4. РУССКОЕ МОРЕХОДСТВО В ПЕРИОД ФЕОДАЛЬНОЙ РАЗДРОБЛЕННОСТИ (до 30-х гг. XIII в.) - Начало мореходства на Руси - В.В. Мавродин - История Киевской Руси - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 7      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.

    4. РУССКОЕ МОРЕХОДСТВО В ПЕРИОД ФЕОДАЛЬНОЙ РАЗДРОБЛЕННОСТИ (до 30-х гг. XIII в.)

    В истории русского мореходства период феодальной раз­дробленности характеризуется прежде всего тем, что отныне морские походы не диктуются одним политическим центром, как это имело место в период образования и расцвета Киев­ского государства, а предпринимаются из разных мест, враз­брод, в различных направлениях и с различными целями.

    Тем не менее нельзя говорить о прекращении активности русских на море со времен распада Киевского государства. Однако стало традицией и, надо сказать, дурной традицией исторической науки утверждать именно это.

    Причем обычно ссылаются на половцев, отрезавших Русь от южных морей Черного, Азовского и Каспийского, на могу­щественную кочевую стихию Дешт-и-Кыпчак,* которая оторвала от Руси Посулье и Поморье, сделав «землей незнае­мой», и сказочное Лукоморье и древнюю Тмутаракань.

    Если и говорили о русском мореходстве той поры, то имели в виду только плавание по Балтийскому и Белому морям, по­ходы удалых молодцев-новгородцев, плавания вольницы уш­куйников, поездки поморов. Считалось само собой разумею­щимся прекращение активности русских в южных морях, обусловленное господством в Причерноморских степях половцев, и также не вызывало сомнения утверждение, что единствен­ным выходом Руси на широкие морские просторы явилась узкая полоска побережья Финского залива от Карельского перешейка и до устья Наровы, да пустынные берега непри­ветливого и холодного Белого моря.

    Мы не собираемся отрицать роли Балтийского и Белого морей в русской военно-морской истории и в истории мореходства на Руси вообще, но имеющиеся в нашем распоряже­нии и отнюдь не неизвестные до сей поры факты дают право утверждать, что русские суда бороздили воды Черного и Каспийского морей и в тот период времени, когда Русская земля представляла собой множество «самостоятельных полу­государств» (И. В. Сталин) — княжеств. Великий водный путь «из варяг в греки», непрерывно функционировавший, несмотря на то, что почти все время летом, у порогов мелькали печенеж­ские всадники, не заглох и позднее, когда половецкая волна залила все Черноморские степи. Так же, как их пращуры в X в., плавали в Царьград в XII в. купцы «гречники», весной плыли по Днепру вниз, а осенью поднимались вверх русские суда, везя в Царьград меха и мед, воск и челядь, а оттуда при­возя «паволоки, и злато, и серебро, и овощеви разноликие». Только немного по-иному называлась эта древняя прямоезжая дорога, сменившая название «из варяг в греки» на «греческий путь». Конечно, неспокойно бывало на ней не раз, да и по­ловцы были неизмеримо сильнее печенегов. Не всегда, видимо, помогали и такие чрезвычайные меры, которые принимал напр. Мстислав Изяславович, вышедший в 1170 г. навстречу купцам «гречникам».*

    Не раз приходилось князьям посылать воев на помощь куп­цам. Так, напр, в 1167 г. Ростислав «посла... Володислава Ляха с вой, и възведоша Гречники».2

    А прошел год, и целая коалиция князей и земель: «Мсти­слав из Володимера, Ярослав брат его из Лучьска, Ярополк из Бужьска, Володимир Андреевич, Володимир Мьстиолавич, Глеб Гюргевич, Рюрик, Давыд, Мьстислав, Глеб Городень-ский, Иван Ярославичь сын, и Галичьская помощь» вышли на­встречу купцам, двинулись на юг «и стояша у Канева долго время, дондеже взиде Гречник и Залозник, и оттоле възвра-тишася въсвояси». 3

    Второй раз такая коалиция князей стояла у Канева в ожи­дании «Гречник и Залозник» в 1170 г. Это вполне понятно,— половцы стали «пакостити Гречнику нашему и Залознику». При­ходилось выходить им «противу», навстречу, оборонять купече­ские караваны.

    Конечно, обстановка в степях отнюдь не была благоприят­ной для Руси, и, несомненно, прав был Мстислав Изяславич, когда говорил князьям: «братье! пожальтеси о Руской земли и своей отцине и дедине... уже у нас и Гречьский путь изъ отимают, и Соляный, и Залозный.. .». 4 Но все это были препятствия, помехи, вынуждавшие принимать чрезвычайные меры, вроде совместных походов князей навстречу «гречникам», и не больше. Торг по Днепру и по морю, а следова­тельно, и плавания «гречников» из Руси в Царьград не пре­кращались, хотя и были затруднены по сравнению с тем вре­менем, когда у порогов поджидали русские лодьи относительно слабые и малочисленные отряды печенегов.

    Нас не должно смущать то обстоятельство, что летопись не сохранила нам ярких и красочных описаний походов русских воинов на Царьград, как это имело место в X—XI вв. Молчат о налетах страшных «рос» на столицу империи источники «ромеев». Все это понятно. Прекратились завоевательные походы последних времен «славного варварства», оставившие столь яркий след в русских и византийских источниках.

    Развитие феодальных отношений на самой Руси изменило характер русских войн и походов, характер связей с Визан­тией.

    Кончался завоевательный период в истории древней Руси. Начинался новый ее этап, характеризуемый упорным стремле­нием к укреплению государственности на самой Руси и разви­тием феодализма. Князья перестают «искать» и «воевать» «чюжея земли», а принимаются за освоение своей земли и эксплоатацию ее населения. «Строй земленой» и «устав земленой», а не рати, все более и более приковывают к себе вни­мание русских князей. Изменяются формы общественной жизни и быта. Варварская Русь перерастала в Русь феодаль­ную, Русь XI в. «Воя» Руси все более и более заслоняла фи­гура дружинника, княжего «мужа». Зарождались и быстро развивались новые формы идеологии, свойственные раннему феодальному обществу.

    Русь переставала быть варварской державой; она станови­лась феодальным государством. Эпоха «военной демократии» с ее бесконечными походами и войнами, нападениями и набе­гами, отходила в прошлое. И боевой клич «воя» — дружинника все чаще и чаще покрывался выкриками княжеского тиуна и даньшика, наблюдающих за тем, как трудится на княжеской ниве, на дворе, по «ловищам» и «перевесищам» многочислен­ная челядь, и собирающих дань с сельского «людья» Русской земли.

    Таким образом, изменение в характере русского мореход­ства на Черном море в XI—XII вв. и позднее, до самого Ба-тыева нашествия, в самом характере связей с Византией, осу­ществляемых по морю, обусловлено причинами не внешнего по­рядка, — с ними Русь хоть с трудом, но справлялась, а вну­тренним общественным развитием самой Руси, развитием и укреплением феодальных отношений.

    Не случайно последний поход русских на Константинополь падает на время княжения Ярослава Мудрого и примерно совпа­дает с периодом интенсивного развития феодальных отноше­ний, нашедших яркое отражение в современной рассматривае­мым событиям «Правде Ярославичей».

    Изменения в социальном строе и в политической жизни Руси не могли не сказаться на характере ее войн и, в частно­сти, на существе морских походов.

    От торговли и войн, войн и торговли к регулярным дипло­матическим и торговым связям, не осложняемым военными столкновениями — таков путь развития связей Руси с Визан­тией, являющих собой этап в истории русского мореходства.

    И не половцам было положить конец плаванию русских по Черному морю. Силой, способной отбросить Русь от Черного и Азовского морей на целые века, оказалось лишь страшное Ба-тыево нашествие.

    В данной главе я и попытаюсь собрать и проанализировать материал, относящийся к русскому мореходству на Черном, Азовском, Каспийском, Балтийском и Белом морях в период феодальной раздробленности. Сделать это не так легко, так как в противоположность периоду блестящих войн и морских похо­дов времен образования и расцвета Киевского государства, на­шедших столь полное и яркое отражение в русских, византий­ских, восточных и западноевропейских письменных памятниках и в устном народном творчестве, период феодальной раздроблен­ности не знает таких выдающихся событий, как походы на Константинополь, заканчивающиеся договорами русских с гре­ками. Все как-то проще, обыденнее, нет запоминающихся собы­тий и имен, так как нет грандиозных походов, да и князья от­странились от непосредственной торговли с Царьградом това­рами, добытыми в результате полюдья, дани и военной добычи, а эти-то события и эти люди княжеской крови только и инте­ресуют летописцев. Поэтому летописец лишь попутно говорит о «гречниках», о «Греческом пути» — наследниках и преемниках «слов и гостей» времен Олега и Игоря, великого водного пути «из варяг в греки», и то тогда, когда «пакости» половцев выну­ждают князей, биографии и дела которых интересуют его больше всего, взяться за оружие и идти навстречу купцам куда-либо в Канев, наподобие того, как ходил «к порогам» в ожидании невесты, готовый «боронить» ее от печенегов, Владимир Святославич.

    Молчат о поездках «рос»-ов в Константинополь и ви­зантийские источники, предоставляя и византиноведам и рус­ским историкам самим догадываться, откуда берутся на Руси греческие изделия и товары, мастера и монахи, как попадают в столицу «ромеев» меха и мед, воск и челядь, а с ними вместе

    отважные и сильные воины русские, чье искусство и храбрость гак высоко ценились в империи.

    Но и то немногое, что сообщают русские и зарубежные источники, все же проливает свет на этот темный период исто­рии мореходства в древней Руси.

    Мы уже видели, что сношения с Византией и плавание по Черному морю не прекращались в XII в. и осуществлялись все по тому же древнему великому водному пути «из варяг в греки», который теперь носил только иное название — пути «Греческого».

    Не забыт был и другой путь по Днепру и Черному морю — в Корсунь и далекую Тмутаракань, путь, шедший вдоль бере­гов Крыма.

    Этим путем, быть может, пришел в свое время (1024 г.) со своей дружиной из Тмутаракани в Киев Мстислав. За та­кой путь тмутараканского князя говорит то обстоятельство, что он вначале «приде.. . Кыеву» и только тогда, когда «не приняша его Кыяне», «он... шед седе на столе Чернигове». *

    Конечно, можно было и идя степью прийти сперва в Киев, а потом в Чернигов, но, плывя морем и Днепром, уж навер­няка вначале попадали в Киев, а затем уже, по Десне, в Чер­нигов. Выдвигая такое предположение, я исхожу еще и из дру­гих материалов и аналогий, утверждающих именно такой путь сношений Тмутаракани с Киевом и обратно, о которых речь будет дальше.

    Наличие среди дружинников Мстислава хазар и касогов, жителей степей и предгорий, еще совсем не обязательно указы­вает на степные дороги, приведшие Мстислава в Киев, а затем и в Чернигов. Ведь в походе русских в 943 г. на Бердаа в Закавказье, как мы уже указывали ранее, участвовали аланы и лезги не в меньшей, а в большей степени, чем хазары и касоги, связанные со степью и, особенно, с горами.

    В 1059 г. (по А. А. Шахматову) прибыл на «остров Тмутараканий» инок Печерского монастыря Никон и на «месте чистом», близ самого «града» построил церковь богородицы и основал монастырь. 2

    Путь свой Никон проделал по морю, плывя вдоль берегов Крыма. Это подтверждается тем, что когда в Тмутаракани умер Ростислав, «князю острова того», «люди» Тмутараканские упросили Никона поехать к Святославу. Никон  отправился к Святославу в Чернигов. По пути он имел свидание с Феодосией в Печерском монастыре в Киеве.J Все это гово­рит о том, что Никон отправился из Тмутаракани морем, плыл вдоль берегов Крыма, мимо Корсуня, где незадолго до этого был убит корсунянами греческий котопан, отравивший тмутараканского князя Ростислава, поднимался вверх по течению Днепра до Киева.

    И в третий раз, вместе с Глебом Никон плывет в Тмута­ракань. Не случайно Глеб интересовался морем, и «В лето 6576 индикта 6 Глеб князь мерил м[оре] по леду от Тмутараканя до Кьрчева 10000 и 400 саже[н]», как гласит надпись на знаме­нитом Тмутараканском камне.

    Путь с Днепра морем в Тмутаракань был путем довольно оживленным. Не случайно в Крыму русские купцы живут в XIII в., не случайно в XI в., как некогда во времена Влади­мира Святославича, в Корсуне немало сторонников Руси, а может быть, и просто русских людей, отомстивших котопану за отравление тмутараканского князя. Не был ли стоянкой русских купцов-мореходов, «крайним южйым форпостом древ­ней Руси» Коктебель, где в 1931 г. Барсамов обнаружил сла­вянскую керамику, клейма на кирпичах, совпадающие со смо­ленскими, фундамент церкви, имеющий аналогии во Пскове?2

    Как бы отмечая собой морской путь из Киева в Тмутара­кань, тянутся вдоль него находки вислых свинцовых печа­тей с надписью «от Ратибора» (трехстрочная надпись: «<от/ /рати/боро»), который был одно время посадником в Тмутара­кани. Одна такая печать Ратибора найдена в Киеве, одна в Севастополе, одна под Керчью и две на Тамани.3

    Известны находки на Тамани камня-балласта той породы, которая встречается только под Киевом. Связь Тмутаракани с Киевом по морю не прекращалась в течение всего XI, а быть может, и XII вв.

    Гмутаракань-Матарха   играла   очень   большую   роль   в   тор говле в течение всего XII в.

    Арабский географ Идриси (Эдризи) около 1154 г. писал: «Матарха — весьма древний город, а имя его основателя неиз­вестно. Матарха окружена возделанными полями и виноград­никами, цари ее весьма отважны, мужественны, предприим­чивы и весьма грозны соседним народам. Город этот густо населен и весьма цветущ; в нем бывают ярмарки, на которые стекается народ из всех близких и дальних краев».*

    Матарха упоминается в договоре императора Мануила с ге­нуэзцами в 1169 г., как самостоятельный город. Где-то невда­леке от нее (по Идриси в 20 или 27 милях) лежит Russia (Идриси) или Рос (Мануил),—тоже прибрежный город-порт. Мы не можем с уверенностью сказать, какой город Идриси называл «русским», но полагаю, что достаточно убе­дительны доводы Ф. Бруна и Ю. Кулаковского, считавших «Russia» — вторым названием Керчи. Ф. Брун аргу­ментировал это свое утверждение тем, что от Матархи-Тмутаракани до Керчи примерно 20 с лишним миль, что как раз соответствует указанию Идриси.

    «Устьем русский реки», у которого стоял этот город, он считает Керченский пролив. Ю. Кулаковский обратил внима­ние на наименование на известной печати Феофании Музалон, жены Олега Святославича, «архонтессой Руси». В состав Тмутараканского княжества Олега входили и Тмутаракань, и Керчь, обладание которой, носившей второе название — «Poioaia», и дало повод Феофании Музалон считать себя «архонтессой Руси».

    Не были забыты и берега Азовского моря, древнее Луко­морье. «Русские села» встретились на пути Вильгельма де Рубрука на Дону, старинные генуэзские карты помешают рус­ские порты у Калмиуса.

    Все это говорит за то, что русские продолжали плавать по Азовскому и Черному морям, направляясь в Царьград и Корсунь, в Тмутаракань и Керчь. Недаром в самом начале XII в. Даниил, «Русьскыя земли игумен», побывал и в Иеруса­лиме, и на острове Родосе, где незадолго до него жил «Олег (Святославич.—В. М.) князь русскый 2 лета и 2 зиме».3

    Понадобилось Батыево нашествие для того, чтобы надолго разорвать эти связи и отрезать Русь от Черноморья.

    Если еще во второй половине XI и в XII в. была очень активной деятельность русских в северо-восточной части Причерноморья и русские князья не могли примириться с тем, что и Посулье и Поморье стали «землей незнаемой», и воины Игоря Святославича Новгород-Северского шли далеко в глубь половецких степей, до роковой Каялы, для того чтобы «поискать града Тмутараканя» и «испити шеломом Дону», то и на другом берегу, в северо-западной части Причерноморья, воды Дуная и Черного моря бороздили русские лодьи.

    В XI—XIII вв. и даже позднее в Придунайекой области Черноморья сохраняется русское население, в значительной своей части потомки уличен и тиверцев, остатки древних антов.

    В 1043 г. Владимир Ярославич с Вышатой беспрепят­ственно доходят до Дуная, проходя, очевидно, по русским зем­лям. По свидетельству Константина Багрянородного, Дичин был стоянкой русских купцов, направлявшихся в Византию.2 Анна Комнен сообщает о самостоятельных князьях, правив­ших на нижнем Дунае. В их числе она называет некоего Всеслава, правившего в Вичине. Здесь недавно поселилось при­шедшее из-за Дуная земледельческое «скифское племя», кня­зем которого и был Всеслав. Есть все основания согласиться с Васильевским и Кулаковским, по мнению которых это «скиф­ское племя» было русским, таким же, как и население, приняв­шее переселенцев-русских.3 Надо полагать, что и сам Все­слав был русским.

    Мы не будем заниматься русскими на Дунае, так как это не входит сейчас в нашу задачу, да и сделано было нами в свое время. * Нас интересует лишь та часть этой проблемы, кото­рая связана с мореходством.

    Еще в начале XII в. на Дунае действуют русские. В 1116 г. Мономах посылает на Дунай Ивана Войтишича, ко­торый сажает в Подунайских городах княжеских посадников. Для этого Мономаху не пришлось прибегать к военным дей­ствиям. Русские сидели тогда к востоку от Дристры. Это видно из того, что в 1116 г. Вячеслав и Фома Ратиборович не смогли

    назначить посадника в Дристру, так как это был византийский город.1 Во второй половине XII в. русские княжества все еще удерживаются на Дунае. В 1162 г. Византия дает Васильку и Мстиславу Юрьевичам четыре города и волость на Дунае.2 В XII в. вся Подолия, Галиция, Буковина, Молдавия, Бесса­рабия входят в состав Галицкого княжества, древней Червоной Руси. Галицкий Ярослав Осмомысл в представлении автора «Слова о полку Игореве» «затворил ворота Дуная», один «рядит до самого Дуная». Здесь, на берегах Дуная, поют рус­ские девицы и «льются голоса их через море до Киева». Здесь, на Дунае, в «городах Подунайских», разворачивается бурная деятельность Ивана Ростиславича Берладника. Туг лежат го­рода Берладь (совр. Бирлат), Малый Галич (Галац) и Теку­чий, упоминаемые в знаменитой грамоте Ивана Берладника.3

    Наличие не отдельных русских жителей, а целых русских поселений и городов по Днестру и Дунаю подтверждается еще и другими данными.

    В Воскресенской летописи мы находим список русских горо­дов по Днестру и Дунаю.

    «А от имена градом всем русским дальним и ближним. На Дунае Видицов, о седми стен каменных, Мдин, об ону страну Дуная Трънов, ту лежит святая Пятница, а по Дунаю Дрествин, Дичин, Килиа, на устье Дуная Новое село, Аколятра, на море Карна, Каварна. А на сей стране Дуная: на усть Дне­стра над морем Белгород, Черн, Аскый Торг, на Пруте .реце Романов Торг, на Молдаве Немечь, в горах Корочюнов Ка­мень, Сочава, Серег, Баня, Нечюн, Коломыя, Городок на Черемоше, на Днестре Хотен».*

    Несомненно во времена составления списка некоторые упо­мянутые в нем города уже не были русскими и попали в спи­сок только потому, что некогда, чуть ли не во времена Свято­слава Игоревича, они были подчинены русскому князю. Но сведения Воскресенской летописи о русских городах по Дунаю в известной части подтверждаются греческим источником. В со­брании документов, изданных Миклошичем и Миллером («Acta Patriar. Consta#t.»), есть список (№ 52) городов по Дунаю, не принадлежащих болгарам, но и не византийских. Документ датируется началом XIV в. Среди этих неболгарских городов Дуная значатся: Кар на, Каварна, Килия, Аколятра и Дрествин.1

    Пять неболгарских городов в русском и греческом источни­ках совпадают, и это дает возможность утверждать, что еще в начале XIV в. они были действительно русскими.

    Среди упоминаемых в Воскресенской летописи городов немало приморских: Дичин, Килия, Карна, Каварна, Белгород и др. Города эти торговые, многолюдные и бойкие. Русские письмена сохраняют здесь памятники даже XV—XVI вв., о русских говорят папские инструкции XVI в. По-старому генуэзские карты именуют Черное море «Русским морем». Торг и плавания русских по Черному морю не прекращались здесь вплоть до полной ассимиляции русских (XVII в.).2

    В XI — XII вв. русское население нижнего Дуная было еще многочисленным и связанным с остальной Русью и — прежде всего — Галицкой, хотя связи эти не были прочными. Дашкевич предполагает, что низовья Дуная и Днестра носили название «Берладь», а следовательно, их русское население называлось берладниками. Сам же город Берладь был лишь главным центром берладской земли. «Идти в Берладь» на языке лето­писца древней Руси означало примерно то же, что на языке позднейшего казачества означало идти на Дон или в Сечь.

    Ипатьевская летопись в своем тексте сохранила ряд выраже­ний современников, свидетельствующих о том, чем была в пред­ставлении людей XII в. далекая Берладь, Подунавье. В 1194 г. «сдумаша лепшии мужи в Черных клобуках» и явились к Рости­славу Рюриковичу с жалобой на. постоянные нападения половцев. Черные клобуки говорили князю, что он не обращает на них внимания, пренебрежительно относится к их интересам, забыл о них. «А не ведаем Подунайци ли есм, что ли», укоряли они князя. 3

    Очевидно, в те времена считалось совершенно естественным и понятным не заботиться о «подунайцах», так как этот край жил какой-то своей, особой, независимой жизнью, и обычная кня­жеская власть в определенных государственных формах ему была неведома. Следовательно, и князья не интересовались Подунавьем, да и, попросту говоря, не могли наложить на воин­ственных и вольнолюбивых берладников — «подунайцев» свою тяжкую длань.

    И объяснялось это не столько отдаленностью Подунавья (Белоозеро было еще дальше от Киева), сколько характером подунайской вольницы, которая могла приглашать князей, но терпеть власть князя не была намерена.

    Земли «Подунайцев», загадочная Берладь входили в состав Руси, но примерно так же, как входили в состав Московского государства Тихий Дон или в состав Речи Посполитой За­порожская Сечь. Конечно, их отдаляют века, они не идентичны, но черты сходства, несомненно, бросаются в глаза.

    В 1174 г. Андрей Боголюбский советует Святославу Всево­лодовичу сказать Рюрику Ростиславичу: «пойди в Смоленьск к брату во свою отцину; а Давыдовы рци: а ты пойди в Берладь, а в Руськой земли не велю ти быти».*

    Из контекста видно, что Берладь не была Русью, «Руськой землей»; и предложить отправиться в Берладь означало примерно то же самое, что для новгородца времен ушкуйников отправиться в далекую Югру, для московского боярина очутиться в Пусто-зерске, для Дмитра Вишневецкого оказаться за порогами Днепра, в Сечи, т. е. означало предложение идти на все четыре стороны искать счастья по свету.

    «Берладь» в представлении Андрея Боголюбского и его современников, князей и летописцев, — земля далекая, на кото­рую не распространяется ни княжеская власть, ни созданные ею на Руси политические порядки.

    Такова была Берладь, таковы были «подунайцы», берладники. Берладники представляли собой смешанное по этническому своему составу, но в основе своей русское, население, занимавше­еся в низовьях Дуная и Днестра земледелием, охотой, рыбной ловлей, промыслами, часто выходившее на своих челнах для торговли и набегов в море. Здесь ловили рыбу «рыболовы галичьские» и жили «галичьские выгонцы». Берладники были хозяевами «Подунайских городов», весьма слабо ощущавшими власть галицкого князя. Полуоседлые земледельцы и промысло­вики, постоянно готовые к нападению и отпору врага — полов­цев, болгар, волохов и византийцев — и поэтому опытные воины, берладники были своеобразной «вольницей», населявшей и охранявшей юго-западные окраины Червоной Руси. Во время восстания Ивана Росгиславича Берладника к шеститысячному отряду берладников присоединяются горожане Кучелмина и смерды Ушицы, что подчеркивает близость берладников к народ­ным массам Галицкой земли.

    Для нас представляют огромный интерес плавания берлад­ников по Черному морю. У впадения Днепра в Черное море лежал город Олешье (Алешки, ныне Цюрупинск). Это был

    русский порт, предназначенный для торговли, в частности, для торга с Царьградом , последний пункт на пути купцов — «греч-ников», начало или, если угодно, конец Греческого пути, место, где издавна обитали русские рыбаки.

    Здесь, «во Олешьи», в 1084 г. князь Давид «зая грекы ... и зая в них все именье», в 1153 г. сюда, «до Олешья», доходил с берендеями «притиву мачесе» Мстислав Изяславич, как некогда «к порогам» ходил «противу» Анны Владимир Свято-славич.

    В 1164 г. из Олешья приехал ездивший «к цареви» Гюрята Семкович. Лодьи из Олешья, везшие рыбу и вино, дали воз­можность Даниилу в 1213 г. прибыть на Днестр.1

    Олешье, как важный торговый пункт, было хороша известно и за пределами Руси. Знали его в Царьграде, где жили гре­ческие купцы, ездившие в Олешье, как это было, напр, в 1084 г.; знали его и в генуэзских колониях и в самой Генуе. На некото­рых итальянских картах XIV в. Днепр носит название «реки Олешья» (Ellexe, 1'ellexe, Elese, Jllicis).2 Все это говорит о значении Олешья в торговых связях Руси, о его роли в рус­ском мореходстве на Черноморье в XI — XII вв. Где-то здесь же, на нижнем течении Днепра, лежал упоминаемый Идриси город Molsa.

    Здесь-то, в Дунайских гирлах и Днепровских плавнях, от Берлади до Олешья, по Черноморскому побережью разверты­вается эпопея морских походов «подунайцев».

    В 1159 г. Иван Ростиславич Берладник «ста в городах Подунайскых и изби две кубаре (корабли, от греческого юоу,-fiapio . —В. М.) и взя товара много в нею, и пакостяше рыбо­ловом Галичьским».3

    Речь идет о кораблях галицких купцов, подвергшихся нападе­нию со стороны его воинов-половцев и берладской вольницы. Пред нами два типа судов — лодьи галицких рыбаков, которым Иван Ростиславич «творил пакости», и корабли (кубары) галиц­ких купцов, которые он захватывает вместе с товарами. Для того, чтобы брать кубары и «пакостить» рыболовам, надо было самим действовать на судах. И берладники, действительно, были искусными мореходами.

    В скором времени подунайская вольница стала еще более активной на море.

    В восстании 1159, восстании горожан, смердов и берладников, связанном с именем и деятельностью Ивана Ростиславича Берладника, шеститысячный отряд берладников составлял вместе с половцами основную военную силу Берладника. Повидимому,

    во время этого восстания «вольница» берладников на своих лодьях выходит в море и захватывает Олешье. Лишь в 1160 г. берладники были изгнаны из Олешья, и то только после того, как против них был брошен спустившийся в «насадах» вниз по течению Днепра вплоть до Олешья многочисленный отряд киев­ских воевод Юрия Нестеровича и Якуна.

    Юрий (Гюрги) Нестерович и Якун разбили берладников, преследовали их по морю до Дичина (Дциня), где «избиша е и полон взяша». 1 Этот налет берладников на Олешье очень на­поминает черноморские походы казаков.

    Путь по рекам Подунавья в Черное море, а оттуда на Днепр не был забыт и позднее, в XIII в. И на сцену выступает все та же подунайская вольница, «подунайцы», галицкие «выгонцы».

    В 1223 г., когда княжеские рати двигались на юго-восток, к роковой Калке навстречу Джэбе и (Вубэде, «выгонци Галичькыя» спустились по Дунаю или Днестру, вышли в море, морем дошли до Днепра и поднялись по Днепру вплоть до порогов, где соединились с шедшими сухопутьем княжескими дружинами. Здесь, «у реки Хорътице на броду у протолчи», стала рать «выгонцев Галичькых».

    Сила эта была немалая — галицкие «выгонцы» подошли к Хортице на тысяче лодий. Во главе «выгонцев» стояли Юрий Дома-мирич и Держикрай Володиславич. Появление рати «галицких выгонцев» было неожиданностью для князей. Следовательно, это была вольница, рать «подунайцев», по своей инидиативе двинувшаяся навстречу княжеским дружинам земли Русской для боя с татарами. Не были воеводами галицкого князя Юрий До-мамирич и Держикрай Володиславич. Может быть, они сами были «выгонцами», а может быть и боярами, изгнанными из Галицкой земли Мстиславом Удалым и Даниилом Романовичем во время феодальных войн князей с боярами, войн, которыми так богата история Червоной Руси, и поэтому выступавшими под названием «выгонцев», — трудно сказать. Весьма возможно, что Юрий Домамирич и Держикрай Володиславич, как и некогда Иван Ростиславич, выступивший во главе движения берладни­ков и вошедший в историю с прозвищем Берладник, лишь воз­главили поход «подунайцев». Однако несомненно — они не были княжескими воеводами. Галицкие «выгонцы», повидимому, первыми столкнулись с татарами, «въидоша в море» с По­дунавья и Приднестровья (в летописи ошибочно, «приднеша по Днепру» вместо «Днестру»), и, подымаясь вверх по течению Днепра у порогов, галицкие «выгонцы» шли и правым и левым берегом Днепра. Их видели татары. Многочисленные русские лодьи, повидимому, заинтересовали и встревожили татар. До сих

    пор они видели лишь пешее и конное воинство, сражавшееся на суше. «Лодей тысяща» были для них неожиданностью. Вот почему к «протолчи» (отсюда начали «проталкиваться»), где на мелководье сосредоточился русский флот, они выслали разведку («пришли суть видеть олядий Рускых»).

    Для Даниила Романовича и других русских князей это были «невиданьная рати». Князья спорили о боевых качествах татар. Кто говорил, что татары — опытные стрелки из лука (это дей­ствительно так и было), другие же утверждали, что они — плохие воины, «пуще и Иоловець». Но галицкие «выгонцы» уже имели столкновение с татарами. Где оно произошло, каковы были последствия его для обеих сторон — неизвестно, но слова Юрия Домамирича, утверждавшего, что татары «ратницы суть и добрая вой», были, несомненно, обусловлены тем, что ему уже пришлось иметь дело с воинами Джэбе и Субэде.1

    Судя по количеству лодий (1000), в походе участвовало не менее 35—40 тыс. человек, а это свидетельствует о многочи­сленности русских «подунайцев», для которых не была безраз­личной участь земли Русской. Для нас также чрезвычайно важным является то обстоятельство, что свой грандиозный по­ход галицкие «выгонцы» предприняли морем, а это говорит о том, что, во-первых, морской путь Дунай — Днепр не только не был забыт в XIII в., но попрежнему был оживленной арте­рией, и, во-вторых, что «подунайцы» предпочитали лодью коню, т. е. о их мореходных традициях.

    Не был забыт на Руси и торговый путь через Черное море. Правда, в начале XIII в. морская торговля и, прежде всего, хле­бом, из Руси через Крым в Малую Азию оказалась в руках турок-сельджуков, но ненадолго. Ибн-ал-Асир под 1205 г. повествует, что при Хосрове-шахе «прекратилась.. . дорога из стран Рима, Руси и кипчаков, как сухопутная, так и морская».2

    Затем торговля возобновилась и шла уже через Синоп, находившийся с 1214 г. в руках турок-сельджуков. 3 Нашествие Джэбе и Субэде снова прервало торговлю русских по Черному морю. И на этот раз надолго.

    По свидетельству Ибн-ал-Асира, после битвы на Калке в 1223 г. «собрались многие из знатнейших купцов и богачей русских, унося с собой то, что у них было ценного, и двинулись

    в путь, чтобы на нескольких кораблях переправиться через море в страны мусульманские».i

    Правда, и после битвы на Калке, и даже после Батыева на­шествия, разорения Руси и установления татарского ига русские продолжали обитать в Крыму, о чем свидетельствует Ибн-Абд-аз-Захыр и Вильгельм де-Рубрук, а «цареградские» купцы со своими товарами проходили даже по разоренному и опусто­шенному Посемью, где стояли слободы Ахмата, 2 но это были уже только последние остатки былых связей Руси с северным и южным берегами Черного моря.

    Татарская кочевая стихия отрезала Русь от Черного моря, и потребовалось много времени и сил для того, чтобы Россия вырвала из рук «кочующих и разбойничающих татар» устья Дона, Днепра, Буга и Керченский пролив3 и распространила на эти земли свое «цивилизующее начало». 4

    Около 1175 г. русские на 72 судах совершают поход по Кас­пийскому морю, нападают на Ширван и вторгаются во владе­ния Ширван-шаха Ахситана. Русские на короткое время зани­мают Шемаху, а затем удаляются из Ширвана. 5

    Кем был предпринят этот поход — неизвестно, может быть, следует согласиться с А. Куником, который в своих примеча­ниях к сочинению Б. Дорна полагает, что поход на Ширван совершили бродники, русская вольница степной, юго-восточной и юго-западной окраины Руси или, вернее, русская вольница земель, прилегающих к Руси с юго-востока и юго-запада.6

    Интересно отметить тот факт, что мореходные традиции на юге Руси, вплоть до того времени, когда Русь погрязла в «кро­вавом болоте монгольского рабства» (К. Маркс), дольше всего держались у русской вольницы — берладников, галицких «вы-гонцев» и им подобных. Последними морскими походами (я не считаю плавания русских купцов по Черному и Каспийскому морям) перед тем, как татары надолго отрезали Русь «от устьев ее рек и морских побережий» (К. Маркс), были походы именно русской вольницы.

    Возобновилось же русское мореходство (опять-таки, если не считать отдельные поездки вроде плаваний за море гостей — су-рожан, путешествия Афанасия Никитина, митрополита Пимена

    и т. п.) на Черном, Азовском и Каспийском морях лишь со времен казацких походов, походов запорожских, донских, волжских, яицких и прочих казаков в XVI и, особенно, в XVII в., т. е. все той же русской (в широком смысле этого слова) вольницы.

    А это говорит о народности морского искусства у рус­ских, о народных корнях русского мореходства. Не слу­чайно, говоря о стремлении Петра к завоеванию выходов к морю и превращению России в морскую державу, К. Маркс указывал, что оно целиком соответствует «природным способ­ностям и стремлениям великой русской расы».J

    К этой характеристике К. Маркса вряд ли можно что-либо добавить.

    На этом мы заканчиваем за исчерпанием материала рас­смотрение русского мореходства на Черном, Азовском и Кас­пийском морях в период феодальной раздробленности до татар­ского нашествия и обращаемся к русскому мореходству той же поры на севере и северо-западе.

    Здесь, на севере и северо-западе Руси, начинателем и храни­телем мореходных традиций являлся Господин Великий Новго­род. С незапамятных времен Новгород был «окном в Европу» для русских земель. В IX в. новгородские «люди» положили начало северной части великого водного пути «из варяг в греки» и в том же IX в. прошли его полностью, соединив Ладогу с Киевом и устьем Днепра. Новгородские мореходы связали Балтийское море, «море Варяжское», «Бахр-эль-Ва-ранг» мусульманских писателей с Черным морем, «Русским морем» арабских, персидских и итальянских источников. По северным речным дорогам удалые новгородские молодцы про­бирались до «Дышючего моря», «Студеного моря», как назы­вали тогда Ледовитый океан.

    Северная Двина привела их в Европейскую часть Ледови­того океана, а текущая далеко за Камнем (Уралом) Обь вы­вела в Азиатскую его часть. Новгородские ушкуйники были предтечами мужественных мореходов Севера, русских поморов XV—XVII вв., смело бороздивших на своих судах воды неприветливых Белого и Баренцева морей, плававших на Кол­гуев и Новую Землю, Терский берег и Печенгу, Груманг (Шпицберген) и за Норд-кап, к берегам Финмаркена, за Варангер-Фиорд, тех славных и храбрых русских мореходов, ко­торые показывали путь и помогали Ченслеру и Баренцу.

    Новгородские мореходы то с товаром как купцы, то с мечом как воины плавали в Линданиссу в Чудской земле и в Сигтуну, в Або и Висби, в Данию и Любек.

    Расцвет морского искусства Новгорода был вызван не только перенесением центра тяжести русского мореходства с южных морей на северные, что было обусловлено отрывом Руси от них во времена татарского ига, но также и тем, что Новгород избежал участи многих русских городов и земель востока и юга. Татары до Новгорода не дошли и не разорили его, удовольствовавшись по необходимости тем, что «взяли число» и стали собирать дань. Поэтому Новгород имел воз­можность по-прежнему развивать свою торговлю.

    Но нас в данном случае интересует не этот период в исто­рии мореходства Господина Великого Новгорода, последовав­ший за Батыевым нашествием, который представляет, конечно, большой интерес, но должен быть предметом особого исследо­вания, а период, предшествовавший установлению на Руси татарского ига.

    К этому вопросу мы и перейдем.

    Середина XII в. характеризуется быстрым развитием тор­говли на Балтике. Это было то время, когда Новгород завязы­вает быстро растущие торговые сношения с Любеком, в Новго­роде возник двор немецких купцов и между новгородским и немецким купечеством установились определенные формы тор­говых сношений. Вторая половина XII в. была периодом раз­вития и расцвета торговли Новгорода с Готландом, куда захо­дили все корабли, шедшие из Новгорода и восточно-балтийских гаваней на запад. Возрастали торговые связи Новгорода и со шведской столицей Сигтуной.

    В отличие от XIII и XIV вв., когда новгородцы совершали почти все свои торговые сделки с заморскими купцами на месте, в Новгороде, и сама торговля по морю совершалась на иноземных судах, в XII в. новгородцы широко участвовали в заморской торговле, а корабли их встречались повсюду на морских путях Балтики так же часто, как и готландские, швед­ские, немецкие.

    Как это мы увидим далее, новгородские летописи сохранили нам упоминание о пребывании новгородцев в Дании (1130 и 1134 гг.) и на острове Готланде (1130, 1188 гг.). О тесных связях и регулярных сообщениях Новгорода с Готландом и и Сигтуной говорит наличие в них русского населения. В главном городе Готланде Висби стояла русская церковь (по некоторым данным — святого Николая, «покровителя всех пла­вающих и путешествующих»).

    В городе Гарда на Готланде на стенах церкви обнаружена фресковая живопись, выполненная русскими мастерами, что свидетельствует о наличии здесь русской церкви и, следова­тельно, русской колонии. Каменная русская церковь святого Николая и русская колония были и в Сигтуне.

    Обилие в Сигтуне находок СЛАВЯНСКОЙ керамики с волни­сто-линейным орнаментом, которую несомненно привозили русские не для торговли, а для пользования, говорит о много­численности русского населения в шведской столице. Русские постоянно жили в Линданиссе, т. е. Колывани, древнем чуд­ском (эстонском) городе на месте современного Таллина (Ре­веля). Линданисса, повидимому, попала и в наш народный сказочный эпос под названием города Леденца. Еще в начале XIII в. в Ревеле был «русский конец» (Вендефер), а папская булла 1234 г. говорит о многочисленности русских в Ревеле.:

    Понадобились десятки, даже сотни лет активной враждеб­ной деятельности немецкой Ганзы, датчан и шведов, а также ливонских рыцарей для того, чтобы вынудить новгородцев пре­кратить плавания за море и ожидать «заморских гостей», сидя по своим торговым дворам на берегах Волхова. Но для того, чтобы вырвать Балтийское море у новгородцев, враги Руси потратили много сил, средств и времени. Ожесточенная борьба ганзейских купцов, датчан и шведов с новгородскими купцами за господство на Балтийском море была обусловлена тем стра­хом, который внушали им новгородские мореходы. Морская мощь Новгорода была столь велика, что Ганза и Готланд, Сиг-туна и Або (не случайно носивший финское название Турку, происшедшее от занесенного сюда, в шхеры Западной Фин­ляндии, русского слова «торг») опасались, что не они будут ездить в Новгород, пожиная плоды своих побед и держа в руках торговлю новгородцев с Западом, а сами купцы Госпо­дина Великого Новгорода на своих судах будут «жаловать» к ним «гостить», отбивая у них прибыли и (прибирая к рукам мореходство и торговлю на Балтике. Победа далась «замор­ским купцам», «свеям», «доням» и «гътем» нелегко, и борьба растянулась больше, чем на столетие. До полной победы «свеев» и «немцев» новгородцы чувствовали себя на Балтике так же привольно, как ранее их южные сородичи на водах Черного моря.

    В руках Новгорода был весь северный отрезок великого водного пути «из варяг в греки», шедший по рекам и озерам Русской земли, а также весь путь по «морю Варяжскому». Центральной и южной частью пути «из варяг в греки» мы за­нимались в предыдущей главе, а сейчас нам предстоит остано­виться на северной его части.

    Отчалив от новгородских пристаней, русские суда спуска­лись вниз по течению Волхова. В 12—13 верстах от впадения

    Волхова в Ладожское озеро стояла Ладога (ныне Старая Ла­дога)—древнейший русский город на севере, важнейший пункт пути «из варяг в греки» и в давние времена центр политической жизни «Славии». Плыли бурным Ладожским озером (озером Нево) до истоков Невы, а затем, по Неве, выходили в Финский залив.

    Далее путь русских кораблей лежал на остров Коглин, где была стоянка русских лоцманов и, очевидно, находилось какое-то поселение. От Котлина поворачивали на юг, шли на запад, держась берега «Чудской земли». В Линданиссе (Колывани) останавливались и приготавливались к пути через море. Те, кто плыл к «гътем» или в Любек, продолжали идти вдоль берегов и, мимо острова Сарема, уходили на Готланд, в Висби, к оче­редной стоянке (если плыли в Любек) или конечной цели пути. Направлявшиеся в Швецию, в Сигтуну или в Данию из Колывани круто поворачивали на север, к берегам Финляндии у Порккала-Удд. Держась вдоль берега, шли на запад, к Або, и, оставив севернее Аландские острова, добирались до Сигтуны. Если Сигтуна не была конечной целью плавания, и нужно было плыть к «доням», то, держась шведского берега, добира­лись и до Дании.J

    О том, как плавали новгородцы по этому пути, как торго­вали они по «морю Варяжскому», как воевали они с «ворогом» на море и за морем, мы и попытаемся рассказать, расположив известия в хронологическом порядке.

    Первое известие о плавании новгородцев «за море» Новго­родская летопись сохранила нам под 1130 г. «В "се же лето, идущее из замория с Готъ, потопи лодии 7; и сами истопоша, и товар, а друзии вылезоша, нъ нази, а из Дони придоша сдорови».2 Следовательно, в 1130 г. новгородцы побывали и на Готланде и в Дании, откуда явились «сдорови».

    Дания была заинтересована в торговле с Новгородом, но отнюдь не хотела открывать новгородским «заморским» куп­цам, прибывающим на своих кораблях, свои гавани. Это было убыточно и опасно с точки зрения датчан, стремившихся обо­сноваться на Востоке, что вскоре они и сделали, захватив в на­чале XIII в. область Ревеля в земле эстов. Датчане опасались пускать в свои воды предприимчивых и искусных новгородских мореходов. Вот почему в 1134 г. «. .. рубоша Новгородць за морем в Дони» и «новгородцев порубиша за морем в Дони».* В том же году в Дании, вероятнее всего, в Шлезвиге новго­родские купцы подверглись аресту.2

    Вторично новгородские купцы были арестованы в 1157 г. В этом году датский король Свен IV, взяв Шлезвиг, захва­тил много русских торговых судов и пленил русских купцов, товары которых немедленно роздал своим воинам.3

    Полагаю, что не из одних столкновений такого рода со­стояли связи Новгорода с Данией. Обычный торг, деловые сношения, носившие нормальный характер, не находят отра­жения в летописи. Летописец фиксирует чрезвычайные собы­тия, выдающиеся явления, чем-то выделяющиеся, достойные быть зафиксированными. Обычные, ничем не примечательные, кончавшиеся благополучно плавания к «гътем» на Готланд, в Висби или Гарда не привлекали внимания летописца. Указа­ния на такого рода плавания напрасно искать в летописи, но наличие русских дворов в Висби и Гарда, готского двора в Новгороде, русских церквей, договоров и т. п. говорит о регулярных и постоянных связях Новгорода с Готландом. Лето­писец записал, как «истопи» свои «лодии» новгородцы, «идуще из заморил с Гот», ну а зачем было писать об обыденных, ничем не привлекающих внимания плаваниях на тот же Готланд, когда все в «доми придоша здорови»? То же самое следует сказать и о торговле с Данией и плаваниях новгород­цев к «доням».

    Только такая высокоразвитая торговля с Готландом и могла породить два русских поселка — колонии с церквами в городах Готланда; только ею можно объяснить наличие много­численных русских купцов в Дании, в Шлезвиге.

    Конечно, и «гьте» и «дони» делали все, от них зависящее, для того, чтобы заставить новгородцев отказаться от плаваний «за море» и ожидать «заморских» купцов у себя в Новгороде. Конечно, Швеция, Дания, Ганза и Ливонский орден соединен­ными усилиями добились своего, но не скоро и дорогой ценою. Именно к середине XII в. относится создание в Новгороде организации «купцов заморских», а это говорит за раз­витие заморской торговли. К этому же времени относится учреждение русских дворов «за морем» и иноземных в Новго­роде.

    Развитие заморской торговли и привело новгородцев в XII в. не только на Готланд, в Сигтуну и в Данию, но даже в Любек. Из жалованной грамоты императора Фридриха I городу Любеку мы узнаем, что среди купцов, приезжающих в Любек с востока, на первом месте стоят русские.

    «Butheni, Cothi, Normanni et ceterae gentes orientalis absque teloneo et absque hansa ad civitatem saepe dictajn (Любек) veniajit et libere recedant».*

    И тем не менее, несмотря на наличие нормальных взаимо­отношений между Данией и Новгородом, Готландом и Новго­родом, взаимоотношений, покоящихся на регулярных торговых связях, стремление изгнать новгородцев из Балтийского моря, вынудить их ограничиться лишь высылкой лоцманов на остров Котлин для помощи иноземным судам, стремление, подкреплен­ное силой оружия держав, превосходящих своим могуществом одинокий Новгород, было столь сильно, что плавания новго­родцев, во всяком случае, в западные воды Балтийского моря прекращаются.

    Уже во второй половине XII в. прекратились плавания новгородцев в Данию. Вскоре произошло «размирье» и с Гот­ландом. Как это мы увидим дальше, это «размирье» было обусловлено походом новгородцев и карел на Сигтуну в 1187 г., в результате чего шведская столица и крупнейшая гавань была взята и разорена до основания. Прошло всего-навсего несколько месяцев, и шведы отомстили за разгром своей сто­лицы.

    В 1188 г. «... рубоша Новгородьце Варязи, на Гътех Немьце, в Хоружьку и в Новотьржьце; а на весну не пустиша из Новагорода своих ни одиного мужа за море, ни съла въдаша

    Варягом; нъ пустиша я без мира». ' Это был полный разрыв. И, вполне понятен гнев новгородцев. Но от разрыва отношений, видимо, Готланд страдал больше, чем Новгород. Готланд не хотел видеть у себя русские корабли, но очень нуждался в рус­ских товарах и в купцах, везущих эти товары. Новгородцы же ответили на нападение на своих товарищей разрывом всяких отношений между Новгородом и Готландом.

    Вот почему ищут мира «гъте», а не новгородцы. И удается им добиться «милости» Новгорода лишь в 1195 г., когда князь Ярослав Владимирович с посадником Мирошкою и тысяцким Яковом заключают мирный договор «с всеми немьцкыми сыны, с Готы и с всемь латиньскимь языкомь» о торговле и «хожде­нии» «без пакости».2 Но и наличие договора не означало еще окончания распри. Весной 1201 г., как сообщает Новгородская первая летопись по Синодальному Харатейному списку, «ва-рягы (так в те времена еще называли жителей Готланда, тогда как обитателей материковой Швеции уже давно называли «свей». — В. М.) пустиша без мира за море», только «на осень придоша Варязи горою на мир, и даша им мир на всей воли своей». 3

    Так как неизвестно, являлся ли договор 1195 г. (датировка, как мы видели, условная) действительно договором, формально принятым и Новгородом и «всемь латиньскымь языкомь» (нет указаний ни на целование креста, ни на печати), то воз­можно, что лишь при заключении мира в 1201 г. «на всей воли» новгородский договор Ярослава Владимировича и посад­ника Мирошки «с всеми немьцкыми сыны и с Готы» получил характер официального договора. 4

    Восторжествовали «воля» и «правда» новгородские. Но уже в этом договоре речь идет больше о торговле иноземных куп­цов в Новгороде, чем об активной торговле новгородских «заморских гостей» на острове Готланде или на материке «латиньских языков». В этой связи получают должное освещение и кровавая, предательская расправа с новгородцами в 1188 г., и сам договор, отражающий стремление «гътов» и «немцев» сохранить свои позиции в Новгороде, но подорвать новгородское мореходство. Почему им это начинает удаваться, вполне понятно. Не надо забывать, что Новгород был один, а на Русской

    уже «сеялась и росла усобица, погибало добро Дажбожьих внуков». Феодальная раздробленность ослабила Русь, как политический организм, и сделала ее врагов более дерзкими и настойчивыми.

    Как мы уже указывали выше, плавания новгородцев че ограничивались южной и западной частью Балтийского моря, но охватывали северную и северо-западную его часть. Здесь лежали земли еми (тавастов) и суми (суоми) — финских племен, давших начало суоми-финнам. Земли еми, наиболее многочисленного финского племени, давно находились в орбите влияния Новгорода и уже в самом начале XII в. (по А. А. Шахматову не позже 1113 г., когда составлено знамени­тое «Введение» к «Повести временных лет», где среди под­властных Руси племен упоминается ямь, т. е. емь) платят дань Новгороду «скорой» («Устав» Святослава Ольговича 1137г.).1 Об этом же говорят «Хроника Эрика», («Erikskronikan»), Якоб Циглер, «Рифмованная Хроника Финляндии» и «Chronicon Finlandiae», повествующие о том, что земля еми от Кюмени и до Хельсинки и севернее ранее входила в состав Руси и здесь господствовала «греческая вера».2 Этим, а равно мощным культурным влиянием русских на емь и сумь объясняется нали­чие в финском языке слов, заимствованных из русского языка и свидетельствующих о том, что с христианством, письменностью, торговлей финнов познакомили русские («aprakka» — оброк, дань, «raamattu» — библия, книга, грамота, «risti» — крест, «pappi» — поп, священник, «Турку» (Або) —- торг, и др.).

    Зависимость еми от Новгорода носила специфический харак­тер. Ни крепостей, ни городов, ни поселков русских в земле еми не было. Новгородцы не навязывали еми (как, впрочем, и дру­гим народам севера) ни своих порядков, ни своих обычаев, ни законов, ни религии. Распространение русского влияния в земле еми было обусловлено преимуществами Новгорода — его значе­нием в экономической, политической и культурной жизни северо-запада, его местом среди земель, прилегающих к Финскому за­ливу, его более высокой организацией народного хозяйства, со­циальных отношений, государственного устройства, его более высокой культурой. Не оказывая давления на емь и не опираясь на грубое насилие, а следовательно, слабо пустив корни в почву

    края тавастов, так как в те далекие времена чаще всего только сила меча феодала и организованного им государства определяла его влияние и прочность владычества в землях с инородным и иноязычным населением, для сохранения своего положения на севере от Финского залива Новгород должен был прибегать к другим средствам.

    Одним из таких средств укрепления и распространения рус­ского влияния было включение патриархально-родовой вер­хушки еми в состав новгородского боярства (Семен Емин). На эту обрусевавшую и обрусевшую племенную знать и опирался в краю «хладных скал и озер» Господин Великий Новгород. Здесь торговали новгородские купцы, здесь в земле суми был основан Турку, город-торжище, сюда плыли новгородские суда и ходили по дань новгородские «мужи».

    Еще дальше на северо-запад лежала Швеция. Сюда, в Сигтуну, ходили новгородские суда и постоянно жило немало рус­ских. По водам «моря Варяжского» в стародавние времена уста­новился торг со «свеями». На этих же водах имели место пер­вые вооруженные столкновения между шведами, начавшими в XII в. «крестовый поход» на Восток, в земли суми, еми и на Русь, и новгородцами и их союзниками-карелами. В 1142 г. «приходи Свънской князь с епископом в 60 шнек на гость, иже из Заморья шли в 3 лодьях; и бишася, не успеша ничтоже, и отлучиша их 3 лодье, избиша их полутораста».*

    Бой произошел где-то в Финском заливе, недалеко от Нов­города. Это было началом наступления шведов на Восток. В пользу того, что это был не простой налет шведских пиратов на купеческий караван, говорит и многочисленность шведского флота, и участие в походе князя (по некоторым данным, сына ко­роля Сверкераярла Иоанна) и епископа. Это был первый, «кре­стовый поход» шведов на северный берег Финского залива. Поход не был удачен. Во всяком случае закрепиться на берегу шведам не удалось. Это произошло потому, что на пути шведов стала могучая сила. Силой этой был Новгород. Булла папы Александра III от 9 сентября 1171 г. сообщает, что на область в стране суоми («финнов» собственно), на юго-западе Финлян­дии, где только что обосновались шведы, сразу же, начиная с 60-х г. XII в. постоянно совершают нападения какие-то враже­ские войска. - Нападения эти носят не грабительский, а поли­тический характер и ставят своей целью изгнать шведов из Финляндии и освободить сумь от шведского владычества. По­ходы эти совершались морем, так как даже емь общалась

    с сумью морем. Хотя они и соседили на суше, но их разделяла полоса труднопроходимых лесов.

    Совершенно очевидно, что походы эти предпринимали нов­городцы (эсты и емь отпадают: — у них на это нехватило бы ни сил, ни, главное, организованности) и предпринимали по­тому, что шведы угрожали новгородскому влиянию в земле еми и закреплялись на важнейшем морском пути, связывающем Новгород с Сигтуной и Готландом. Этот второй фактор даже, повидимому, играл большую роль, чем первый.

    Новгородцы избрали правильную тактику. Защищаясь от агрессоров — шведов, они, вместо обороны, сами перешли в на­ступление. Шведы укреплялись на юго-западе Финляндии, вторгаясь в землю суоми. Но они, угрожая давним данникам Новгорода — еми, готовились двинуться дальше на восток и вы­рвать тавастов из-под влияния Новгорода. В ответ на это Нов­город стремится подчинить себе сумь, распространить свое вла­дычество на земли, подвластные с недавнего времени шведам, и изгнать последних из Финляндии. Шведы пытаются перере­зать важнейший торговый путь, связывающий Новгород, — это «окно в Европу» Руси периода феодальной раздробленности, — с Готландом, Данией, Любеком, Сигтуной, стать на дороге русским купцам, плывущим вдоль юго-западного побережья Финляндии. В ответ новгородцы сами вторгаются в пределы захватываемых шведами земель суми.

    Обращает на себя внимание то чрезвычайно характерное обстоятельство, что далеко не все эпизоды этой борьбы, упоми­наемые в зарубежных источниках или известные нам по более поздним источникам, вспоминающим о них как о чем-то хорошо всем известном, попали на страницы новгородских летописей, и полагаем, что это было обусловлено не только сознательным от­ношением летописца к этим эпизодам, но и тем, что летопись, очевидно, отмечала лишь те походы, которые предпринимались новгородскими властями. Если же походы, предпринимались частными лицами и, может быть, при этом даже не из Нов­города, а из «пригородов» или Карелии, то они считались своего рода «частными предприятиями» и в летопись не попадали.

    В свое время, касаясь русских походов на Восток, на Кас­пий, мы уже отмечали поразительное игнорирование летописью этих походов, что может быть объяснено невозможностью для летописца уследить за различного рода военными предприя­тиями, если они не исходили непосредственно от князя и не за­тевались в княжеских гридницах. Нам известны такого же рода походы и на Черное море в тех же X—XI вв.

    Если мы учтем все указанное, то не будет затруднительным объяснить, почему начало борьбы новгородцев и их союзников на северном побережье Финского залива с захватчиками — шве-

    дами нашло отражение в шведских и замалчивается в русских источниках.

    Но замалчивается лишь до поры до времени. В 1164 г. шведы предприняли поход на Ладогу, каменный город-кре­пость, охранявший рубежи земли Русской на северо-западе. В этом году «Придоша свье под Ладогу, и пожьгоша ладожане хоромы своя, а сами затворившася в граде с посадникомь с Не­жатою, а по князя послаша и по Новгородце. Они же приступиша под город в суботу, и не успеша ничтоже к граду, нъ болыню рану въсприяшя; и отступиша в реку Воронай. Пятый же день приспе князь Святослав с Новгородьци и с по­садником Захариею, и наворотиша на ня, в месяце майя в 28, на святого Еламия, в четвьрк, в час 5 дни; и победита я Бо-жиею помощью, овы исекоша, а иные изимаша: пришли бо бяху в полушестадьсят шнек, изьмаша 43 шнек; а мало их убежаша, и ти езвьни».1

    Поход 1164 г. не ставил своей целью завоевание Руси,— с такими силами даже в одной Ладоге невозможно было прочно укрепиться. Это была борьба двух аванпостов — Руси и Шве­ции. Поход со стороны шведов носил морской характер; рус­ские давали им бой на суше; сперва у стен Ладоги, отбросив их, повидимому, во время вылазки и вынудив отойти к р. Во­роньей между Сясью и Пашой, а затем и у Вороньей, где шведы были разгромлены новгородскими войсками князя Свято­слава Ростиславича и посадника Захарии.

    В 1178 г. последовал морской поход союзников и подданных Новгорода карел на шведские владения в Финляндии. «Фраг­мент Пальмшёльда» и «Хроника епископов Финляндии» Юстена сообщают о походе куронов на шведские владения в Финляндии и о захвате ими епископа Финляндии Рудольфа.2 Полагают, что поход этот не был налетом пиратов, какими счи­тали куронов (куров), а серьезным и сложным военным пред­приятием, требовавшим значительных сил, и морских, и сухо­путных. Поход был предпринят морем и направлен на резиден­цию епископа и центр шведских владений в Финляндии той поры — Ноуси. Цели, которые преследовал поход, носили, не­сомненно, политический характер. Свидетельством этого является захват, увоз, а впоследствии и умерщвление епископа.

    Таков был поход 1178 г. Но почему источники приписы­вают его куронам, обитавшим в южной части Курляндского полуострова и абсолютно не связанным с Финляндией и нисколько не заинтересованным в событиях на северном побе­режье Финского залива? Еще Г. Рейн указал, что в средневе­ковых источниках куронов часто путают с карелами. Так напр, куроны выступают не только под названием «curones, choriones, chariones, coeri», но и «kyri, curi», а карелы именуются не только «sarjali, coreli», но и точно так же, как и куроны, «kurii, Jtyri, Tcuri».

    В той же хронике, в другом месте, прямо говорится о сов­местной борьбе русских и куронов со шведами в 1250 г., что явно невозможно, если в куронах усматривать куронов (куров) Прибалтики, завоеванной уже давно Ливонским орденом, и легко может быть объяснимо, если в куронах видеть карел.

    Таким образом, куроны, совершившие морской поход на шведские владения в Финляндии в 1178 г.,—это карелы, вас­салы и союзники Новгорода и враги шведов. Именно им, много­численному и сильному народу, а отнюдь не куронам, был под силу большой морской поход против шведов, носивший чисто военный, политический характер.

    Но наиболее крупным военно-морским предприятием Нов­города был поход 1187 г., результатом которого явилось взятие и разрушение Сигтуны. О значении этого крупнейшего торго­вого порта и политического центра Швеции в новгородской торговле мы уже в свое время писали. Город, стоявший на старой знакомой морской дороге, город с многочисленным рус­ским населением, хорошо известный новгородцам центр эконо­мической и политической жизни Швеции, Сигтуна очутился под ударом новгородцев.

    Поход на Сигтуну был нелегким предприятием. Большой и прекрасно укрепленный высокими стенами и замками-форпо­стами, а также естественными препятствиями — болотом и ска­лами, город лежал на самой отдаленной от моря точке побе­режья озера Мелар, в 30 км от берега моря. Дойти до Сигтуны можно было только хорошо зная фарватер, а взять город — только обладая сильным флотом и многочисленным войском.

    Предпринять и успешно закончить такой поход мог только отважный и сильный народ мореходов. Русские источники ни­чего не говорят о сигтунском походе. Все известия о походе на Сигтуну находятся только в шведских источниках и собраны в «Scjriptore= reruni Suecicarum». '

    Все они говорят в различных вариантах о взятии в 1187 г. язычниками Сигтуны и о разрушении (сожжении) города. Одно­временно упоминается о том, что «ими же» («язычниками»)

    убит в Альмарстеке (Альмаруме, Альмариуме) епископ Упсальский Иоанн, а в одном месте мы встречаем известие, что «тогда же построен город Стокгольм» (очевидно, вместо разру­шенной Сигтуны)- В хронике Эрика (XIV в.) рассказы­вается, что нападавшие «плыли от моря и вверх в Мелар» и «очень часто совершали здесь грабежи». И вот «однажды у них появилось такое желание, что они сожгли Сигтуну и жгли все настолько до основания, что этот город еще не поднялся». Хроника Эрика, использовавшая народные предания о сиг-туиском походе, дожившие не только до времен ее составления (1320—1330 гг.), но и позднее, знает и национальность напа­давших. Это были карелы.

    Хроника Эрика Олая (середина XV в.) называет участни­ками похода на Сигтуну русских и карел.

    Участие русских в походах на Сигтуну косвенно подтвер­ждается рядом других источников и свидетельств. Так, уже упоминаемая нами выше хроника Эрика начала XIV в., говоря о том, что карелы нападали на Сигтуну и что после похода Биргер построил Стокгольм для того, чтобы не пускать в озеро Ме­лар карелов, в то же время отмечает, что разрушение Сигтуны «обрадовало землю Карел и Руссов». Конечно, это указание хроники Эрика может быть понято, исходя из естественного от­ношения Руси, Новгорода к удачному походу его вассалов — карел на Сигтуну, откуда, вероятно, исходила инициатива швед­ского наступления на восток, в земли суми и еми, угрожавшего и Новгороду, причем сам факт того, что «Руссы» радовались удаче похода, не означает еще необходимого признания активной роли русских в морском предприятии карел.

    И тем не менее мы можем утверждать, что поход «язычни­ков» в 1187 г. на Сигтуну был походом, предпринятым одновре­менно и русскими и карелами.

    Вряд ли следует отвергать предположение, что если народ­ные предания, отразившиеся в хрониках, точно указывают на национальную принадлежность нападавших на Сигтуну «язычников», то это еще не означает, что участниками похода 1187г. были только карелы.

    Морские походы карел на Готланд и Швецию в XII в. под­тверждаются находкой в Карелии специфической фибулы XII в. с рунической надписью и именами, встречающимися только на Готланде, а так же указанием хроники Эрика на частые набеги карел на Швецию. Но это все были набеги, ставившие своей целью захват добычи и не больше. Постоянных и регулярных связей, в частности, торговых сношений между землей карел и Швецией не было, а между тем только такие прочные и систе­матические сношения приводят к тому, что обе стороны (или одна из сторон) хорошо узнают друг друга и, прежде всего,

    пути, по которым приходится общаться. Регулярно плававшие в Сигтуну и постоянно в ней жившие русские хорошо знали до­рогу по морю и озеру Мелар, в глубине шхер которого лежала Сигтуна. Только хорошо зная фарватер и изрезанное фиор­дами побережье озера Мелар, можно было не только дойти до Сигтуны, но и скрывать свои суда в засаде среди береговых скал, о чем повествует хроника Эрика Олая. Так как карелы на Сигтуну до 1187 г. не нападали и никакой заморской торговли не вели, то естественно, что привести карел в Сигтуну могли только русские мореходы — новгородцы, а это, в свою очередь, предполагает их наличие (и не обязательно только в качестве лоцманов) в том флоте «paganis» (язычников), который на­пал на Сигтуну. Именно они, славные и опытные мореходы, хорошо знавшие Сигтуну и фарватер озера Мелар, на берегу которого она лежала, оставившие здесь следы своего пребыва­ния в названиях прибрежных пунктов озера Мелар (бухта Rus-seviken и мыс Ryssenudden), на своих судах прибыли к Сигтуне и привели с собой карельские суда.

    Подтверждением активного участия русских в походе на Сигтуну являются и знаменитые врата Новгородской Софии. Уже в конце XV в. в Швеции, когда народные предания стали связывать разрушение Сигтуны с русскими, возникло и распро­странилось отражавшее действительное историческое событие предание об увозе русскими городских врат.

    В Новгородской святой Софии действительно стоят врата, изготовленные в 50-х г. XII в. в Магдебурге. Эти врата оши­бочно названы «Корсунскими», хотя они и изготовлены на За­паде, тогда как врата византийской работы, подлинно «корсун-ские», почему-то носят название «Сигтунских».1 Врата не могли быть куплены новгородцами, так как скульптуры их не соот­ветствуют понятиям православного духовенства, да и сами ка­толики не стали бы их продавать. При перевозке были утра­чены части и нарушен замысел скульптора. На месте, в Нов­городе, утраченные части были заменены. Это еще раз говорит за то, что врата попали в Новгород в качестве военной добычи. Кроме Сигтуны из крупных городов новогородцы в XII— XIII—XIV вв. брали с боя Дерпт (Тарту) и Або (Турку), но с этими городами никаких преданий, увязывающих поход русских с захватом городских врат, не связано. Кроме того, в самих т. н. «Корсунских» вратах не трудно установить отпе­чаток шведского искусства и даже более того, следы культа Сиг-фрида, особенно почитаемого в Сигтуне. Все это говорит за достоверность шведского предания об увозе русскими городских врат Сигтуны.*

    Если бы поход 1187 г. был совершен только карелами, врата Сигтуны не стояли бы в Новгородской Софии. Итак, поход 1187 г. на Сигтуну был совместным походом русских и карел — вассалов Новгорода.

    Результатом похода на Сигтуну и разрушения города были описанные нами уже выше события 1188 г. Когда «.. .рубоша Новгородьце Варязи, на Гътех Немьце, в Хоружьку и в Новотържце; а на весну не пустиша из Новагорода своих одиного муж за море, ни съла въдаше Варягом, нъ пустиша я без мира».

    Ответом на разрушение Сигтуны было нападение «варягов» (жителей Готланда) на русских на Готланде. То же самое про­изошло и в Швеции, так как «Новоторжец» новгородской лето­писи не что иное, как Fykoping, а «Хоружек» — Thorshalla — га­вань в Швеции. «Новоторжец» — это буквальный перевод швед­ского JSTykoping, а «Хоружек» — искаженное Thorshalla.

    Вполне понятно, почему ответом шведов на сигтунский по­ход были репрессии по отношению к русским купцам. Шведы' знали, что поход предпринимал Новгород, и считали ответствен­ными за военные предприятия Новгорода мирных новгородских купцов. «Розмирье» Новгорода с Готландом привело к тому, что путь на 'Готланд был закрыт. Тогда, повидимому, новго­родцы нашли прямой путь на Любек и в другие порты южного и западного берега Балтийского моря. Это предположение кажется тем более обоснованным, что иначе нам трудно понять уступчивость Готланда, принявшего все условия Новгорода и заключившего мир «на всей воли» новгородцев. Новгород сумел найти путь к Любеку и другим портам Балтики в обход Гот­ланду, что не могло не ударить по готландским купцам.

    Борьба со шведами продолжалась и после сигтунского по­хода. В 1190 г. «избиша Псковичи Чюдь поморскую, 7 шнек».2 Мы не знаем, о какой «чюди» идет речь, но, несомненно, бились псковичи с нею не на суше, а на воде. Новгородская I летопись сообщает: «пришли бо бяху . .. оболочилися около порога в озеро, и удариша на не Пльсковици и не упустиши ни мужь, а шнеке привезоша Пльскову в город». 3

    Уже в те времена Псков стал на охране Руси с запада так же, как Новгород оборонял ее с северо-запада.

    В 1198 г. новгородцы совершают опустошительный поход на шведские владения в Финляндии, тянувшиеся узкой ленточкой вдоль берегов земли суми. Сведения об этом походе сохранила хроника Юстена и фрагмент Пальмшёльда. Они сообщают, что никаких дел от третьего епископа Финляндии Фольквина не сохранилось, так как все погибло во время опустошения, произ­веденного русскими, в день Пятидесятницы взявшими и разру­шившими Або.* Новгородцы морем дошли до района Або, высадились на побережье и, огнем и мечом пройдя вдоль берега, так основательно разгромили шведские колонии, что понадоби­лись десятки лет для того, чтобы восстановить во всей ее преж­ней силе власть шведов и возродить в земле суми христианство. Булла папы Иннокентия III от 30 октября 1209 г. рисует нам картину жалкого существования разоренных шведских владений в Финляндии и угасания христианства.

    На этом заканчиваются морские походы новгородцев на шве­дов в Финляндию и Швецию. Как правило эти походы пред­принимались только частью новгородского общества, исходили из каких-то пунктов необъятной земли Новгорода, частью, по-видимому, носили стихийный народный характер и не заслужи­вали внимания с точки зрения официального летописца, а по­сему и не попали на страницы летописи. Походы эти порою даже не были, по-видимому, известны во всех своих деталях в Новгороде. Во всяком случае официальные власти Новгорода их не предпринимали.

    Почему после 1198 г. затихает борьба новгородцев со шве­дами?

    По-видимому, прекращение русского наступления на Финлян­дию после успешного похода 1198 г. находит объяснение в том, что удары против шведов со стороны Новгорода и карел часто не направлялись каким-либо одним организующим центром. Когда шведы в Финляндии переходили в наступление, усили­вался и отпор со стороны русских и карел. Когда же шведы были разбиты и надолго перестали быть серьезной силой — ослабел и отпор со стороны русских и карел. Изгнать шведов из Финляндии могли лишь власти самого Господина Великого Новгорода, но они редко занимались делами суми и еми и, кроме того, в начале XIII в. все их внимание было поглощено усобицами и борьбой с Ливонскими рыцарями. Вот что дало возможность шведам обосноваться в старинных русских землях в Финляндии.

    XIII в. в русской истории — этот период, когда Русь «рас­падалась на уделы, делилась и подразделялась... была разди­раема феодальными войнами и теряла целые области вследствие

    интервенции соседних народов».J Феодальная раздробленность ослабляла позиции Руси и на северо-западе. Не случайно именно в это время автор «Слова о полку Игореве», как бы предвидя то страшное бедствие, о котором будет говорить «Слово о погибеле Русской земли», тщетно призывал князей русских к объединению.

    К. Маркс замечает, говоря о «Слове о полку Игореве»: «Смысл поэмы — призыв русских князей к единению как раз перед нашествием монголов». 2

    Русь потеряла Тмутаракань и Лукоморье, теряла она и землю еми, северное побережье Финского залива, на которое ра­нее распространялось новгородское влияние. Причину того, что шведская колония смогла уцелеть, следует искать именно в фео­дальном раздроблении Русской земли, в княжеских «которах», в феодальных войнах, в которые втянули и Господин Великий Новгород. И невольно хочется провести аналогию между той обстановкой, которая сложилась на берегах Финского залива и у входа в Ботнический залив, и той, которая была характерна для Восточной Прибалтики и была определена К. Марксом одной фразой: «Если бы эти племена были единодушны, то христианско-германская скотская культура была бы вышвырнута вон».3

    Мы попытались проследить историю русского мореходства на Черном, Каспийском и Балтийском морях в период феодаль­ной раздробленности до установления татарского ига. Теперь нам предстоит остановиться на проблеме освоения русскими мореходами северных морей и, в первую очередь, Белого моря.

    Задача предстоит трудная, так как в источниках Белое море предстает как уже давно и прочно освоенное суровыми и пред­приимчивыми русскими людьми, но когда начался этот процесс освоения, когда впервые русские суда были спущены на воды Белого моря, кто были те русские, которые первыми не побоя­лись холодной беломорской волны, когда и откуда они пришли сюда, к берегам Студеного моря, — все эти вопросы, к сожале­нию, не освещены в письменных источниках. Приходится поль­зоваться всякого рода косвенными данными и, идя вспять от XIV или, в лучшем случае, от XIII в., попытаться восстановить позабытую картину русского севера XI—XII вв., т. е. тех времен, когда север Восточной Европы заселялся и осваивался русскими людьми, становился подлинно русским.

    Русского человека на далекий север к берегам Белого моря, на далекие Печору и Тре, в землю Югорскую привело то же самое стремление к освоению богатых пушным зверем и рыбой, птицей и морским зверем лесов, рек и морей, та же самая жажда промысловой деятельности, та же самая, характерная для рус­ских людей, предприимчивость, которая привела правнуков бело­морских поморов казаков-землепроходцев XVI—XVII вв. на Камчатку и Колыму, на берега Иртыша и Амура, к Охотскому и Берингову морям.

    «Неродимая землица» северных и восточных окраин нов­городских пятин вынуждала новгородцев стремиться к рекам, изобилующим рыбой, к лесам, где пушной зверь не редкость, а постоянный обитатель, к морям, богатым и рыбой и морским зверем. Всем этим были богаты далекие «земли» новгородские, «волости», лежащие на крайнем севере, земли подлинных и по­тенциальных данников Новгорода, малочисленных и слабых северных народов: лбпи (саамов), чуди заволоцкой (коми-зы­рян), югры (хантов и маньси, остяков и вогулов), самояди (ненцев). Сюда на Север шли простые люди, «меншие», спа­саясь от эксплоатации бояр; стремилось и боярство для того, чтобы начать эксплоатацию русского и нерусского населения Поморья, Подвинья, Приуралья.

    «Повесть временных лет» под 1096 г. помешает замечатель­ный рассказ новгородца Гюряты Роговича: «яко послах отрок свой в Печеру, люди, иже суть дань дающе Новугороду; и при-шедшю отроку моему к ним, а оттуду иде в Югру, Югра же людье есть язык нем, и соседять с самоядью на полунощных странах. Югра же рекоша отроку моему: „диаьно мы находи-хом чюдо, егоже несмы слышали преже сих лет, се же третьее лето поча быти; суть горы заидуче в луку моря, имже высота ако до небесе, и в горах тех кличь велик и говор, и секуть гору, хотяще высечися: и в горе той просечено оконце мало, и туде молвять, и есть не разумети языку их, но кажють на железо, и помавають рукою, просяще железа и аще кто дасть им ножь ли, ли секиру, и они дають скорою противу. Есть же путь до гор тех непроходим пропастьми, снегом и лесом, тем же не1 доходим их всегда; есть же и подаль на полунощии"». '

    В рассказе Гюряты Роговича мы находим указание и на народы, населяющие страны «полунощные», и на немую мено­вую торговлю, и на пределы новгородских владений.

    Печора, Югра, горы до Лукоморья (в которых не трудно усмотреть Уральские горы, или, по-новгородски «Камень»), а быть может и Обь — таковы географические познания новгородцев конца XI в.1 Это первое засвидетельствованное источ­никами указание на то, что новгородцам в XI в. были известны не только страны, но и моря «полунощные».

    Богатый пушниной Север манил к себе предприимчивого нов­городца. В родных краях, где были только «лоскуты орамой земли», жилось трудно. Север был суров, но о его богатствах давно уже ходили легенды. Новгородцы передавали из уст в уста старинное предание, пришедшее из далеких северных зе­мель, о том, как старики, ходившие за Югру и Самоядь, расска­зывали, что видели в странах «полунощных» удивительные чу­деса — с неба спускается туча, из нее падают маленькие белки, растут и, выросши, разбегаются по земле. Спускается еще и другая туча, откуда падают маленькие олени и тоже, выросши, расходятся по земле.

    Рассказ этот в летописи помещен под 1114 г., но ссылка на стариков, ездивших в Югру и Самоядь, свидетельствует о том, что путь на Север новгородцы проложили давно, задолго до XII в.2 Во всяком случае он был хорошо известен уже давным-давно ладожанам, жителям Ладоги (ныне Старой Ладоги), этого русского форпоста на северо-западе и севере, средостения мно­гих путей, на авторитет которых и ссылается летописец, приводя свой рассказ о пушном Эльдорадо на далеком Севере, в землях югры и самояди.

    «... Сему же ми есть послух посадник Павел Ладожкый и вси ладожане».

    На далекий, суровый и холодный негостеприимный Север уходившие со своих «неродимых» земель предприимчивые нов­городцы проникали разными путями. Шли Свирью на Онеж­ское озеро, и далее, через реку Водлу, на Онегу, а оттуда прямо к морю или через реку Емцу на Северную Двину. Шли и через реку Вытегру к озеру Лаче, а оттуда речками и волоками попадали в море или на Двину. Уходили к морю и через север­ный берег Онежского озера на реку Выг, Суму и Нюхчу прямо к берегам Онежской губы. Шли от Корелы в «дикую лопь», а оттуда через Карелию к Белому морю.

    Шли в дремучую северную тайгу, в тундру, в край зимней ночи и летнего дня, к берегам Студеного моря, шли за рыбой и мехами, морским зверем и солью.

    Из каких социальных слоев выходили и что представляли собой эти первые русские поселенцы на Севере? Среди новго­родцев, осваивавших Север, были и боярские холопы, и монахи, и свободные поселенцы — крестьяне. Именно эти последние, охотники, рыбаки, зверобои, солевары, «складывавшиеся»

    в   «дружины»,    осваивавшие    своим    трудом    землю   и   воды Севера,  положили начало смелым  и стойким  поморам.

    Когда же русские обосновались на берегах Северной Двины и Белого моря? Имеются в виду не походы и поездки торго­вых людей, не сборы дани, а именно постоянные поселения русских промысловых людей.

    Невидимому, появление постоянных поселений русских по­моров-промысловиков относится к тому же XI в., точнее ко времени не позже XI в., что и рассказы Гюряты Роговича и поездки новгородских «мужей старых» «за Югру и Самоедь», в «полунощные страны».

    Устав новгородского князя Святослава Ольговича 1137 г. упоминает Иван-погост, который со временем вошел в состав Холмогоров под названием Ивановского посада. Устав 1137 г. упоминает также расположенные у Холмогор Пинегу, Кегрелу, Ракулу, Емцу (устье), Вагу (устье).1 Таким образом Холмо-горы и их окрестности явились древнейшим новгородским по­селением на Двине, в Поморье. Сами Холмогоры выросли на месте древнего «чудского» поселения, поселения коми, о кото­ром говорят скандинавские саги начала XI в.2

    Топонимика этого края древних биармийцев в районе Хол­могор (Ухт-остров, Наль-остров, Кур-остров) говорит о том, что, как и везде на Севере, русские поселенцы мирно селились рядом с аборигенами, передавая им свою более высокую куль­туру; и либо подвергали их своему культурному влиянию, либо вовсе растворяли их в своей этнической среде. Поэтому трудно сказать, когда кончается мореходство зверобоев Севера, покло­нявшихся Иомале (Юмале), о чем говорит норвежец Отер, информатор англо-саксонского короля Альфреда Великого, сага о Торрере Собаке и другие исландские саги, так красочно поветствующие о сказочно-богатой Биармии, и когда начи­нается мореходство русских — христиан. Повидимому, одно вырастало из другого и покрывало собой это первое, древней­шее, архаичное и примитивное.

    Так шел на Север русский люд из земель новгородских. Но существовал и другой путь, по которому русские люди прони­кали на Север. Речь идет о колонизационном потоке, устрем­лявшемся на Север из междуречья Волги и Оки, из земель Владимиро-Суздальских и Белозерских. Уже в самом начале XIII в., а быть может, и несколько ранее, на Севере по­являются владения великих князей Владимирских. Из грамоты

    великого князя Андрея Александровича известно, что великий князь посылал «на море» свои «ватаги» для поимки ловчих птиц, «ходил» «на Терскую сторону». По аналогии с грамотой Ивана Калиты, можно предположить, что речь идет о «Печор­ской стороне» и «Зимнем береге» Белого моря, где исстари стояли ловческие заимки князей северо-восточной Руси.

    Андрей Александрович указывает, что это право на «места» на далеком Севере «пошло при моем отце и при моем брате».1

    Грамота Андрея Александровича (1294—1304гг.) является ценнейшим источником, свидетельствующим о том, что русская колонизация Севера имела своим исходным пунктом не только Новгород, но и Суздальскую землю.

    Различное происхождение русского населения Подвинья и Поморья нашло отражение в северо-русских диалектах. Цокаю­щие говоры русского Севера — остатки речи новгородцев, коло­низовавших край, а нецокающие говоры, распространенные по Шексне, в Белозерье и на Онеге, являются рудиментами речи русских поселенцев, переселившихся из Ростово-Суздальской земли.2 Итак, не может быть сомнений в том, что в XI—XII вв. освоение русскими Севера и, в частности, бере­гов Белого моря, достигло значительных успехов. Выход рус­ских промысловых людей на морское побережье не мог не сде­лать их поморами. Бойкий торг продуктами северного морского зверобойного промысла, столь характерный для Новгорода того времени, в первую очередь, свидетельствует о том, что новго­родцы не побоялись на своих утлых суденышках устремиться по холодным волнам Белого моря далеко на север.

    Более того, русские поморы уже в те времена постоянно л регулярно, повидимому, ежегодно пересекали Белое море с юга на север и с севера на юг. На Двину, в Заволочье, на берега Белого моря новгородцы ходили каждый год. Эти малые, не­официальные походы в летопись не попадали. Они были обычны, о них не стоило писать, детали их ускользали от лето­писцев, не подвергались и не подлежали контролю со стороны новгородских властей. Поэтому о них мы почти ничего не знаем, а два-три факта, попавшие в летопись, не дают полного представления о колонизации Севера. Но если учесть, что в XIV—XV вв., когда освоение русскими Севера достаточно подробно отразилось в источниках, Север был уже густо засе­лен и стал, так сказать, своим, русским, привычным, исхожен­ным и изъезженным, знакомым и дорогим сердцу, то естественно, начало процесса освоения Поморья следует отнести к гораздо более раннему периоду времени, что мы и сделали, опираясь на немногочисленные свидетельства источников и не­которые косвенные сведения.

    С южного берега Белого моря новгородцы проникли и на северное его побережье. Кольский полуостров был освоен вы­ходцами из Заволочья. К XIII в. уже вся земля саамов была обложена данью в пользу новгородцев, и русские владения по побережью Баренцева моря тянулись в те времена гораздо дальше на запад, чем во времена последующие. Следовательно, уже тогда русские суда бороздили воды и Белого и Баренцева морей.

    Подводя итоги всему сказанному о русском мореходстве в период феодальной раздробленности до установления татар­ского ига, мы опровергаем обычное представление о том, что после знаменитых морских походов первых киевских князей южные моря (Черное, Азовское, Каспийское) перестают инте­ресовать русских и становятся недоступными, отрезанные от Руси половецкой степью, и единственной активной морской силой на Руси остается Новгород.

    Период феодальной раздробленности отнюдь не характе­ризуется прекращением активности русских на морях, и Новго­род отнюдь не является исключением в этой области. Меняется только характер мореходства, характер морских походов, пути русских мореплавателей. Тяга к морю, воплощенная в конкрет­ных делах, в русском народе отнюдь не умирает, а продолжает жить, сохраняется под пеплом татарского пожарища, и во вре­мена казацких походов она, как искра, начнет разгораться в пламя.

     

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 7      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.