверждения.

    Общий образ психической реальности обычно задается сквозь призму центральной категории теории (психика - это деятельность, психика - это трансформация образов, психика - это поведение, психика - это взаимодействие сознания и бессознательного и т. п.), которая “снята” с соответствующего феномена. Эта сквозная связь очень рельефно представлена, например, в теории деятельности, где она приобретает почти тавтологический характер: центральный феномен этой теории - особым образом понятая деятельность, центральная категория - естественно, тоже деятельность, и она же задает образ психики - как деятельности. Но и в тех случаях, когда, скажем, центральная категория теории и ее центральный феномен не совпадают друг с другом, три выделенных компонента тесно взаимосвязаны. Так, ключевая категория когнитивизма - образ, бихевиоризма - действие, психоанализа - мотив (22), в то время как их центральными феноменами можно считать, соответственно, мышление, поведение и бессознательное, однако ключевая категория задает видение центрального феномена (например, мышления - как трансформации образа) и общую трактовку психологической реальности. Это влияние реализуется и в обратном направлении - от общего представления о психике к вычленению центральной категории, да и вообще в данном случае нельзя обозначить какие-либо однонаправленные векторы воздействия. В то же время иногда последовательность формирования трех описанных компонентов теории прослеживается достаточно четко, как, например, в случае теории каузальной атрибуции, в процессе построения которой сначала был вычленен соответствующий феномен - причинная интерпретация поведения, затем ему было дано имя - каузальная атрибуция, а впоследствии вся социально-психологическая реальность предстала в виде вариантов атрибуции (см.: 2).

    Отношения между образом реальности, центральной категорией и центральным феноменом органичны, но не безоблачны, и подчас их параллельная эволюция может порождать внутренне противоречивые конструкции. Вообще достаточно типовой траекторией развития психологических теорий является поэтапное: а) осознание важности некоторого психологического феномена, б) формирование соответствующей категории, в) оформление видения всей психологической реальности сквозь призму этой категории - своего рода “натягивание” данной категории на всю психологическую реальность, г) утрата категорией в процессе ее “растягивания” первоначально строгой, да и вообще какой-либо предметной отнесенности, размывание связи с соответствующим феноменом. Подобную эволюцию психологических теорий описал еще Л. С. Выготский, объяснив ее так: “путь этот предопределен объективной потребностью в объяснительном принципе, и именно потому, что такой принцип нужен и его нет, отдельные части принципа занимают его место“ (3, с. 309). Осознание Выготским порочности такого пути не уберегло теорию, основы которой он заложил, от повторения пройденного: категория деятельности, довольно-таки искусственно “растянутая” на всю психологическую реальность, явно утратила и свой начальный объяснительный потенциал, и сколь-либо строгую предметную отнесенность, ведь, по словам того же Выготского, когда «объем понятия растет и стремится к бесконечности, по известному логическому закону содержание его столь же стремительно падает до нуля» (там же, с. 308). Э. Г. Юдин, например, продемонстрировал расхождение в этой теории деятельности как феномена и деятельности как объяснительного принципа, а также явную несостоятельность попыток втиснуть в него всю психологическую реальность (17). Деятельность как объяснительный принцип, формирующий образ всей психологической реальности, оказалась совершенно не той деятельностью, которая существует в виде психологических феноменов, а дополненная представлениями о бессубъектной деятельности и т. п., предстала чем-то весьма абстрактным, если не абсурдным.

    Таким образом, центральный феномен теории, ее центральная категория и образ изучаемой реальности, объединенные единой связью, могут вступать в противоречия друг с другом, обострение же этих противоречий может приводить к тому, что теория фактически отмирает и считается живой вследствие чисто социальных обстоятельств, например, нежелания сторонников теории признать исчерпанность ее когнитивных ресурсов.

    Наборы основных понятий различных психологических теорий - их категориальные тезаурусы - в значительной мере пересекаются, что естественно, поскольку эти концепции, при всех их различиях и форсированной дистанцированности друг от друга, все же принадлежат к одной дисциплине и оперируют схожими терминами. Так, основные понятия теории деятельности - действие, операция, личность, сознание, мотив, потребность и т. д. - присутствуют и в категориальном аппарате других теорий: действие и потребность занимают видное место в понятийном аппарате бихевиоризма, операция - когнитивизма, сознание и мотив - психоанализа, личность - теорий гуманистической психологии. Очевидны и значительные пересечения понятийных аппаратов этих теорий, в особенности, наиболее близких, относящихся к одной, например, гуманистической, парадигме. Однако следует подчеркнуть, что, хотя понятийные аппараты различных психологических концепций всегда пересекаются, они никогда полностью не совпадают друг с другом, и именно поэтому набор основных понятий можно считать специфическим признаком каждой конкретной теории.

    Основные понятия теории всегда подчинены ее центральной категории, и эта подчиненность выражена достаточно отчетливо, имея разнообразные проявления - от частоты употребления соответствующих терминов до определения ключевых категорий на основе центральной. Гораздо труднее прочертить границу тезауруса основных понятий на его другом - “нижнем” - полюсе, вычленив их из множества всех прочих терминов, которыми оперируют сторонники теории. Возможно, критериями для решения этой непростой задачи могут служить, во-первых, опять же частота употребления соответствующих терминов (о которой можно судить как интуитивно, так и на основе строгих процедур контент-анализа), во-вторых, включенность понятий в базовые утверждения теории. Вместе с тем следует признать, что, если центральная категория теории всегда заметно возвышается над ее основным понятиями, то эти понятия не имеют четкой границы с другими терминам данной науки (а иногда и смежных наук), в результате чего построить полный категориальный тезаурус той или иной концепции, как правило, не удается.

    Зато всегда можно выделить “верхнюю” часть их понятийного тезауруса, непосредственно примыкающего к центральной категории. Вообще основные понятия теории в большинстве случаев не только подчинены ее центральной категории, но сами организованы в иерархическую структуру, которая, правда, в большинстве случаев выглядит очень нестрогой. Наиболее часто эта структура выстраивается путем вычленения некоторой наиболее важной части равноправных понятий и подчинения им всех остальных. Иногда, но реже, и понятия, входящие в эту наиболее важную часть, ставятся в иерархические отношения, например, путем их определения друг через друга, таких, как “мотив - это предмет потребности” (что делает категорию мотива вторичной по отношению к категориям предмета и потребности).

    Подобные иерархические связи сливаются в “сетку отношений” между основными понятиями. Следует отметить, что далеко не всегда отношения между понятиями фиксируются в четких или вообще каких-либо определениях. Часто они вообще никак не эксплицируются, однако имплицитно присутствуют и могут быть выявлены с помощью специальной методологической рефлексии.

    Базовые утверждения теорий в социогуманитарных науках вычленимы тоже не без труда, в чем состоит одно из их главных отличий от естественнонаучных теорий. Впрочем, в данном плане социогуманитарные теории можно разделить на два типа, к одному из которых принадлежат теории традиционного - аморфного - вида, которые очень трудно свести к ограниченному набору строгих утверждений, в результате чего они даже их адептами часто понимаются по-разному, ко второму - более современные концепции, авторы которых стремятся формулировать их в виде ограниченного набора четких постулатов. Пример теорий первого типа - все та же теория деятельности, примеры концепций второго типа - сформулированные в американской психологии с американской конкретностью теории каузальной атрибуции и справедливости. Причем в основе последней лежит понятие справедливого обмена, выраженное математической формулой:

     I1 I2

    — = — ,

     O1 O2

    где О1 и О2 - результаты, достигаемые участникам взаимодействия, I1 и I2 - их вклады (и, соответственно, в качестве справедливого трактуется взаимодействие, результаты участников которого пропорциональны их вкладам).

    Но все же значительно чаще психологические, как и все прочие социогуманитарные теории формулируются в аморфном виде, в результате чего их базовые утверждения трактуются не однозначно. В тех же случаях, когда данные утверждения формулируются четко и однозначно, они обычно звучат как весьма тривиальные констатации, подобно одному из базовых постулатов теории справедливости: люди всегда стремятся к максимизации своих выигрышей (18). Кажущаяся тривиальность подобных утверждений навлекает на них критику за то, что они лишь обобщают обыденный опыт, а не выражают научное знание, а это подрывает и репутацию соответствующих теорий в качестве собственно научных. На самом же деле базовые утверждения гуманитарных теорий выполняют очень важную и вполне научную роль, точнее, набор ролей: они развивают и систематизируют образ психической реальности, заданный центральной категорией, генерализуют содержащийся в ней объяснительный импульс и т. д.

    3. Периферическая область

    Периферическую область психологических теорий можно разделить на два компонента: а) собственно теоретический, б) эмпирический. Теоретический компонент “периферии” включает вспомогательные утверждения теории и систему их аргументации, эмпирическая - подкрепляющий теорию эмпирический или обыденный опыт.

    Вспомогательные утверждения теорий в социогуманитарных науках соотносимы с тем, что В. С. Степин, говоря о точных науках, называет “частными теоретическими схемами”, отмечая, что “последние конкретизируют фундаментальную теоретическую схему применительно к ситуациям различных задач и обеспечивают переход от анализа общих характеристик исследуемой реальности и ее фундаментальных законов к рассмотрению отдельных конкретных типов взаимодействия, в которых в специфической форме проявляются указанные законы” (16, с. 126). Однако специфика социогуманитарных дисциплин побуждает к существенной корректировке данного понятия, о необходимости которой пишет тот же автор: “разумеется, применение уже развитых методологических схем в новой области предполагает их корректировку, а часто достаточно радикальное изменение соответственно специфике той или иной научной дисциплины” (там же, с. 305). Вспомогательные утверждения теорий в социогуманитарных науках отличаются от частных теоретических схем точных наук прежде всего своей аморфностью и недостаточной упорядоченностью, которые, во-первых, не позволяют говорить об этом малоупорядоченном множестве общих утверждений как о четких схемах (а, стало быть, диктуют необходимость корректировки соответствующего понятия), во-вторых, делают их вычленение еще более сложным, чем вычленение базовых утверждений. Кроме того, в гуманитарных дисциплинах вспомогательные утверждения теорий связаны с их базовыми утверждениями отношениями не столько логической, сколько терминологической дедуктивности, объединены в основном терминами, а не содержанием. В типовом случае они охватывают всю совокупность утверждений общетеоретического характера, которые автор теории - индивидуальный или коллективный - формулирует в процессе ее построения. В то же время некоторые из таких утверждений могут постепенно, путем накопления их повторений, отливаться в достаточно стабильную и монолитную часть теории. Например, одно из излюбленных утверждений советских социальных психологов о том, что все социально-психологические процессы существуют и эволюционируют только в контексте совместной деятельности, можно считать одним из базовых утверждений теории деятельности, выросшим из ее вспомогательного утверждения (5).

    Эмпирический компонент периферии социогуманитарных теорий в общем сопоставим с тем эмпирическим опытом, на который опираются естественнонаучные теории, и который прочно ассоциируется с ними, как, например, эксперимент Майкельсона-Морли с теорией относительности. Однако эмпирическая периферия социогуманитарных концепций куда более широка, отношения с ней их ядерной - центральной - части более сложны и разноплановы, а все разнообразие психологической эмпирии с позиций каждой конкретной теории делится на две части - на а) “свою” и б) “чужую” эмпирию.

    Каждая из этих частей эмпирической периферии, в свою очередь, тоже делится надвое. “Своя” эмпирия – во-первых, на тот эмпирический опыт, на который опираются базовые и вспомогательные утверждения теории и которыми подкреплены, т. е. ее своего рода “опорную” эмпирию, во-вторых, на результаты эмпирических исследований, выполненных на основе данной теории, и выявленные в этих исследованиях феномены - эмпирию “надстроечную”. Вторая часть “своей” эмпирии по объему существенно превосходит первую, поскольку практически каждая психологическая теория порождает целое направление эмпирических исследований, которое подчас разрастается настолько, что теория “не поспевает” за ним, т. е. оказывается неспособной обобщить полученные данные. Эта часть “своей” эмпирии, конечно, может использоваться (и используется) для выполнения той функции, которую выполняет первая часть - подтверждения теории, для чего, естественно, имеются все предпосылки, поскольку результаты эмпирических исследований, направленных на подтверждение теории, обычно интерпретируются на ее же основе, - хорошо известная и в естественных науках ситуация теоретико-эмпирического “круга”. Но все же их основная функция другая - экспансия теории, ее распространение на все более широкую область эмпирических феноменов, что в гуманитарном сообществе эквивалентно укреплению позиций теории и рассматривается как аналог ее развития. А как только экспансия теории заканчивается, начинается ее стагнация, вскоре переходящая в деградацию, выражающуюся в значительном уменьшении количества сторонников, выполненных на ее основе эмпирических исследований и т. д. Т. е. когда теория не растет, подпитываясь все новым эмпирическим опытом, она постепенно если и не умирает, то начинает забываться, предается забвению, но если она, напротив, “съедает” слишком много, утрачивая свои первоначальные объяснительный потенциал и предметную отнесенность, ее ожидает та же участь.

    К “чужой” для теории эмпирии относятся феномены и результаты эмпирических исследований, выявленные и полученные на основе других концепций. Она может быть разделена на, во-первых, релевантную, во-вторых, иррелевантную эмпирию.

    Релевантная эмпирия - это результаты эмпирических исследований, полученные в рамках других концепций, но “задевающие” данную теорию, находящиеся в области ее “жизненных интересов”. Наиболее радикальный, хотя и редкий в реальности случай ее формирования - это получение в русле других концепций данных, которые могут поколебать позиции данной теории, противореча ее базовым утверждениям. Ни активно развивающаяся теория, находящаяся в стадии своего рода теоретической “пассионарности”, ни стагнирующая и поэтому вынужденная постоянно защищаться от “пассионирующих”, не может этот опыт проигнорировать, особенно если ее соперница заостряет его. Его надо либо “отбить”, либо ассимилировать, переинтерпретировав выгодным для себя образом. Типовые приемы для этого - в общем те же, что и в естественных науках, хотя и с большим удельным весом чисто социальных и идеологических инструментов.

    Но все же чаще эмпирически установленные факты попадают в сферу релевантной для теории эмпирии не потому, что опасны, а потому, что интересны для нее, представляя собой эмпирический материал, который потенциально может быть использован для ее экспансии и укрепления ее позиций. “Чужая” эмпирия активно ассимилируется теорией и в тех случаях, когда ей не хватает “своей”, собственной эмпирии, например, в условиях, когда национальная наука по тем ли иным причинам развивается преимущественно в теоретическом, а не в эмпирическом русле. Скажем, советские психологические теории на первом этапе своего развития, когда собственной эмпирии им явно не хватало, активно использовали факты и феномены, выявленные зарубежными психологами - в рамках концепций бихевиоризма, когнитивизма и психоанализа. Т. е., как правило, теория переинтерпретирует и ассимилирует “чужую” эмпирию не в защитных целях, а ради удовлетворения постоянной потребности в эмпирической подпитке, аналогичной потребности живых организмов в питании.

    Случаются и ситуации, когда теория не просто подпитывается “чужой” эмпирией, но и имеет ее первоначальным источником своего питания, вырастая из ее переинтерпретации. Так, например, концепция Д. Бема, утверждающая, что установки “выводятся” нами из наблюдения за своим поведением, а также дополняющая ее очень популярная парадигма “ложной обратной связи”, возникла в результате переинтерпретации Д. Бемом - бихевиористом по происхождению - результатов эмпирических исследований, выполненных в русле когнитивистской теории когнитивного диссонанса (26). Далее эта теория породила “свою”, и очень обильную, эмпирию, но ассимиляция “чужой” эмпирии прочно запечатлелось в ее родословной.

    Иррелевантная для теории “чужая” эмпирия - это эмпирические данные и феномены, выявленные в русле других концепций и не входящие в зону ее “жизненных интересов”. Иррелевантность основной части “чужой” эмпирии служит оборотной стороной наличия у каждой теории “своей” эмпирии. Эта эмпирия порождена данной теорией, получена в результате исследования важных именно для нее проблем, описана в ее категориях, проинтерпретрована на ее основе и часто вообще не имеет смысла вне ее рамок. Соответственно для других теорий она иррелевантна, т. е. не вписывается в их смысловое поле, неинтересна, незначима и вообще как бы не существует. Подобная ситуация встречается и в естественных науках - при сосуществовании несоизмеримых парадигм, но все же она характерна прежде всего для наук социогуманитарных, являясь результатом их разобщенности на “государства в государстве”, каждое из которых живет по собственным законам, включая правила получения, интерпретации и верификации эмпирических данных. Иногда, правда, игнорирование “чужой” феноменологии проистекает не из ее иррелевантности, а, напротив, из высокой релевантности и нежелательности, т. е. из отрицательной релевантности, как в случае Галилея, противники которого попросту отказывались смотреть в изобретенный ими телескоп, или Б. Ф. Скиннера, который с гордостью признавался в том, что не читает журналы, публикующие неудобные для бихевиористов данные. Однако в социогуманитарных науках иррелевантность “чужой” эмпирии значительно чаще не имеет под собой скрытой отрицательной релевантности, а означает ее существование в совершенно ином смысловом поле - как разговор на незнакомом нам языке, который обычно воспринимается нами как шум.

    4. Скрытая область теорий

    Структуру социогуманитарных теорий можно было бы описать как состоящую из центра и периферии, которые включают описанные компоненты и ими исчерпываются, если бы в методологической рефлексии науки не существовало традиции, заложенной работами М. Полани и др. (12). Но подобно тому, как в структуре любого формализованного знания имплицитно присутствует некое неформализуемое, неявное знание, причем их пропорция обычно оценивается в соотношении 1:10 (29), любая научная теория, в особенности социогуманитарная, тоже всегда включает некоторый неявный компонент. Этот компонент можно условно назвать скрытой или неявной областью теории, имея в виду, что она эксплицируется лишь путем специально организованной рефлексии, а в официальной жизни теории практически всегда остается за кадром.

    Описанное М. Полани личностное знание нередко трактуется таким образом, будто оно играет важную роль в процессе построения научных теорий, но утрачивают ее, когда данный процесс заканчивается, оставаясь вне готовых форм научного знания, таких, как теории. Если бы это было верно, то научные концепции во всех случаях представляли бы собой четко очерченные, полностью формализованные и абсолютно однозначно воспринимаемые когнитивные конструкции. Однако в действительно едва ли найдутся хотя бы два человека, которые абсолютно одинаково понимали бы, скажем, теорию деятельности, и именно в расхождении способов ее понимания (и развития) коренится основная причина противостояния двух школ - последователей А. Н. Леонтьева и последователей С. Л. Рубинштейна - в отечественной психологии. Любая теория, в особенности социогуманитарная, включает в себя множество неявных смыслов и имплицитных утверждений, понимание которых всегда индивидуально и осуществляется на уровне личностного знания, что и порождает главную причину расхождения смысловых полей при восприятии теорий.

    Таким образом, личностное знание не только играет важнейшую роль в процессе построения научных теорий, но и составляет существенную часть самих теорий, а также образует неизбежных фон их восприятия. Вместе с тем скрытая область научных теорий заполнена не только этим знанием. Вот, например, как их характеризует Р. Герох, внесший признанный вклад в развитие теории относительности: “с моей точки зрения, теории состоят из неисчислимого количества идей, аргументов, предчувствий, неопределенных ощущений, ценностных суждений, и так далее, объединенных в своеобразный лабиринт. Именно это скопление называется “теорией” (32, p. 183). В данной характеристике не только оттенена роль неформализуемых элементов теории, но и обозначено, что они не сводятся только к знанию, включая и компоненты, которые собственно знаниевыми, да и вообще когнитивными назвать нельзя.

    Здесь уместно напомнить о том, что все ключевые методологические установки, заложившие основания науки Нового Времени, - рационализм, прагматизм и др., как и любые социальные установки, имели не только когнитивный, но также эмоциональный и поведенческий компоненты (об этом см.: 20). Например, рационализм проистекал из стремления подчинить стихию чувств господству разума (4; 6), т. е. был не только системой идей, но и выражал определенные желания, представлял собой сгусток коллективных эмоций, а длительное господство рационализма и эмпиризма в западной культуре было бы невозможным без соответствующей эмоциональной основы и закрепления в поведенческих образцах. То же самое можно сказать и о любой методологии, например, о позитивизме, которая, как система исследовательских установок, имеет не только когнитивную, но также эмоциональную и поведенческую составляющие, что делает отнюдь не абстрактными метафорами такие понятия, как, например, “методологические эмоции” (21). А, поскольку в любой теории запечатлена соответствующая методология, то ее не-когнитивные компоненты становятся и составным частями соответствующих концепций, в результате чего их неформальная часть формируется не только личностным знанием, но также эмоциями и образцами поведения, всегда имеющими личностную окраску.

    В принципе это утверждение хотя и звучит несколько необычно, но выражает неэксплицированную очевидность и даже тривиальность для философской методологии науки, вытекающую из логики ее ключевых понятий. Так, любая психологическая теория задает определенную исследовательскую традицию, исследовательская же традиция, в трактовке этого понятия Л. Лауданом и его последователями, явно не сводится только к ее когнитивному содержанию (36). То же самое можно сказать о парадигмах и других “единицах” развития науки, теснейшим образом сопряженным с научными теориями. Все они являются органическим единством а) знания - явного и неявного, б) эмоционально закрепленных мотивов и намерений, в) поведенческих образцов, т. е. основных компонентов социальной установки.

    И все же, при достаточной универсальности подобной структуры научных теорий, их эмоциональная составляющая наиболее выражена в социогуманитарных науках. И дело даже не в тесной связи последних с идеологией, в результате которой в утверждениях теории подчас бывают запечатлены определенные идеологические стремления (пример марксизма слишком тривиален), а в том, что в состав любой социогуманитарной теории имплицитно входит некоторый эмоциально-личностный опыт ее автора. Именно поэтому, как подчеркивает Дж. Ричардс, все психологические теории в значительной мере выражают личностно-психологические особенности их авторов (39), что продемонстрировано психобиографами на примере У. Джемса (27), Дж. Салливена (38), многих других авторов психологических теорий и, естественно, самого основателя психобиографического жанра - З. Фрейда (см.: 8). Психологические теории предстают как генерализованные на других людей экспликации внутреннего мира их авторов и их собственных психологических проблем. В частности, многочисленные психобиографии З. Фрейда и его личные признания демонстрируют, как остро он переживал, скажем, страх перед кастрацией или Эдипов комплекс, не оставляя сомнений в том, что введение соответствующих понятий было проекцией его личных психологических трудностей, а соответствующие метафоры были почерпнуты из той специфической культуры, в которой он сформировался. В общем вывод о том, что в состав психологических теорий входит не только личностное знание, но и личностные переживания автора, и именно из рефлексии над переживаниями эти теории зарождаются, звучит как вполне банальное обобщение опыта психологической науки.

    Понятие о неявной области научных теорий нуждается в расширении и в другую сторону: эта область не только, помимо личностного знания, включает личностные переживания и образцы поведения, но охватывает также знание, переживания и образцы поведения надличностные. Отметим здесь, что, если в философской методологии науки неявное знание в основном ассоциируется с личностным, то в социологии науки - в работах Д. Блура, Б. Барнса, Д. Маккензи и др. - акцент делается на том, что научное знание, в том числе и естественнонаучное, “конструируется в стенах лабораторий”, являясь выражением исследовательских традиций, идей и смыслов, специфических для каждой научной группы (14). Это позволяет говорить о специфическом групповом знании (1), так же принципиально неформализуемом, как и личностное знание, но к последнему не сводимом. Групповое знание тоже входит в состав неформализуемой составляющей научной теории, а его удельный вес особенно велик в тех случаях, когда теория коллективно разрабатывается (что случается очень редко) или коллективно развивается (что бывает почти всегда). В результате формируются некие коллективные тезаурусы понимания теорий, ответственные, в частности, за то, что сторонники концепций всегда понимают их не так, как противники, или за то, что одна и та же теория понимается и развивается по-разному различными школами.

    При этом также возникают соответствующие эмоции и формируются образцы поведения, которые, как исследовательские традиции, чаще носят не столько индивидуальный, сколько коллективный характер. Причем его имеют не только такие эмоции, как, скажем, эмоциональная привязанность к “своей” теории (похожая, как в описанном выше примере, на чувства к любимой девушке), героическая решимость защищать ее при любых обстоятельствах, своеобразная идентификация с нею (30), не слишком ласковые чувства к ее противникам, в общем-то внешние по отношению к самой теории, но ощущения и чувства, составляющие ее внутреннюю ткань. Так, один из аргументов когнитивистов в упомянутом выше споре с бихевиористами состоял в том, что можно “физически ощущать” первичность установок по отношению к поведению, хотя в логике этого спора было неясно, что именно первично - само это “ощущение”, даже если оно действительно возникает, или желание подтвердить свою теорию путем вызывания у себя соответствующего ощущения (кстати, вторая возможность органичнее вписалась бы в логику когнитивизма, ибо означала бы первичность установки).

    Таким образом, в неявной области социогуманитарных теорий можно уловить а) личностный и б) групповой компоненты, в свою очередь разделив каждый из них на когнитивную, эмоциональную и поведенческую части. Разумеется, и существование этой области, и ее ключевые компоненты не служат привилегией социогуманитарных наук. Многочисленные упоминания обо всем этом можно найти и в работах методологов науки, относящихся к естествознанию. Однако, во-первых, сама область неявного знания в социогуманитарных теориях существенно шире, во-вторых, удельный вес ее эмоционального компонента заметно выше, чем в естественнаучных теориях. И именно данные обстоятельства делают теории в социогуманитарных науках намного более аморфными, мало определенными и допускающими различные понимания.

    Дабы структура социогуманитарных теорий, описанная в настоящей статье, тоже не предстала в аморфном и мало определенном виде, характерном для самих этих теорий, ее целесообразно отобразить в виде схемы, которая, хочется надеется, если и не устранит, то, по крайней мере, сведет к минимуму индивидуальные и групповые вариации ее понимания.

     

    Схема 1. Структура социогуманитарных теорий

    Области теории

    Центральная

    Периферическая

    Скрытая

     

    Образ реальности

     

     

     

    Личностное знание

     

    Центральная категория

    Теоретическая

    Вспомогательные утверждения

    Личностный

    Личностные эмоции

    Компоненты

    Центральный феномен

     

     

     

     

    Личностные образцы поведения

     

    Базовые категории

     

    “Своя”

    Опорная

     

    Групповое знание

     

    “Сетка отношений”

    Эмпирическая

     

    Надстроечная

    Групповой

    Коллективные эмоции

     

    Базовые утверждения

     

    “Чужая”

    Релевантная

     

    Групповые образцы поведения

     

     

     

     

    Иррелевантная

     

     

     

     

    Л И Т Е Р А Т У Р А

     

    Attribution: Рerceiving the causes of behavior. Morristown, 1972.

    Baumrind D. Research using intentional deception: Ethical issues revisited // American psychologist, 1985, V. 40, N 2, p. 165-179.

    Bem D. Self-perception theory // Advances in experimental social psychology. N. Y., V. 2, 1965, p. 112-165.

    Bjork D. The compromised scientist: William James in the development of American psychology. N.Y., 1983.

    Christianson. G. E. In the presence of the Creator: Isaak Newton and his times. N. Y., 1984.

    De May M. The cognitive paradigm. Chicago, 1992.

    Eiduson B. T. Scientists, their psychological world. New York, 1962.

    Franklin C. W. Theoretical perspectives in social psychology. Boston, 1982.

    Geroch R. General relativity from A to B. Chicago, 1978.

    Heider F. The psychology of interpersonal relations. N. Y., 1958.

    Huxley L. Life and letters of Thomas Henry Huxley. London, 1902.

    Lakatos I. Falsification and the methodology of scientific research programmes // Criticism and the growth of knowledge, 1970.

    Laudan L. Progress and its problems. Toward a theory of scientific growth. Berkley, 1977.

    Mahoney M. J. Scientists as subjects: The psychological imperative. Cambridge, 1976.

    Perry H. S. Psychiatrist of America. Massachusets, 1982.

    Richards G. Of what is history of psychology a history // British journal for the history of science, 1987, V. 20, N 65, p. 201-211.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 20      Главы: <   5.  6.  7.  8.  9.  10.  11.  12.  13.  14.  15. > 





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.