2. РУССКОЕ МОРЕХОДСТВО В ПЕРИОД ОБРАЗОВАНИЯ КИЕВСКОГО ГОСУДАРСТВА - Начало мореходства на Руси - В.В. Мавродин - История Киевской Руси - Право на vuzlib.org
Главная

Разделы


История Киевской Руси
История Украины
Методология истории
Исторические художественные книги
История России
Церковная история
Древняя история
Восточная история
Исторические личности
История европейских стран
История США

  • Статьи

  • «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 7      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.

    2. РУССКОЕ МОРЕХОДСТВО В ПЕРИОД ОБРАЗОВАНИЯ КИЕВСКОГО ГОСУДАРСТВА

    Объединение Новгорода («Славии») и Киева («Куявы») в единое государство, которое летопись связала с именем и деятельностью Олега, в истории Восточной Европы имело очень большое значение.

    Сложилось русское государство.

    В отношении Византии и Востока Олег следовал традиции и шел по пути, задолго до него проложенному. В начале X в. Олег предпринимает поход на Византию, и исключительный успех, которого он добился (это нашло отражение в договоре Олега с Византией 911 г.), объясняется тем, что Олегу уда­лось сплотить силы Руси и укрепить формирующуюся русскую государственность. Летопись с рядом красочных и фантастиче­ских подробностей, используя «Житие Василия Нового» и про­должателя Амартола, рассказывает под 907 г. о том, как «иде Олег на Грекы», «поя множество Варяг, и Словен, и Чюдь, и Кривичи, и Мерю, и Деревляни, и Радимичи, и Поляны, и Северо, и Вятичи, и Хорваты, и Дулебы, и Тиверци, яже суть толковины», и «на конях и на кораблях» «приде к Царюграду».

    Византийцы вынуждены были заключить мир. «И заповеда Олег дань даяти на 2000 корабль, по 12 гривен на человек а в корабли по 40 мужь».

    Далее указывается, что 12 гривен греки должны были пла­тить «на ключь» и «потом даяти уклады нэ Рускыа грады: пер­вое на Киев, та же на Чернигов, на Переяславль, на Полтеск, на Ростов, на Любечь и на прочаа городы, по тем бо городам седяху велиции князи, под Олгом суще».

    Затем летописец приводит отрывок текста договора и ука­зывает, как Олег возвращается в Киев, «неся злато, и паво­локи, и овощи, и вина, и всякое узорочье» и приказав «исшить» «парусы паволочиты Руси, а Словенам кропиньныя», повесив свой щит на вратах Царьграда, отправляется в обратный путь.

    В летописном рассказе много неточного, много фантасти­ческого, вроде того места, где говорится о том, что Олег поставил корабли на колеса. Вызывает сомнение уплата греками 12 гривен на человека, хотя «на ключь» 12 гривен дани Визан­тия уплатить могла, если в этом «ключе» видеть «ключ» — уключину, т. е. символ русской лодьи.

    Можно, казалось бы, сомневаться в том, что воины столь­ких племен, еще не вошедших прочно в состав державы Олега, приняли участие в походе, но если мы учтем, что они были «толковинами», т. е. союзниками Олега в этом заманчивом, сулившем большую военную добычу и славу, походе, то нет ничего удивительного в том, что на предложение Олега идти походом «на Грекы» отозвались и вятичи, вышедшие из своих дремучих лесов, и прикарпатские хорваты, и другие племена Восточной Европы. Дата похода (907 г.) не точна. Византий­ские источники ничего о нем не говорят. Но сам по себе поход Олега не вызывает никаких сомнений, и следом его, оставшимся в веках, является договор Олега с Визан­тией 911 г.

    Наша летопись знает два договора Олега с греками, 907 и 912 гг., причем первый, неполный, сохранился в отрывках. Со­вершенно прав М. Д. Приселков, объясняющий происхожде­ние договора 907 г. следующим образом. Когда Святополк Изяславич предоставил Нестору возможность для составления «Повести временных лет» пользоваться княжеской казной, где хранились договоры русских с греками, эти документы находи­лись не в должном состоянии. Части их уже не было, часть договора 911 г. была оторвана от остального текста, что и дало Нестору повод считать оторванный кусок за остаток текста более раннего договора с Византией. *

    Был и другой экземпляр, полный, который Нестор привел через несколько строк целиком. Этот договор, датируемый точно 2 сентября 911 г., не вызывает в целом никаких сомне­ний ни по содержанию, ни по форме, ни по языку. Его текст есть несомненный и буквальный перевод с греческого, так что отдельные встречающиеся в нем выражения могут быть поняты только при условии буквального перевода на греческий язык.

    Договор был переведен болгарином на болгарский язык и выправлен русским книжником.2

    Договор заключали «мужи» Олега, его «слы».

    Договор 911 г. предусматривал право посещения Констан­тинополя и пребывания там послам Руси, гостям и простым

    воинам, причем гости при этом предъявляли серебряные пе­чати, послы — золотые печати русского князя. Рядовые «роз.»— русские воины, и прежде всего варяги, направлялись в Царь-град для того, чтобы поступить на службу к императору, чему Олег не препятствовал, стараясь избавиться от беспокойных и своевольных викингов. Всем им русский князь был обязан запретить «творить пакости в селах и стране нашей», т. е. в Византии.

    Послы получают от императора содержание, ими самими избираемое. Гости, приезжающие не только для продажи, но и для купли, получают «месячину», состоящую из хлеба, мяса, фруктов и вина; гости же, приезжающие только для продажи, месячины не получают. Послам и гостям Руси отводился для проживания монастырь святого Мамонта в предместье Кон­стантинополя, где специальные лица вели учет выдачи посоль­ского содержания и «месячины». Первое место отводится киев­лянам, затем черниговцам и переяславцам, а потом уже жите­лям других городов. Русские добились беспошлинной торговли. Но буйная русская вольница должна была проходить на рынки Константинополя в определенные ворота, не более 50 человек сразу, без оружия и в сопровождении византийских чиновни­ков. Отправляясь обратно на Русь, послы и гости получали на дорогу провизию и корабельные снасти. Всякий русский воин при желании мог оставаться в Византии и служить в импера­торском войске. В случае каких-либо столкновений между гре­ками и Русью все вопросы личного и имущественного харак­тера разрешались, исходя из норм «закона русского». Указыва­лись также взаимные обязательства Руси и Византии по отношению к потерпевшим кораблекрушение русским и грекам и по отношению к бежавшей челяди.1

    Для нас представляют особый интерес те статьи договора Олега с Византией, где говорится о том, что русские обязуются оказывать всяческое содействие потерпевшим кораблекрушение греческим купцам (провожать потерпевших в свою или Грече­скую землю, помогать им продать товары и т. д.).

    Договор Руси и Византии 911 г. заключает в себе упоми­нание о том, что он — не первый, ибо он называет себя «удер­жанием» и «извещением» — «от многих лет межи Христианы и Русью бывьшюю любовь», намекая на договоры Руси с гре­ками IX в.

    Такой договор, как договор 911 г., мог быть заключен только победоносной Русью, так как все его содержание гово­рит о том, что Олег продиктовал «позорные для достоинства Восточной Римской империи условия мира» (К. Маркс).

    Мы только не можем определить точно дату похода Олега, но, судя по тому, что в 909—910 гг. в Византии в император­ском войске служат русские дружинники, что свидетельствует о применении пунктов договора 911 г. в действительной жизни, можно предположить, что поход имел место незадолго до 909 г., быть может, действительно в 907 г., после чего, согласно предварительному соглашению, часть русских воинов поступила на службу к императору.

    Договор Олега с Византией свидетельствует о том, что это не простое соглашение цивилизованного государства с шайкой грабителей, а юридическое оформление длительных связей ци­вилизованного, еще могущественного, но уже дряхлеющего государства с юной, сильной, воинственной, стремящейся к не­прерывному расширению державой, мечом прокладывающей себе путь в ряду сильнейших и влиятельнейших государств мира. И при этом, надо отметить, это — юридическое оформле­ние связей старинных, сложных и живых.

    Такие же старинные и живые связи установились между Русью и Каспийским морем.

    Постоянные и все расширяющиеся торговые связи, как это обычно бывало в эпоху раннего феодализма, перемежались военными столкновениями. Уже во второй половине IX в., как мы видели, имел место первый поход русских на Абесгун.

    Походы русских по Черному морю и военные предприятия русских, плававших по Каспийскому морю, как это следует из источников, первое время отличались друг от друга, так ска­зать, стадиально.

    Основным направлением русских морских походов была Византия.

    Сношения с ней установились еще в самом начале IX в., на заре русской государственности. Войны с Византией давно перестали носить характер набегов, и поход 860 г. был ужо войной в полном смысле этого слова.

    Что ж-е касается Каспия, то обстоятельства здесь складыва­лись несколько иначе. Не случайно о русских походах на Каспийском море мы узнаем только из восточных источников. Русские летописи о них молчат. Очевидно это объясняется тем, что походы на Каспий в меньшей мере интересовали Киевских князей, а подчас предпринимались не из Киева, а из других центров Руси.

    В истории морских походов русских на Каспийское море сле­дует отметить два этапа: на первом этапе, до середины X в., походы русских на Закавказье и Каспийское море носили ха­рактер налетов с целью захвата военной добычи; с сере­дины X в., как это будет показано ниже, наблюдаются измене­ния в организации походов, меняются их цели. Русские дружинники стремятся обосноваться в Закавказье, восстановить прерванные войной экономические связи и наладить хозяй­ственную жизнь, установив дружеские отношения с населением завоеванных ими городов и областей.

    В «Истории Табаристана» Мухамеда-Эль-Хасана упоми­нается о том, как в 909 г. русы на 16 судах прибыли в Абесгун («как во время Хасана, сына Зейды»). Они вышли на берег, производя опустошения и захватывая военную добычу. Из Абесгуна русские направились в Анджиле (Макале или Миан-Кале в Астрабадском заливе), где подверглись нападению мусульман и были вынуждены покинуть их владения.

    В 910 г. русские повторили поход и сожгли город Сари (Мазандеран), повоевали окрестности Пенджагезара и, взяв пленных, удалились морем в Дайлеман (Гилян). «Часть их высадилась, а другая часть осталась на море». По приказу пра­вителя Гилянгшаха ночью было совершено нападение на рус­ских. Оставшиеся на судах русские удалились в море, но там они подверглись разгрому со стороны флота Ширван-шаха. 1

    Следующим большим морским походом руссов на Каспий­ское побережье Кавказа и Закавказья был поход около 912— 913 гг. — 300 г. гиджры, по мусульманскому летоисчислению.2

    Масуди в своих «Промывальнях золота» («Золотых лугах») довольно подробно описывает этот поход. Он сообщает, что после 300 г. гиджры 500 кораблей русов, на каждом из кото­рых было по 100 человек, вошли в рукав Нейтас, соединяю­щийся с Хазарской рекой.

    Необходимо, прежде всего, расшифровать географические термины Масуди, иначе останется неясным дальнейший путь русов: «Нейтас»—Черное море (Понтус, Понт), а под «Ха­зарской рекой» Масуди следует разуметь Волгу, по его словам, впадающую в «Хазарское море, которое есть также море Джур-джана, Табаристана и других персидских стран».3

    «Хазарское море» — Каспийское море. В представлении не только Масуди, но и многих других восточных писателей, Каспийское море соединялось с Черным через Волгу и «ру­кав Нейтаса». «Рукав Нейтаса» — не что иное, как Дон, дей­ствительно, сближающийся с Волгой. По Дону русы добрались до хазарской заставы, поставленной «у устья рукава».

    Местонахождение хазарской заставы различными исследова­телями приурочивается к разным местам. Григорьев считает, что русы встретили хазарские гарнизоны на Тамани, в Тму­таракани, тогда как Ламбин и Голубовский предполагают, что эта встреча произошла у Саркела, расположенного, как изввестно, на Дону у Цымлянской. В пользу первого предположе­ния говорит то, что попасть на Дон, минуя Хазарский Сам-керц (Тмутаракань), если предположить, что русы спустились по Днепру и достигли Керченского пролива, плывя вдоль бере­гов Крыма, невозможно, а здесь-то, очевидно, состоялась встреча русов с хазарской заставой. Но и второе предположе­ние, казалось бы, заслуживает внимания, ибо Масуди сооб­щает, что русы сперва вошли в «рукав Нейтас», т. е. Дон, а за­тем уже имели дело с хазарской заставой, расположенной в Саркеле, что, конечно, отнюдь не исключает наличия хазар­ской заставы и на Тамани.*

    Тем не менее следует остановиться на первом предполо­жении, так как Масуди сообщает, что после переговоров с ха­зарами русы «вступили в рукав, достигли устья реки и стали подыматься по этой водяной полосе, пока не достигли реки Хазарской, вошли по ней в город Итиль.. .».

    Следовательно, путешествию вверх по Дону и переходу на Волгу предшествовали переговоры с хазарами, а это говорит за то, что хазарская застава была на Тамани.

    Прибыв «к хазарским людям, поставленным при устье ру­кава», русы вступили с ними в переговоры и отправили к ха­зарскому царю послов с просьбой разрешить им перетащить свои суда в Волгу, т. е. «перейти в его страну», и пройти в Каспийское море. За это они обещали царю половину своей военной добычи. Царь согласился. Русы, очевидно, волоком перетащили свои однодеревки на Волгу и пустились вниз по течению. Пройдя столицу хазар Итиль, они вступили в море.

    Войдя в Каспий, «русские суда распространились по этому морю» и начали нападать на прибрежные города.

    Русы применяли десанты, высаживая пеших и конных воинов, нападавших на мусульманские войска.2

    «Их отряды отправлялись в Гилян, Дайлем, Табаристан, Абаскун на гурганском берегу, в область нефтяных источников и в Азербайджан».

    «При возвращении из набегов они удалялись на острова, расположенные у нефтяных источников (. . .нефтяных колод­цев Ширванского царства, известных под названием „Баку")

    и в нескольких милях оттуда. Царем Ширвана был тогда Али-ибн-ал-Хайсам. Люди вооружились, сели на барки и торговые суда и отправились к тем островам, но русы обратились про­тив них; тысячи мусульман были убиты или потонули».

    Флот мусульман был разбит русами.

    Через несколько месяцев с большой добычей, ценностями и рабами, русы повернули обратно. Дойдя до Итиля, русы понесли хазарскому царю «деньги и добычу по уговору». Но гвардия кагана, состоявшая главным образом из мусульман-хорезмийцев, и многочисленные в Итиле богатые и влиятель­ные мусульманские купцы, узнав о разгроме русами прикаспий­ских земель их соотечественников и единоверцев, что, к тому же, нарушало нормальную торговлю по Каспию, обратились к царю с требованием дать им возможность отомстить русам.

    Мусульманские купцы и воины-наемники (арсийцы) были в Хазарии серьезной политической силой, и царь, по свиде­тельству Масуди, «не мог им препятствовать». Он успел только сообщить русам о готовящемся на них нападении.

    Русы, узнав о предстоящей схватке, вышли из судов и дали бой на суше. Масуди, несомненно, сгущая краски и преувели­чивая цифры (он приводит, например, следующие цифры: му­сульман и присоединившихся к ним христиан Хазарии было 15000 человек, а русов — 35000, из которых около 30000 было убито), рассказывает о разгроме в трехдневном бою му­сульманами и христианами русов, об отступлении оставшейся части русов (опять-таки, несомненно, преувеличенная цифра в 5000 человек) в своих лодьях на север, в землю буртасов и болгар (камских), где и последние остатки русов были пере­биты. Так закончился, по свидетельству Масуди, этот поход русов на Каспий.2

    Необходимо отметить, что рассказ Масуди, несмотря на его несомненную достоверность, нуждается все же в известной кри­тике.

    Во-первых, о самой дате похода. Мир-Зегир-эд-Дин-Мераши утверждает, что русы опустошили Табаристан в 914 г., а это подтверждается и Масуди, датирующим поход русов вре­менем «после» 300 г. гиджры, т. е. после 912—913 гг. 3

    В. В. Бартольд, анализируя сообщение о походе русов Мир-Зегир-эд-Дин-Мераши (Захир-ад-дин Мараши), обращает внимание на то, что с русами пришлось иметь дело Саманидам, а уже в 302 г. гиджры (914—915 гг.) Табаристан был отнят у Саманидов алидским имамом Хасаном Утрушем. Следовательно, датировать поход следует скорее 913—914 г г,

    По Масуди, это было «после» 300 г.' гиджры (912—913); по Мир-Зегир-эд-Дин-Мераши, это могло быть только до 302 года гиджры (914—915 гг.). Следовательно, поход русов следует датировать 301 годом гиджры, т. е. 913—914 гг. '

    Вызывают сомнение число судов и количество русских воинов, принимавших участие в походе.

    Вряд ли действительно 500 судов русских прошло в Кас­пий. Если даже учесть вероятное участие в этом походе тех же русских воинов-мореходов, которые незадолго до этого под руководством Олега разгромили Византию и заставили ее под­писать выгодный для Руси договор, то все же эта цифра пока­жется преувеличенной.

    Сомнительно и то, что каждое русское судно, по уверению Масуди, вмещало 100 воинов. Летопись сообщает, что суда-однодеревки Олега вмещали по 40 человек. И вряд ли моноксилы «роз» могли вместить больше. Даже казацкие чайки XVII в. вмещали не более 70 человек. По-видимому, для исчисления русского войска придется все же остановиться на более скромных цифрах.

    Вызывает сомнение и версия Масуди о полном истреблении русов. Мы располагаем данными, которые противоречат этому.

    Аль-Ауфий (XIII в.) сообщает, что какие-то русы в 300 г. гиджры приняли христианство, а затем, когда увидели, что это обстоятельство стеснило их, решили перейти в мусульманскую веру и обратились за помощью к Хорезм-шаху. Последний с радостью отправил к ним имама, и русы стали мусульманами.

    Это указание Аль-Ауфия представляет огромный интерес как свидетельство той большой роли, которую русские играли в поли­тической жизни прикаспийских областей. 2

    Шабангарий (XIV в.) сообщает то же, прибавляя, что русы-мусульмане господствуют на море.3 К нему присоеди­няется Шукралаг (XV в.), добавляя, что целью русов при принятии мусульманства было узаконение военной добычи, добываемой в войнах с «неверными». 4

    О каких русах-мусульманах говорят Аль-Ауфий, Шабан­гарий и Шукралаг? Конечно, о тех, которые «после» 300 г. гиджры, быть может, в 914 г., напали на Каспий.

    Столкновение, имевшее место у русов с мусульманами и христианами Хазарии невдалеке от Итиля, закончилось, по-видимому, отнюдь не полным истреблением русов. Какая-то часть их, побежденная, принимает христианство, имевшее широкое распространение в Хазарии, быть может, и среди русов-славян, живших в Итиле, а затем, видя, что выгоднее стать последо­вателями Магомета, обращается в мусульманскую веру, так как это давало возможность освятить стремление к военной до­быче и переходит на службу к хазарскому царю, пополняя собой гвардию кагана.

    Служба русских воинов в тех землях, которые были объек­том их нападений, у тех правителей, с которыми они воевали, стала обычным явлением и привела к появлению «'ршо» в войске византийского императора, к пополнению рядов рус­ской стражи хазарского кагана.

    А. Ю. Якубовский обратил наше внимание на одну очень характерную особенность некоторых кладов куфических монет, найденных на территории Татарской Автономной республики, т. е. на территории древнего Болгарского царства.

    Клад 1840 г. заключает в себе диргемы самого конца IX в. (Исмаил I, 892—907) и начала X в. (Ахмед, 907—914), и нет ни одного диргема, чеканенного после 300 г. гиджры, т. е. после похода русов на южный берег Каспия. Среди кладов встречается много монет, представляющих собой болгарскую перечеканку в подражание диргемам Исмаила I, очевидно, очень распространенным в земле волжских болгар.

    Все это — и клад 1840 г., и «большое количество болгарских подражаний диргемам Исмаила Саманида» — «указывает на то, что упомянутые выше русы, разбитые болгарами, оста­вили у них немалое количество захваченных во время набега на юго-западное побережье Каспийского моря Саманидских диргемов». '

    Нельзя не обратить внимания на хронологическую связь между походами русских на Константинополь и на побережье Каспия. Первый большой морской поход русских на Закав­казье, 913—914 гг., последовал за походом Олега на Царьград. Ему предшествовало заключение договора с Византией — договора 911 г.

    Первый поход русов на Табаристан также последовал за походом на Константинополь в 860 г., и ему также предшество­вал договор «мира и любви» между русскими и «ромеями».

    И, наконец, как это мы увидим дальше, поход на Бердаа 943—944 гг. также имел место вслед за походом Игоря на Византию.

    Случайна ли эта связь? Безусловно нет. Можно было бы предположить, что походы на Каспий совершались какой-то русской вольницей, независимо от князя, от Киева и поэтому-то о них ничего не говорит наша летопись, фиксировавшая походы,, организованные Русским государством, а не русской вольницей,, но синхронность и взаимообусловленность активности русских у стен Византии и на берегах Каспия, причем активность рус­ских на Каспии зависела от успехов их в борьбе с Визан­тией, свидетельствует о взаимной связи двух направлений внешней политики и военных усилий молодого Русского госу­дарства.

    Русские становились активными на Востоке или тогда,, когда взаимоотношения с Империей регулировались мирными» и выгодными для Руси договорами, или тогда, когда во всяком» случае Русь не опасалась активности Империи и могла шаг зги шагом укреплять свои позиции на Востоке.

    На связь похода 913—914 гг. и договора Руси с Византией 911 г. обратил внимание еще В. В. Бартольд.'

    Так устанавливается связь между Русью, Византией и Во­стоком.

    Установив договорные отношения с Империей, Русь обра­тила свое внимание на Восток. И в этой связи следует остано­виться на интересном документе из еврейско-хазарской переписки,, найденном и опубликованном Шехтером. Хранившийся сред» рукописей знаменитой Каирской генизы2 и оттуда попавши» в библиотеку Кембриджского университета, этот документ, к сожалению, страдающий рядом дефектов, говорит о царе русов Хельгу.

    Византийский император Роман Лакапин послал большие дары «Хельгу, царю Руссии» и подстрекнул его напасть на-хазар. Хельгу напал на город «S-m-к-r-jj» (искаженное «S-m-k-r-c», т. е. Тмутаракань), взял его, воспользовавшись отсутствием там «начальника, раб-Хашмоная». Тогда булшичи-(BaX^itCi — по Феофану, причем это слово означало, по-видимому, звание, титул) Песах напал на «города Романа», а затем-«пошел войной на Хельгу и воевал...» (далее следует про­пуск) «...и бог смирил его перед Песахом». Хельгу_ вынужден-был отдать все, что добыл он мечом в «S-m-b-r-jj», и при­знался, что напал на хазар по наущению Романа. Тогда Песах, заставил его выступить против Романа. «И пошел тот против воли и всевал против Константинополя на море четыре месяца. И пали там богатыри его, потому что македоняне осили, (его)

    огнем. И бежал он и постыдился вернуться в свою страну, га пошел морем в Персию (Paras, что может быть, искажено из Tiras, как называлась иногда Фракия. — В. М.), и пал там он и весь стан его. Тогда стали русские подчинены власти ха­зар». '

    Крупнейший гебраист, академик П. Коковцов доказал, что этот документ может быть датирован XII в., и источником его является «Книга Иосиппон» и, главным образом, какой-то ви­зантийский литературный памятник, может быть, то письмо, о котором упоминает Иехуда-бен-Барзиллай (XI в.), по своему содержанию, повидимому, совпадающее с «Кембриджским до­кументом». В нем фантастика народных рассказов сочетается с конкретными историческими событиями, а именно — с похо­дом русов из Черного моря в Персию, походом Олега на Кон­стантинополь, сожжением флота Игоря греческим огнем, под­стрекательством Романа к захвату Самкерца-Тмутаракани и захватом русскими города и, наконец, борьбой хазар с Визан­тией за северное Причерноморье. Но все эти исторические со­бытия, разновременные и разнохарактерные, приписываются одному лицу — Хельгу, т. е. Олегу.

    Хельгу «Кембриджского документа» живет и действует во времена византийского императора Романа Лакапина, цар­ствовавшего с 919 по 944 г.

    Нам кажется, что «Кембриджский документ» следует свя­зать с описанием похода русов на Бердаа в 943—944 гг., о чем говорят Ибн-Мискавейх, Ибн-аль-Асир, Григорий Бар-Эбрей, Моисей Каганкатваци, Низами, Якут, Абуль-Феда.2 Ибн-Ми­скавейх как бы начинает свой рассказ с того, на чем кончает свое повествование «Кембриджский документ». Но об этом походе ниже.

    Поход Хельгу не вызывает сомнений. Это — исторический факт, и результатом его было появление русских на восточном побережье Керченского пролива, в Самкерце-Тмутаракани. Рассказ «Кембриджского документа» о победе Песаха над Хельгу и о подчинении русских хазарам вряд ли можно счи­тать правдоподобным, так как в 943—944 г. русские предпри­нимают свой поход на Бердаа, на Каспий, пересекая Кавказ

    сушей с запада на восток, от Керченского пролива и до Даге­стана, причем вместе с русскими идут аланы и лезги. А для того, чтобы вместе с жителями степей и предгорий Кавказа, аланами и лезгами, пройти через степи к Дагестану, нужно было укрепиться на Тамани, и Хельгу, очевидно, превратил Тамань в базу готовящегося похода на Каспий. Ни о каком покорении хазарами русов не могло быть и речи. '

    Можем ли мы считать, что этот поход был произведен тем самым летописным Олегом, деятельность которого, по лето­писи, падает на конец IX в. и начало X в.? На этот вопрос ответить трудно.

    Если принять высказанное в литературе предположение о том, что былинный Вольга Святославич имеет своим про­образом исторического Олега, о котором в Киеве времен лето­писца ходили легенды, как о «вещем» князе, то, быть может, следует связать сказанное о походе Вольги на Индийское цар­ство с походом Руси Хельгу «Кембриджского документа» на Закавказье, в Персию.

    Но все это предположения, догадки, — не больше.

    В 941 г. Игорь предпринимает поход на Византию. Кроме нашей летописи, о походе Игоря сообщают Симеон Логофет. «Житие Василия Нового», Лиутпранд, Масуди, Лев Диакон. 2

    Сопоставляя и сверяя сведения, сообщаемые об этом походе Игоря различными источниками, мы можем нарисовать такую-картину этого похода Руси, когда Игорь, выступив из Киева, «с великим ополчением» подошел к Царьграду (Лев Диакон). Поход был предпринят морем, в лодьях, причем летопись и ви­зантийские источники называют колоссальную цифру в 10 000 «скедий», т. е. лодей, а Лев Диакон и. Лиутпранд, последний со слов своего отчима, присутствовавшего в Кон­стантинополе при казни русских пленников, снижают ее до 1000.

    Время для похода было выбрано очень удачно — византий­ский флот был занят борьбой с арабами. Византийский импера­тор был осведомлен о походе, получив весть о выходе русских в море, по летописи, от болгар, а согласно «Житию Василия Нового», от херсонесского стратига, но остановить русских на море не смог. Русские дошли до Босфора и начали военные дей­ствия в окрестностях столицы империи.

    11 июня русские появились у самых стен Царьграда. Здесь, у Босфора, русские потерпели поражение, и множество их «моноксилов» было истреблено греческим огнем. Остатки рус­ской флотилии устремились к берегам Малой Азии, к Вифинии

    и Пафлагонии. Но сюда император бросил македонскую кава­лерию. Здесь, в Вифинии, русские отряды, посланные в глубь

    страны за припасами, были разбиты, а стоявший в гавани флот

    окружен византийской флотилией Феофана. В сентябре 941 г. русские прорвались через строй греческих судов, но при этом

    понесли большие потери. Русские устремились к берегам Фракии, но отставшие русские суда были настигнуты греками « полностью истреблены греческим огнем. Много русских, пы­таясь спастись с горящих лодей, бросались в воду и тонули. Часть их греки захватили в плен. Только успевшей вырваться вперед части русских судов удалось уйти к Керченскому про­ливу, избегая засады печенегов на Днепре. '

    Чем был вызван поход, когда русские, по свидетельству раз­личных источников, на множестве судов подплыли вновь к стенам Царьграда? Возможно, что Византия пыталась ликвидировать условия мира 911 г., и нарушение их и вызвало поход Игоря «941 г.2

    Но неудача 941 г. не смутила Игоря. В 944 г. он, «совкупив вой многи, Варяги, Русь, и Поляны, бловени, и Кривичи, и Теверьце, и Печенеги наа, и тали у них поя, поиде на Греки

    в ладьях и на коних, хотя мстити себе».3   Это   были   тяжелые

    времена и для Империи   и   для   императора   Романа.   Борьба

    с арабами и болгарами обессилила Византию. Во дворце импе­ратора и в самой его семье плелись нити заговора, кото­рые привели самого Романа, а затем и свергавших своего отца его сыновей, Константина и Стефана, на Принцевы острова.

    И снова момент для нападения на Византию был выбран Игорем очень удачно. Вот почему, когда силы Руси двинулись на Византию, угрожая ей с суши и с моря, то на Дунае рус­ские войска были встречены послами Романа, которые предло­жили Игорю попрежнему брать с Византии дань, «юже имал Олег», и заключить договор. Договор был заключен, и, взяв у греков «злато и поволоки... на вся вой», Игорь повернул обратно. Русско-византийские отношения договором 944 г., окончательно оформленным послами императора уже в "Киеве,

    были восстановлены. В летописи мы находим красочный рас­сказ о том, как русские в Киеве скрепляли клятвой договор в Византией.

    Это происходило в конце 944 г. Послы императора прибыли в Киев в самом конце 944 г. (не позднее, так как 16 декабря 944 г. Роман был свергнут, а договор заключен от его имени). При первой же встрече с Игорем послы императора объявили русскому князю, что император уже присягнул, и потребовали, в свою очередь, присяги от Игоря. На утро стали сходиться русские «мужи». Явился и Игорь с послами императора и за­нял свое место на холме, где стоял идол Перуна. Язычники-русские, подходя к холму, снимали с себя и клали на землю оружие: обнаженные мечи, щиты и другое оружие, сбрасывали с себя обручи и украшения и клялись Перуном свято блюсти договор с греками. Многочисленные христиане-русские шли присягать в соборную церковь святого Ильи, стоявшую над ручьем, в конце Пасынчей беседы и Хозар. Когда церемония была окончена, Игорь одарил послов мехами и челядью и отпу­стил их в Византию. Так возобновились связи между Киевом и Константинополем.

    Русь не была принижена неудачей 941 г. и добилась до­говора 944 г. без борьбы, но поражение Игоря не могло не сказаться на тексте византийско-русского соглашения. Договор 944 г. был объявлен как обновление договора 911 г., но он содержит в себе ряд статей, менее выгодных для Руси, чем аналогичные статьи договора 911 г.

    Так, например, все торговые операции русских гостей облагались пошлиной. Закупка паволок была ограничена 50 зо­лотниками на купца. Зимовка русских судов в пределах Визан­тии запрещалась. Права русских купцов в Византии урезыва­лись, всякая тяжба по поводу преступлений против личности и имущества подданных Руси и Византии регулировалась теперь не только в пользу одних русских, по «закону русскому». Особенно следует подчеркнуть вопрос о «стране Корсуньстей». Указывалось, что если русский князь не будет «воевать» города в византийских владениях в Крыму, то и Византия окажет ему помощь в его войнах «на тех странах».

    Русский князь берет на себя обязательство не пропускать черных болгар «пакостити» Корсунской стране. Русские не должны препятствовать корсунянам ловить рыбу в устье Днепра, а осенью обязаны уходить с устья Днепра, Белобережья и острова святого Евферия. Византия имела право вы­зывать себе на помощь русских «воев», указывая письменно их количество, в свою очередь давая русскому князю войска «елико требе», очевидно, для защиты византийских и русских владений у Корсунской страны.

    Как и в договоре 911 г., но в гораздо большей степени, Византия прежде всего добивается от Руси военного союза, прекрасно учитывая ее все время возрастающую мощь и, нако­нец, то, что политические интересы Руси и Византии сталкива­лись на всем огромном протяжении от Дуная до Керченского пролива. Русь могла стать либо могущественной союзницей империи, либо ее опасным врагом, сильным, энергичным и влиятельным.

    И из обязательств о помощи Руси и Византии в отношении обороны «страны Корсуньстей», из статьи, трактующей об обязанности русского князя Игоря не пускать черных болгар в Корсунскую страну, следует, что в то время Игорь имел какие-то земли, находившиеся неподалеку от Херсонеса. Когда же власть русского князя распространилась на них? Наиболее убедительными мне кажутся соображения А. Н. На­сонова, высказанные по этому поводу. Он полагает, что заня­тие русскими той самой «Хазарской заставы», где в 913—914 г. они договаривались о пропуске их во владения кагана, того самого «Смкрц» («S-m-k-r-c»), о котором говорит «Кэмбриджский документ», произошло в июне 944 г., когда русские отправлялись в поход на Бердаа и шли от бере­гов Азовского моря сушей, по степям Северного Кавказа, в предгорьях Кавказского хребта, стремясь выйти к берегам Каспийского моря. Так было положено начало русскому Тмутараканскому княжеству.

    И когда осенью 944 г. велись переговоры о подписании до­говора между Игорем и Империей, в руках русского князя была и Тмутаракань и, по-видимому, восточная часть Крыма, приле­гающая к «Корсунской стране».1 M. Д. Приселков также счи­тал, что уже в 944 г. русские владения простирались до Крыма.2

    Так на восточном берегу Керченского пролива была создана база для русского похода на Каспий — зародыш будущего Тмутараканского княжества. Русские уже не раз появлялись в Крыму, достаточно вспомнить «Житие Стефана Сурожского», и появление их здесь в X в. вполне понятно. Но этого мало. Для того чтобы не пускать черных болгар, идущих с севера, со стороны степей, в земли херсонеситов, нужно было обладать западным побережьем Азовского моря вплоть до северной части Таврии, до перешейка. Только обладая этими сопредель­ными с Корсунской страной землями, Игорь мог реально не допускать черных болгар «пакостити» византийским владениям в Крыму.

    Так, в результате походов 944 г., Киевский князь стал обладателем земель в Крыму и на Тамани, где в очень непродолжительном времени появилось много русских, да и среди местного населения обнаружилась явная тяга к Руси. Созда­лась своего рода «русская партия», из среды которой вышли и корсунянин Анастас, помогший Владимиру овладеть Херсонесом, и те корсуняне, которые убили отравителя тмутараканского князя Ростислава херсонесского котопана. А остатки русского населения в Крыму и на Тамани прослеживаются вплоть до XIII и даже XIV вв.

    Но так как в новых своих владениях, еще недавно визан­тийских, Игорь должен был утверждать свою власть и укреп­лять влияние, вполне понятны его требования присылки импе­раторских инсигний (царское одеяние, убор, венец), о чем го­ворит в XIII гл. своего сочинения «De administrando imperio» Константин Багрянородный и на что обратил внимание М. Д. Приселков.

    Византия была обеспокоена утверждением власти Руси ва северном побережье Черного моря и в Крыму. Азовское море уже стало русским озером. До сих пор русские предпринимали свои походы на византийские владения, выходя из глубин во­сточно-европейской равнины, отплывая от «гор киевских». Те­перь они уже осваивали само морское побережье, утверждаясь у границ византийских земель в Крыму. Поэтому-то в до­говоре 944 г. так старательно подчеркивается запрещение рус­ским зимовки в устье Днепра, на Белобережье и на острове Евферия. Византия боялась, что вместо русской военно-про­мысловой вольницы, вместо русских «дромитов» здесь могут появиться оседлые, постоянные русские поселения типа позд­нейшего Олешья, что русские закрепятся на берегах Черного моря.

    О русских-дромитах ( ДрорлтаГ ) в связи с событиями 941 г. упоминают Георгий Амартол, Феофан и Симеон Лого­фет. Само название — дромиты,2 говорит за то, что это была русская промысловая и торговая вольница, напоминающая бу­дущих «галицких выгонцев» и бродников, с которыми их роднит даже смысловое значение их наименования. Византия была способна направлять внимание русских на Восток, но воспре­пятствовать русским укрепиться на берегах Азовского и Чер­ного морей, в Крыму и на Тамани она была, не в состоянии. Тем более понятно стремление императора направить энергию русских дружин на Хазарию и в Закавказье, что полностью соответствовало направлению второго пути морских походов Руси и ее интересам на Востоке. Византия не могла указать Руси, где воевать, но она, опасаясь могущества русских, созда­вала условия, облегчавшие русским дружинам активность на Каспие.

    И в связи с событиями 944 г. стоит поход русских на Бер-даа. Византии удалось отвести удар от себя и вновь обратить внимание русских на Восток. Быть может, в результате того самого «подстрекательства» Романа Лакапина, о котором сооб­щает «Кембриджский документ», русские устремились в Закав­казье.

    Возможно, что этот поход возглавил действительно Хельгу-Олег. И не в этой ли связи стоит рассказ Новгородской I ле­тописи о том, как Игорь «посла» своих дружинников «на грекы»? Не послал ли он участника похода — Олега-Хельгу «Кембриджского документа» и на Византию? Такое предполо­жение высказал А. Е. Пресняков.'

    Во всяком случае Игорь в этом походе не участвовал. Его скорее всего предприняли после похода 944 г. русские воины, решившие воспользоваться тем, что война с Византией не со­стоялась, и всей массой обрушиться на Восток. И Игорь их охотно отпустил, отправив другую часть своего войска, наем­ников-печенегов, сражаться в Дунайской Болгарии. Этот поход в Бердаа, датируемый 944 г. (332 г. гиджры, а это может быть и 943 и 944 гг., но скорее всего 944 г.), описан Ибн-Мискавей-хом («Книга испытаний народов»), Якутом («Географический словарь»), Григорием Бар-Эбреем («Сирийская хроника), Абуль-Федой («Мусульманские летописи»), Ибн-аль-Асиром («Полная летопись»), Моисеем Каганкатваци («История Агван») и Низами («Эскендер Намэ»).

    Низами сообщает, что «русские, жаждущие войны, пришли ночью из страны алан и герков (георгов), чтобы на нас напасть, как град. Так как они не смогли пробиться через Дербент и его окрестности (очевидно, на юг. — В. А.), они отправились в> мо­ре на судах и совершили нападение». 2

    Григорий Бар-Эбрей указывает: «вышли разные народы: аланы, славяне и лезги, проникли до Азербайджана, взяли го­род Бердаа».

    Оба источника говорят о том, что русские двинулись в по­ход на Бердаа с северо-востока, с берегов Азовского моря, от Тамани и через степи, присоединив к себе алан (осетин) и лез-гов (лезгин), вышли к Дербенту, в Дагестан. Здесь где-то они пересели на лодьи, построенные, очевидно, тут же, на берегу Каспия, и вышли в море. Этих «русов» Бар-Эбрей прямо на­зывает славянами.

    Так появилось на Каспии русско-лезго-аланское войско, при­шедшее из Тамани. Власть хазар на берегах Азовского моря и на Тамани была не более, чем номинальной, и русские беспрепят­ственно двинулись на восток. «Владетель Алании», очевидно, не без давления со стороны Византии, стремившейся руками рус­ских ослабить Хазарию и одновременно избавиться от постоян­ной угрозы со стороны Руси причерноморским владениям Визан­тии, допустил русских и даже, более того, не препятствовал при­соединению к ним его подданных — алан. Самые краткие изве­стия о походе русов из Бердаа принадлежат перу Якута и Абуль-Феда, которые сообщают только о появлении русов в Каспий­ском море и о захвате ими города Бердаа. 2 Столь же лаконично и сообщение Бар-Эбрея, но оно, как мы уже видели, имеет для нас огромную ценность в том отношении, что указывает на этни­ческую принадлежность участников похода.

    Гораздо подробнее описывают поход 944 г. Ибн-аль-Асир и Ибн-Мискавейх.

    Красочное, но фантастическое, хотя и не лишенное интереса для исследователя, описание похода дает в своей поэме «Эскен-дер Намэ» Низами. Низами, правда, заставляет русских вое­вать с... Александром Македонским (!), но это обусловлено его искренним стремлением подчеркнуть воинственность, храб­рость и силу русских, для объяснения поражения которых ему пришлось прибегнуть к воскрешению знаменитого «Искандера» («Эскендэра») —Александра, память о котором была еще жива на Востоке.

    И даже легендарному непобедимому Александру пришлось выдержать семь битв, прежде чем он одолел русских.

    Несмотря на поэтическую фантазию, в произведении Низами есть много ценного и правдоподобного.

    В августе 944 г. русы были уже на Каспии и вскоре дошли до р. Куры. Здесь, у Мубареки, остановился русский флот. За­тем русы поднимаются вверх по течению Куры, входят в при-

    ток и внезапно появляются перед крупнейшим и богатейшим городом Азербайджана Бердаа. Навстречу им вышел отряд по­мощника правителя Азербайджана, которым в те времена был Марзбан-ибн-Мухаммед из династии Мусаффиридов. Этот отряд состоял из 300 дайлемитов, 300 курдов и 5000 добровольцев. Мусульмане не рассчитали своих сил. После часовой схватки вой­ска их были разбиты и бежали. Преследуя бегущих по пятам, русы ворвались в Бердаа и завладели им.

    Вступив в город, русы немедленно объявили горожанам, что жизнь их будет пощажена. Русы заявили населению, чтобы все спокойно оставались в своих домах и занимались своим делом, что у них нет разногласий в вере и единственно чего они же­лают — это власти. Обязанность жителей Бердаа подчиняться им, а обязанность их, русов, хорошо относиться к покоренным гражданам. Ибн-аль-Асир сообщает: «Они сдержали свое слово и, должно отдать им справедливость, они вели себя выдер­жанно».  По свидетельству того же Ибн-аль-Асира и Ибн-Миска-вейха, простые люди, главным образом пастухи, пытались дать отпор, но неудачно, а знать смирилась и подчинилась русским.2 Правитель Марзбан с 30-тысячным войском попытался вы­бить русов из Бердаа, но был разгромлен и отступил. Русы укрепились в Бердаа. Это уже не поход, ставивший своей целью лишь захват военной добычи. Русы завоевывали территорию, устанавливали свою власть, оставляли жителям не только жизнь, но и имущество, стремились к восстановлению порядка и нор­мальной жизни. Они собирались завладеть завоеванной землей, остаться править и осваивать край. То, что русы успели сде­лать уже на Тамани и в восточной части Крыма, они пытались установить и в далеком Закавказье, на р. Куре.

    Описание похода русов 944 г. свидетельствует о том, что он был предпринят не отрядами, действовавшими с целью грабежа, а хорошо организованными и дисциплинированными отрядами воинов, посланными на завоевание владений на далеком, ска­зочно богатом, пышном Востоке могущественным правителем государства русского народа. Это были воины Киевской Руси времен Игоря.

    Русы, занявшие Бердаа, — воины. Ибн-Мискавейх описывает их рослые фигуры, говорит о их вооружении: пиках, мечах, па­лицах и кинжалах. Но, как уже указывалось, вступив в Бердаа, русы не думали, ограничившись военной добычей, возвра­щаться к себе на север. Они собирались остаться здесь.

    Поэтому с ними были орудия труда: топоры, пилы, молотки. Их военные предприятия носят государственный характер и от­личаются от предшествующих походов русских дружин на южный берег Каспийского моря.1

    Целью морского похода русских 943—944 гг. являлось соз­дание в Закавказье, на берегах Куры, с центром в Бердаа ана­лога того политического образования, которое создано было рус­скими дружинами на Тамани, у дельты Кубани, с центром в Тмутаракани.

    Поход на Бердаа был одним из моментов расширения рус­ского, славянского «варварского государства», выбрасывавшего в течение X и XI вв. свои аванпосты на берега Керченского про­лива и на низовья Дона, в днепровские плавни и в гирла Ду­ная, в Закарпатье и в Закавказье. Глубоко прав был В. В, Бартольд, когда писал: «Подробности рассказа (о походе на Бер­даа,— В. М.) показывают, что взятие Бердаа было совершено более стройными и дисциплинированными силами, чем набеги норманнов на христианские и мусульманские города Европы. В рассказах об этих набегах норманны обыкновенно изобра­жаются беспощадными варварами, истребляющими и сжигаю­щими все на своем пути; едва ли в Европе был случай, чтобы языческие норманны при взятии большого города объявляли жи­телям, что будут охранять безопасность их жизни и имуще­ства». 2

    Поход 944 г., как равно и другие походы, ему подобные, от­ражал стремительный рост Русской державы, тянувшейся к Ви­зантии и Востоку и высылавшей один за другим свои отряды для завоевания «империи на юге» (К. Маркс) и на востоке.

    Русы распространились по Закавказью. Всюду действовали их отряды, покоряя окрестное население. Власть их укреплялась. Но вскоре мусульмане, используя свое численное превосходство, заставили русских уйти в Бердаа. Началась осада города. По­пытки Марзбана, обложившего со своим тридцатитысячыым вой­ском Бердаа, взять город приступом не увенчались успехом. И неизвестно, чем бы все окончилось, если бы не эпидемия, разра­зившаяся среди русов. 3

    Под натиском противника русы были вынуждены отступить в цитадель Бердаа, в Шахристан, где эпидемия стала свиреп­ствовать еще больше. Увидев, что держаться дальше невоз­можно, русы покинули Шахристан, вышли к Куре, где стояли наготове их суда, и ушли на них в морс.

    Все источники единодушно отмечают храбрость русов. Русы не сдавались и предпочитали смерть плену. Они не отступали даже тогда, когда враг явно превосходил их числом. Ибн-Мискавейх сообщает, что однажды целая толпа мусульманских вои­нов напала на пять русов, проникших в один из садов Бердаа. Ни один из русов не хотел сдаваться, и все они погибли в не­равной схватке. Последний оставшийся в живых молодой рус, сын одного из начальников, не желая попасть в руки врага и видя, что сопротивление невозможно, заколол себя кинжа­лом.

    Отступление русов из Бердаа произошло уже в конце лета 945 г.J Никто не решался ни задерживать, ни догонять рус­ских, и они с большой добычей ушли на Каспий. Дальнейший их путь и судьба неизвестны. Повидимому, они вернулись на Русь.

    О походе русских на Бердаа долго помнили в Закавказье. Говоря о роли, которую сыграл в истории народов Закавказья этот поход, С. П. Толстое еще раз обращает внимание на его отражение в «Искандер-Намэ» («Эскендер Намэ») Низами. «Страницы, посвященные описанию боя (Александра Македон­ского,— В. М.) с русскими, весьма ярки. Они должны быть введены в широкий оборот как памятник того глубокого уваже­ния, которое военное искусство наших предков вызывало у пред­ставителя одного из братских народов Союза. Александр, побе­дивший весь мир, лишь с огромным трудом, после тяжелых семикратных боев, сламывает сопротивление русов. На страни­цах поэмы «Искандер-Намэ» рассыпано немало ярких характе­ристик, рисующих русов как смелых воинов, мужественных лю­дей, привыкших к лишениям и готовых в жесточайших боях отстаивать независимость своей страны». 2

    Походы Руси на Черное и Каспийское моря создали Руси славу мореходной державы. Большую роль в морских походах русских играл великий водный путь «из варяг в греки», сло­жившийся в начале или в середине IX в. Этот путь соединял «море Варяжское» (Балтийское) с «Русским морем» (Черным морем), а через Керченский пролив, Дон и Волгу, с «морем Хва-лынским» (Каспийским). Путь «из варяг в греки» шел от бе­регов Скандинавии и до самого Царьграда.

    В первой половине IX в. произошло слияние двух узлов тор­говых водных артерий: северного (Западная Двина, Нева, Ла­дожское озеро, Волхов, Северная Двина и другие реки севера-) и южного (Средний Днепр, Десна, Припять и связанные с ними

    водные и сухопутные дороги, ведшие к верховьям Днепра, Оки, Волги, в Полесье, к Карпатам и к Черному морю). Создается великий водный путь «из варяг в греки». Он шел от Бьёрке на северном берегу Финского залива к Котлину, от него к Неве, Ладоге. Отсюда, из Ладоги, плыли к Новгороду, которого достигали, отплывая из Дании, — в конце 4-й недели, от устья Одера — на 43-й день. Путь от Висби до Новгорода проходили в течение двух недель. Дальше лежало озеро Ильмень, за ним Старая Русса (по Платонову, в древности называемая Руса), Ловать, потом шли волоки на Западную Двину и с Двины в Днепр. Оттуда же, с волоков, можно было попасть и на Волгу.

    Здесь уже начинался днепровский отрезок пути. Соединение этих двух отрезков произошло до летописного похода Олега из Новгорода в Киев.

    Недаром Олег выдавал себя за прибывшего с «верха», т. е. с севера, гостя (купца). Значит, к этому времени фигура «ва­ряжского гостя» с севера не могла вызвать подозрений у жи­телей Киева. Она стала привычной. Но произошло это слия­ние незадолго до объединения в единое целое «Славии» и «Куябы» (Куявии). И объединению двух центров Руси — Новгорода и Киева — предшествовало незадолго до этого про­исшедшее соединение двух узлов речных торговых артерий, путей походов, завоеваний и торговли, — путей, из которых один соответствовал торговым дорогам «Славии», а другой — «Куябы».

    За волоками с Двины начинался уже Днепровский путь, красочно описанный Константином Багрянородным. Вехами на этом пути стояли Смоленск (MtXtvtaxa), Любеч (TeXiootCa), Чернигов (T£cpviY<BTa)> на ответвлении Днепра — Десне, Вышгород (Воиаа^раЗз), Киев (Kiaenugardar, Koenugardr). В этом последнем названии Киева, кстати будет отметить, в скандинавской форме отразилось древнее название Киева «Киянгородом», т. е. городом киевлян, «киян», которое было в ходу у жителей Киева и от них, через варягов, попало в скан­динавские саги и руны.

    За Киевом, спустя несколько дней пути, начинаются знаме­нитые пороги, описанные Константином Багрянородным, о чем речь была выше; за Крарийской переправой — остров Святого Георгия, остров Хортица, где стоял огромный священный дуб. Далее, последняя остановка перед выходом в море, — остров свя­того Евферия (греч.), называемый русскими Березанью, а ва­рягами, повидимому, Bjb'rko (Березовый остров). ' За Березанью путь шел вдоль берега Черного моря. Тут лежали Белобережье

    наших летописей и пресловутый Ахиллов бег.  Здесь начинались края, заселенные русской вольницей.

    Берега Черного моря от днепровского устья до дунайских гирл со времени антов были заселены восточнославянскими племенами. И во времена Киевского государства, как и в древ­ности, это была русская земля, хотя ее население слабо ощу­щало власть Киевского князя.

    В сочинении Константина Багрянородного «De admmistrando imperio» (подлинное греческое название его неизвестно) мы встречаем замечательно яркий и красочный рассказ о плавании русских однодеревок (моноксилов) по Днепру в Византию.

    С наступлением ноября князь «со всеми руссами» выходит из Киева и отправляется в полюдье в земли подвласт­ных славянских племен, платящих ему дань. Всю зиму они про­водят в полюдье, а в апреле, когда растает лед на Днепре, воз­вращаются в Киев. В глухих дремучих лесах данники-славяне в течение зимы рубят огромные деревья и, наспех их обстругав, опускают на воду. С наступлением весны такие примитивные лодки однодеревки спускаются к Днепру. У Киева славяне при­стают со своими челнами к берегу и продают их русам.  Грубо обработанная колода обшивается бортами, оснащается веслами, уключинами, мачтами, и вот она уже готова в далекий путь. В нее грузится все, что добыто в течение зимнего полюдья пу­тем сбора дани, поборов, грабежа и торговли: ценные меха, шкуры, мед, воск и рабы. В июне русы двигаются вниз по те­чению Днепра, некоторое время поджидают у Витичева отстав­ших, а через два-три дня пускаются всем караваном в далекое путешествие. Они проходят пороги, где часто поджидают рус­ских купцов алчные и воинственные печенеги, и особенно опас­ными в этом отношении считаются Неясыть и Крарийская пе­реправа. Приходится выходить на берег, оставляя вещи в одно­деревках и, осторожно прощупывая ногами дно, толкать лодьи шестами. У Неясыти к тому же приходится часть людей выделять для охраны каравана от внезапного налета хищных кочев­ников-печенегов. Но вот тяжелый путь через пороги остается позади. Показался остров святого Георгия. Здесь русы делают остановку и у огромного многовекового дуба совершают жертво­приношения. Еще немного — и на горизонте, в Днепровских ли­манах, появляется остров святого Эвферия (Березань). Тут русы отдыхают два-три дня и готовят свои лодьи для морского путешествия, оснащают их мачтами, реями и парусами, и... снова в путь. Идут морем, держась берегов, делая остановки у Дне­стра, Белой и в других местах. До самой Селины их пресле­дуют идущие по берегу печенеги, выжидающие добычу. Но вот русы проходят Дичин и «достигают области Месимврии; здесь оканчивается их многострадальное, страшное, трудное и тяжелое плавание». ' Впереди плещут голубые воды «Суда» и сверкают белые здания Константинополя. Здесь уже начинался торг. От­сюда русские купцы привозили золотые и серебряные вещи, до­рогие ткани («паволоки»), фрукты, вина, пряности, стеклянные изделия, «сосуды разноличные» и «всяко узорочье»: украше­ния, изделия из эмали и т. д. Здесь они продавали меха, воск, мед и рабов. Для торговли рабами в Константинополе имелся особый рынок, «идеже рустии купци приходяще челядь про­дают». 2 Об этой торговле Руси много и подробно говорят неко­торые еврейские источники XI и XII вв.3

    Русские купцы торговали и с Византийским Крымом. С устья Днепра русские суда поворачивали на Херсонес (Корсунь). Зна­чение торговли с Корсунем столь велико, что термин «корсун-ский» на Руси стал синонимом всего заморского, дорогого, изящ­ного, редкого. Здесь же, у устья Днепра, еще в X в. было ка­кое-то поселение русских воинов-купцов, откуда они ходили в Константинополь и Корсунь, зимовали, занимались промыс­лами и сталкивались с корсунцами (херсонеситами). Из этого поселения выросло Олешье XI—XII вв., где останавливались купцы — «гречники».

    Значение торговли для развития мореходства на Руси трудно переоценить. Купцы-русы арабских писателей по Волге ездили в Булгары и Итиль, в «море» «Джурджана». Купцы-русы, по сви­детельству Вениамина Тудельского, пробирались в Александрию, в Северную Африку, Блааланд скандинавских саг, где бились плечом к плечу русские и норманны русского отряда, послан­ного Владимиром на помощь византийским императорам; а Ма-суди говорит об одном русском племени, которое торговало «с Андалус», т. е. той самой Андалузией в Испании, куда во вре­мена Святослава, по свидетельству Иби-Хаукаля, разгромив ха­зарскую столицу Итиль, направился отряд русов. 4

    Все эти торговые поездки и военные походы могли быть предприняты лишь по морям. Так складывался и приобретал все большее и большее значение на начальных этапах истории древ­ней Руси великий водный путь «из варяг в греки», важнейшая торговая артерия Руси и в X и в XI вв.

    Это был путь мирной торговли, путешествий «слов» и «гостей», поездок «воев», отправлявшихся на службу к импера­тору и сражавшихся в рядах византийского войска и в командах византийских кораблей на Крите и в Сицилии, у стен Бари и Хризополя, путь морских походов и набегов. Этим путем ездила в Царьград и княгиня Ольга.

    В нашей летописи и крещение Ольги, и путешествие ее в Константинополь обросло легендой. Но о крещении Ольги и путешествии ее в Константинополь, кроме летописи, говорят византийские источники: Скилица (в компиляции Кедрина), Зонара, Константин Багрянородный, немецкие хроники («Продол­жатель Регинона», Гильденгаймская, Отенбургская, Кведлин-бургская, Ламберт, Титмар Мерзебургский, Analista Saxo) и, наконец, русские «похвалы» (Иаков Мних) и «жития» («Обыч­ное Житие», «Проложное Житие» Владимира, «Проложное Житие» Ольги).

    Нас не может сейчас интересовать вопрос о принятии Ольгой христианства, и все, что связано с этой проблемой, я опускаю и отбираю лишь то, что относится к ее поездке в Царьград.

    Ольга прибыла в Царьград летом или в начале осени 957 г. Целью ее поездки едва ли было только официальное принятие христианства, как об этом сообщает наша летопись. Повидимому, речь шла об изменении в пользу Руси условий торговли с Визан­тией, предусмотренных договором Игоря 944 г., неблагоприят­ным для русских купцов. Не случайно в составе посольства Ольги упоминаются 42 купца, что, быть может, указывает также на то, что для своей поездки Ольга использовала обычный тор­говый караван, направлявшийся из Киева в Византию.

    Помимо этой, посольство Ольги преследовало и другие цели, а именно — заключение какого-то соглашения с Византией, причем, невидимому, Русь обязывалась давать «вой в помощь», а Византия должна была учредить христианскую церковь на Руси, что должно было усилить ее связи со странами христиан­ского мира и укрепить ее международное положение. Таким образом, поездка Ольги носила дипломатический характер. .Судя по тому, как Ольга расценила прием, оказанный ей Константи­ном Багрянородным, она ожидала в Константинополе иной, более радушной встречи и иных, более эффективных для Руси и для себя результатов поездки в Царьград.

    Об этом говорит летописное сказание о поездке в Царьград, в котором все время выступает один и тот же мотив — император

    домогается, а «вещая Ольга» дает отпор императору. Ищущей стороной в рассказе летописца, который основывался на народной легенде, все время выступает император, а хитрая Ольга, сохраняя собственное достоинство, умело парируя его домогания, добивается своего.

    Тем не менее стремление Ольги найти в византийском импера­торе союзника для реализации своих планов не увенчалось успехом. Император Константин недооценивал могущества Руси, не представляя себе истинного соотношения сил между Империей и Русью, которое побудит его преемников обращаться к Киев­скому князю за помощью.

    Наш летописец был гораздо ближе к истине. Поездка Ольги в Царьград обросла легендой. Летописная легенда отражает не подробности приема Ольги византийским императором, а реаль­ные силы Руси, которые давали возможность Ольге вести себя в Царьграде во время переговоров с императором так, как об этом говорит летописец. Летопись отражает настроение Ольги, вернувшейся к себе на берега Днепра после поездки в Царьград. Она отчетливо представляла себе, что ее неудача — ошибка византийской дипломатии, и придет пора, когда гордая Византия вынуждена будет обратиться за помощью к Руси, пойдя на уступки, быть может, гораздо большие, нежели те, которых она добивалась.

    Летопись сообщает, что когда, якобы, император послал к Ольге послов и объявил ей, что сам собирается на Русь и просит «вой в помощь», она отвечала: «аще ты, рьци, такоже постоиши у мене в Почайне, яко же аз в Суду, то тогда ти дам». В этих словах сквозит обида оскорбленной Ольги. «Подожди, настоишься и ты у меня на Почайне, как стояла я в Суде»,' говорит она, и эта фраза отражает настроение Ольги после поездки к императору, во всяком случае в той форме, в которой оно отразилось в народном эпосе и попало на страницы «Повести временных лет».

    Повидимому, Ольга прибыла в Константинополь летом, так как купеческий караван ушел из Киева, как всегда, в конце весны или в начале лета. Прибыв к Царьграду, Ольга долго не могла добиться аудиенции и ожидала у стен Царьграда, в Суде (Бос­форе). И только в среду, 9 сентября 957 г., состоялся первый прием «игемона и архонтиссы русов», описанный Константином Багрянородным. Ольгу сопровождала большая свита: ее племянник, не названный, к сожалению, по имени, 8 «приближенных людей», 22 посла русских князей (атгохрюьарк»), 16 «приближен­ных женщин», «люди» Святослава, 18 прислужниц, слуги из свиты послов (апокрисиариев), 2 переводчика, особый переводчик княгини и много различных слуг. Апокрисиарии, т. е. послы русских князей, в свите Ольги, кстати, сами имевшие свою свиту, это, несомненно, те самые «слы» «светлых» и «великих князей», «всякого княжья» Руси, о которых упоминают договоры русских с греками Олега и Игоря.

    Константин Багрянородный дважды принимал у себя во дворце Ольгу и сопровождавших ее лиц, устраивая в ее честь званые обеды и одаривая ценными подарками.

    Когда уехала Ольга и с какими результатами, о чем беседо­вала она с императором, мы не знаем. Но, очевидно, ее поездка не привела к ожидаемым результатам.

    Обращает на себя внимание сам прием Ольги. Хотя Скилица-Кедрин сообщает, что Ольгу принимали с большим почетвм, тем не менее она ожидала иного, и горечь ее разочарования отра­зилась в летописном рассказе. Ольгу принимали и одарили, как послов, очень важных, но все же только послов. В частности, незадолго до приезда Ольги в Константинополь было принято посольство сирийских правителей — Гамданидов. Прием его ничем по сути дела не отличался от приема Ольги за исключе­нием того, что Ольга была избавлена, как «игемона и архонтисса» от поклонов и челобитья императору, которое требова­лось от других послов.

    Это не могло не стать известным Ольге и глубоко ее оскор­било. Обидным было длительное и томительное ожидание первой, а затем и второй аудиенции. Посольство Ольги, по-видимому, не привело ни к каким результатам и в отношении реали­зации тех планов в области расширения торговли Руси с Ви­зантией и улучшения положения русских купцов в Византии, в деле укрепления русско-византийского союза и учреждения христианской церкви на Руси, реализация которых была целью путешествия Ольги в Византию.

    Нет никакого сомнения в том, что бесплодность переговоров Ольги в Константинополе означала опасения со стороны импера­тора дальнейшего укрепления Руси. Этот страх и недоброжела­тельство, так ярко проявившиеся в поведении Константина Багрянородного по отношению к Ольге во время пребывания ее в Царьграде, чреваты были серьезными осложнениями прежде всего для самой Византии. Прошло немного времени, и Византия стала пожинать плоды своей недальновидной политики.

    Итак, миссия Ольги кончилась ничем. И единственным следом ее явилось «Блюдо велико злато служебное Олгы Руской, когда взяла дань (подарки? —В. М.), ходивши ко Царю-

    городу... Во блюде же камень драгий, на том же камени написан Христос; ... у того же блюда всё по верхови жемчюгом учи­нено». ' Это блюдо видел Антоний на рубеже XII и XIII вв. при своем посещении Константинополя.

    Прошло несколько лет. Византия, изнемогавшая в борьбе с арабами, должна была прибегнуть к помощи могущественной Руси, как это она делала не раз.

    Не осталось и следа той недоброжелательности, которая, тщательно скрываемая под маской любезности, так ярко отрази­лась в рассказе нашей летописи.

    В 961 г. император Роман II просил у Ольги дать ему «воев» для организации похода на Крит. Ольга пошла навстречу импе­рии. Помощь была оказана, и между Византией и Русью уста­новились нормальные сношения, сменившие ту натянутость и недоброжелательство, которые характеризовали русско-византий­ские отношения во времена Константина Багрянородного.

    Новым этапом в истории морских походов русских явились войны Святослава.

    Взоры Святослава были обращены на Восток, к Хазарии. Хазария становилась барьером, преграждающим Руси путь на Восток, враждебной силой, пытающейся приостановить процесс объединения под властью киевского князя русских племен, за­тормозить рост русской государственности и отрезать Русь от Волги, Дона и Кавказа.

    Стремительное разрастание Руси, ее неуклонное продвиже­ние на юго-восток, появление русских опорных пунктов в Крыму и на Тамани, походы русских на Закавказье, естественно, вызы­вали сильное беспокойство в Хазарии, где на русского князя смотрели как на узурпатора, захватившего еще недавно им, хаза­рам, принадлежавшую власть над племенами Приднепровья и со­предельных славянских земель, лежавших к востоку от Днепра, племенами, которые еще недавно были данниками кагана, о чем очень хорошо помнили в Хазарии времен Святослава. Хазария становилась все более и более враждебной, и столкновение ее с молодым, но могущественным русским государством, «собирав­шим» под опекой Киева все «славянские языки» Восточной Ев­ропы, было неизбежным. В этой связи большой интерес пред­ставляют анонимные греческие отрывки, носящие в литературе название «Записки греческого (или готского, — В. М.) топарха». В них говорится о том, как жители города Климаты и их «сторон­ники», «не имея никакого понятия о царской милости или не зная

    греческих нравов и любя более всего независимость, будучи соседями сильного царя, обитавшего на север от Истра», решили

    спастись от нападений варваров, опустошавших их страну, при­

    соединением к «царствующему на севере Истра». Они склонили

    к этому и самого автора «Записки», повелителя города и области

    Климаты, который и отправился к своему могучему северному

    соседу. 

    «Царствующий на севере Истра» охотно принял его под свое покровительство, отдал топарху Климаты, присоединив еще целую область, я определил значительные годовые доходы. В «Записке» описываются путешествие на север, переправа через Днепр в условиях холодной зимы, города и поселения низовьев Днепра и прибрежной полосы и их население, нигде, правда, не называемое, но в котором нетрудно усмотреть тех же местных жителей, которые населяли и Климаты.

    Можно считать установленным, что время действия «Записки Готского топарха», судя по астрономическим наблюдениям (при переезде топарха через Днепр Сатурн был в знаке Водолея, что имело место именно в указанное время) — 962—963 гг. Место действия «Записки» — Крым, Черноморское побережье, низовья Днепра. Климаты с прилегающей к ним областью находились в Крыму. «Царствующий на севере Истра», т. е. Дуная, был, несомненно, Святослав, так как для Византии, для грека метро­полии, Русь была, действительно, на севере от Истра, а топарх, по-видимому, именовал своего могущественного соседа так, как называли его в Византии. В варварах, опустошавших независи­мые или почти независимые от Византии города и области, также нетрудно усмотреть хазар, пытавшихся вернуть себе влияние в Крыму.

    Здесь, в Крыму, на севере и востоке полуострова, лежали владения, подвластные киевскому князю.

    Население Климатов и области имело нравы, одинаковые с обычаями, господствующими в землях «царствующего на се­вере Истра». Это — еще одно указание на связи, культурные и бытовые, между коренным населением Тавра и Руси, которые не раз отмечают греческие источники. Старинные связи рус­ских и обитателей Крыма, наличие русских земель и владений в Крыму — все это приводило к естественному тяготению жи­телей Тавра к Руси, что отмечают и византийские и русские источники.

    Изучение «Записки» и связанной с ней литературы дает основание нарисовать такую картину событий в Крыму.

    Жители города Климаты, разоряемые хазарами, заставляют своего топарха обратиться за помощью и покровительством к Святославу, владения которого находятся где-то тут же, не­подалеку, в Крыму.

    Святослав охотно принимает это предложение, так как его влияние в Крыму таким образом еще более усиливается. Этим и объясняются его радушие и щедрость по отношению к то-парху.

    Таким образом, готовясь к борьбе с Хазарией, усилившей свою активность в Крыму, в непосредственной близости к его таврическим владениям, Святослав прежде всего заручается поддержкой тяготеющего к Руси местного населения, которое он берет под свое покровительство. Так подготовлялась война с Хазарией.1

    И когда, в 964 г., Святослав «Иде на Оку реку и на Волгу», то главной его задачей был удар по Хазарии и только попутно, продолжая традиционную политику подчинения Киеву славянских племен, он «налезе Вятичи». И «рече Вятичем» Святослав: «Кому дань даете?» Они же реша: «Козаром по щьлягу от рада даем». Это был поход «сквозь вятичи», имев­ший целью пробиться на Волгу и вступить на территорию собственно Хазарии и только. Повидимому, Святослав не за­держивался в Вятичской земле и не возвращался в Киев, отло­жив дело освоения Вятичской земли и обложения ее населения данью на более позднее время, когда закончится война с хаза­рами. Вот поэтому-то уже в следующем, 965 г., Святослав «Иде... на Козары». «Слышавшие же Козари, изидоша противу с князем своим Каганом, и съступишася битися, и бывши брани, одоле Святослав Козаром, и град их Белу Вежю взя. И Ясы победи и Касогы». 2

    Так рассказывает о походе Святослава на хазар «Повесть временных лет», датируя разгром хазарского кагана 965 г. Ле­тописный рассказ дает основания предполагать, что военные действия развернулись где-то в районе низовья Дона и на Северном Кавказе. Здесь стоял Саркел, и жили в степях и предгорьях Кавказа ясы и касоги (черкесы, которых их соседи, осетины, и теперь называют «касаг»). Ясы жили и в степях Подонья. О походе русских на Хазарию во времена Свято­слава говорит и арабский писатель X в. Ибн-Хаукаль. В своей «Книге путей и государств» (977—978 гг.), рассказывая о го­роде Булгар (Великие Булгары), он сообщает, что «.. .Русы ограбили его, Хазран (торговая часть Итиля, — В. М.), Итиль и Самандар (Семендер) в 358 (969) году и отправились тот­час в Рум и Андалус». Далее говорится о торговле русов

     «в Булгаре прежде чем они разрушили его в 358 году». И, на­конец, рассказ Ибн-Хаукаля заканчивается тем, что он повест­вует о дальнейших судьбах народов Поволжья, подвергшихся нападению русов. «Русы напали на всё это, разрушили всё, что было по реке Итиль, принадлежавшее Хазарам, Булгарам и Буртасам, и овладели им. Жители Итиля же убежали на остров Баб-аль-Абваб, а часть их живет на острове Сиа-Ку в страхе».1

    Таким образом, если летопись датирует поход Святослава на Хазарию 965 г. и локализует действия его дружин Подоньем и Северным Кавказом, то Ибн-Хаукаль говорит о походе русов во времена Святослава на болгар, буртасов и хазар и районом действия русских отрядов считает огромную террито­рию от Камы до Семендера.

    Для решения вопроса о том, как согласовать сообщение летописи с рассказом Ибн-Хаукаля, чтобы установить, были ли русские дружины Святослава теми же самыми русами, о кото­рых говорит этот великий путешественник по землям мусуль­манского Востока, важно узнать, был ли сам Ибн-Хаукаль на Волге, притом после 969 г. или вплоть до написания им своей «Книги путей и государств» (977—978 гг.) он знал о походе русов только по рассказам джурджанцев.

    Можно полагать, что второе предположение более вероятно. Только одно место в рассказе Ибн-Хаукаля говорит, казалось бы, за то, что он сам побывал в бассейне Волги. Говоря о краткости летних ночей, он замечает: «Я был свидетелем того, что указывает на правдивость такой веши, когда я был поблизости от их страны...». Но в сочетании Ибн-Хаукаля встречаются не раз места, где из источников выписываются рассказы в первом лице без указания того, что это говорит именно источник, а не автор. Кроме того, остается неизвест­ным, — было ли это путешествие, даже если предположить, что оно действительно имело место, до или после 969 г. Та­ким образом, мы, отнюдь, не должны считать, что 358 г. гиджры (ноябрь 968 г. — ноябрь 969 г.) был именно годом нашествия русов. Скорее всего это был год, когда Ибн-Хау­каль, находившийся в Джурджане, узнал, со слов местных жи­телей и беглецов из Хазарии, о недавнем нападении русов.

    Об этих беглецах из Поволжья сообщает Ибн-Хаукаль: «В это наше время не осталось ничего ни от болгар, ни от буртасов, ни от хазар. Дело в том, что на всех них произвели нашествие русы и отняли у них все эти области, которые и перешли во власть их (русов); кто спасся от их руки, те рассе-

    лились по соседним областям, желая находиться вблизи своей страны и надеясь заключить с ними договор и вернуться под их владычество».1

    Между нашествием русов и рассказом о нем джурджанцев, записанным Ибн-Хаукалем, прошло несколько лет. Беглецы из Итиля и Семендера, разрушенных русскими воинами, уже не­которое время жили на островах Баб-аль-Абваб (быть может, остров Чечен) и Сиа-Ку («остров Сиях-Кух»), то есть на полу­острове Мангышлак,2 примирившись с мыслью, что бывшие владения кагана останутся под властью русских, и хотели за­ключить с русами договор и вернуться в родные края для того, чтобы остаться там жить уже под иноземной властью. Вот, на­верное, рассказы этих беглецов в переделке джурджанцев и послужили основой для рассказа Ибн-Хаукаля.

    Что же касается его сообщения о том, что русы тотчас же отправились в «Рум и Андалус», то это место в рассказе Ибн-Хаукаля заслуживает внимания.

    На первый взгляд покажется невероятным морской поход русов в далекую Андалузию.

    Надо было пройти Босфор и Мраморное море, Дарданеллы и Эгейское море, переплыть Средиземное море, пройти между Европой и Африкой, плывя водами Гибралтарского пролива.

    Но современники были иного мнения о мореходных каче­ствах русских.

    Масуди, сообщая о нападении язычников на Андалузию («Андалус»), Испанию, писал, приводя различные взгляды на этническую принадлежность этих язычников:

    «Я же думаю ... что этот народ — Русы, ибо никто, кроме них, не плавает по этому [Черному] морю, соединяющемуся с морем Укиянус [океаном1]». 3

    Недаром арабские источники связывают с русскими нападе­ния и на Севилью в 844 году, о чем писал вскоре после 890 года под свежим впечатлением первого русского похода на Закавказье, Ахмед-аль-Якуб-ал-Кетиб, и на Сан-Яго-де-Ком-постелла и другие города и области Испании весной 970 и ле­том 971 г.4

    Для арабских писателей русские — искусные и смелые море­ходы и появление их в отдаленных от Руси уголках христиан­ского и мусульманского мира ни у кого не вызывает удивления.

    Поэтому не только морские походы русских, но и других наро­дов, арабы связывают с русами и считают этих последних ини­циаторами и организаторами многих смелых военно-морских предприятий.

    Если мы обратимся к будущему, то следует напомнить, что «дубы» н «чайки» запорожцев, мало чем отличавшиеся от лодий их далеких предков, русских IX—X вв., плавали в водах не только Черного моря, но и в водах Балтийского моря, швед­ских шхерах, у Дюнкерка, участвовали во взятии Сарагоссы в Испании, а русские поморы и казаки землепроходцы, следуя традициям пращуров, совершали героические плавания по водам Баренцова и Белого морей, Ледовитого и Тихого океанов, Бе­рингова пролива и побережья Шпицбергена.

    Поэтому я считаю вполне возможным появление русских СЗ'ДОБ и у берегов далекой Испании в X в.

    Действительно, взятие русскими Итиля и Семендера от­нюдь не было просто налетом вольницы. Русы пытались обосно­ваться в завоеванных ими землях надолго, навсегда и считали покоренные края своей землей подобно тому, как позднее Свято­слав считал «своей» землей края, добытые им мечом, отвоеван­ные им в тяжелой борьбе «города по Дунаю».

    Мы видели, что поход русов на Бердаа 944 г., поход на Волгу и на Кавказ в 60-х гг. X в., войны Святослава на Дунае и Балканах — все это звенья одной и той же цепи, которые от­ражают «стремительное разрастание империи Рюриковичей» (К. Маркс). Русские стремились укрепиться на Востоке, захва­тить здесь земли, распространить на них свою государствен­ность. Беглецы из Итиля и Семендера прекрасно понимали, что русских не прогонишь, что они прочно закрепились на за­воеванной территории, и единственной своей целью ставили за­ключение соглашения с ними для того, чтобы вернуться в род­ные края и там уже жить под властью русских, которые, на­верное, предоставляли им возможность нормально жить и за­ниматься своим делом, как это было в Бердаа в 944 г. Во всяком случае беглецы были исполнены надежды на то, что это удастся, и оставались жить поблизости от своих, разгромлен­ных и захваченных городов. На это у них, по-видимому, были какие-то основания. И их надежды оправдались. Беглецы вер­нулись к себе домой, так как русы ушли, но отнюдь не под чьим-либо давлением. Они действительно «отправились тот­час в Рум», т е. в Византию. Внимание Святослава привлекли другие дела. Перед ним встали другие, несравненно более грандиозные задачи. Обстановка была благоприятная, и со всем присущим ему пылом и энергией он принялся за их реа­лизацию.

    Вот этот-то поход «в Рум» и отразил в своем рассказе Ибн-Хаукаль.1

    Задача на Востоке была решена — Хазария 'уже никогда не смогла оправиться от нанесенного ей Русью удара.

    Но такого рода трактовка вопроса не исключает возмож­ности перехода части русских судов в Черное море, откуда они могли отправиться и далеко на Запад, в Испанию, в Андалузию и, как это уже указывалось, такого рода далекий поход рус­ских мореходов современники-арабы считали совершенно есте­ственным. Русские отряды с конца X в. будут не редкостью в Мраморном, Эгейском и Средиземном морях. Но об этом ниже.

    Поход Святослава «в Рум», г. е. на Византию был обусло­влен не только обычной тягой к Царьграду, но и стремлением к созданию могущественной державы на Дунае, к превраще­нию Руси в сильнейшую черноморскую державу.

    Карл Маркс называет эту тенденцию Святослава «тради­ционной политикой России».2

    М. Д. Приселков полагает, что поводом к грандиозным балканским войнам Святослава явилась борьба Византии, Руси и Болгарии за Крым, в частности, за «хазарское наслед­ство» в Крыму.3

    Карамзин называл болгарскую политику Руси «безрассудным намерением Святослава». При этом он считал, что утвер­ждение власти киевского князя в Болгарии было невозможно за дальностью расстояния и иноплеменным составом насе­ления.

    Вряд ли с этим можно согласиться, так как на берегах Дуная, Прута и Серета в те времена не было ни молдаван, ни валахов, а стояли русские поселения, незаметно, за Дунаем, переходившие в болгарские.

    Печенеги отделяли Киев от «городов по Дунаю» в X в. так же, как половцы в XII в., что не мешало и Мономаху, и Ивану Берладнику, и Ярославу Осмомыслу сажать своих по­садников в «городах подунайских», писать свои грамоты из Берлади и «суды рядить» по Дунаю.

    Половцы были гораздо сильней и опасней печенегов, а между тем, хотя половецкие вежи протянулись по степям, Тмутаракань и Корчев продолжали оставаться землями рус­ских князей и стали, как и все Лукоморье, «землей незнгемой», потерянной лишь в конце XII в.

    Мы не можем и не должны в настоящей работе говорить о войнах Святослава с болгарами и греками, тем более, что этот вопрос был рассмотрен мной в книге «Образование древ­нерусского государства».

    Я хочу коснуться лишь одной стороны вопроса, а именно морского элемента в походе Святослава на Дунай и в располо­женные за ним области. Поход на Болгарию летопись датирует 967, а Иоанн Скилица — августом 968 г. Поход был предпри­нят и сушей, и по морю. Русские появились на Дунае вне­запно, — Святослав сумел сохранить глубочайшую тайну.

    Болгары не раз предупреждали Византию о походах рус­ских и, с целью предохранения и своих и византийских при­брежных городов от нападения русских, держали приморскую стражу. Направляясь на Византию в лодьях, русские обычно держались берега и проходили мимо Селины, устья Дуная, Конола, Варны, Дичина и других мест Болгарии. Так ходили русские в Византию и для торговли и для войны. На этот раз русские вошли в Дунай незамеченными.

    Узнав о том, что Святослав уже на Дунае, болгарский царь Петр бросил против русских свое тридцатитысячное войско. Святославу пришлось решать трудную задачу — высадить с судов воинов своего авангарда в тот момент, когда берег был занят болгарскими воинами, и дать им бой. Русские с честью вышли из затруднительного положения. Они быстро сошли с судов, построились, как обычно, «стеной», в несколько рядов и, укрываясь от вражеских стрел, мечей и ножей своими длин­ными, до самых ног, щитами, обнажив мечи, вступили в битву с болгарами «и начали поражать их без всякой пощады» (Лев Диакон). Стремительность удара храбрых русских воинов обес­печила за ними поле битвы. Болгары не выдержали первого же удара русских и обратились в бегство. Отступившее бол­гарское войско заперлось в Доростоле (Дристре).

    Узнав о поражении своего войска, болгарский царь Петр заболел и вскоре умер.

    Битва на берегу Дуная при высадке с судов русских воинов была началом разгрома Болгарии. В короткий срок почти вся Восточная Болгария была завоевана русскими и подчинена Святославу. «Одоле Святослав Болгаром, и взя город 80 по Дунаеви, и седе княжа ту в Переяславци, емля дань на? Грьцех», — сообщает летопись. Об этих 80 городах (цифра, быть может, неточная), завоеванных Святославом в Болгарии, сто­летия спустя еще помнили на Руси, и в списке русских горо­дов, «дальних и ближних», помещенном в Воскресенской лето­писи, упоминаются многие из них (Видицов, Мдин, Трънов, Дрествин, Дичин, Килия, Новое Село, Аколятря, Карна, Ка-

    варна).1 Знают об этих городах Карне, Каварне, Килии, Аколятре и Дрествине (Koavsa,    Kapvapa,   KsHia,    ГоеАкгуря,    Д/t отра )   и   Акты   Константинопольского   патриарха   XIV в.,   где они выступают и не болгарскими и не византийскими, следова­тельно, русскими.  Но об этом подробнее ниже.

    Сам Святослав обосновался в Переяславце (Малой Пре-славе), на южном рукаве Дуная, у впадения в море. Это была «середа земли» его, «яко ту вся благая сходятся: от грек злато, паволоки, вина и овощеве разноличные, из Чех же, из Угорь сребро и комони, из Руси же скора и воск, мед и челядь».3

    Здесь он «имал дань» с Византии, т. е. получил, очевидно, обещанное Никифором Фокой .вознаграждение. Святослав стре­мился остаться в Болгарии.

    Вскоре началась война с греками. Новый византийский импе­ратор Иоанн Цимисхий начал с того, что направил на Дунай флотилию в 300 судов, «чтобы скифам, обращенным в бегство, нельзя было уплыть в свое отечество, к Киммерийскому Боспору» (Лев Диакон).

    Эпопея великих битв Святослава на Дунае свидетельствует о том, что своей флотилии русский князь придавал очень боль­шое значение.

    Когда на Дунае показались «огненные корабли» греков, по приказу Святослава русские «немедленно собрали все свои лодьи» (Лев Диакон) и поставили их на берегу Дуная, у город­ской стены Доростола. Греки не отважились проникнуть вслед за ними и дать им бой, несмотря на то, что располагали «гре­ческим огнем», и остались выжидать, блокировав Доростол со стороны реки и отрезав путь отступления русским.

    Но блокировать полностью русский флот не удалось. Искус­ные русские воины-мореходы предпринимали вылазки и добы­вали продукты питания для осажденного в Доростоле русского воинства.

    Однажды темной, безлунной, дождливой ночью двухтысяч­ный отряд русских воинов совершил необычайно дерзкую вы­лазку на лодьях. «Собравши откуда каждый мог хлеба, пшена и прочие питательные продукты для жизни, они по реке на челноках ввозят все в Доростол. Во время обратного плаванья, увидя на берегу реки немало слуг и солдат, тех, которые поили лошадей, и других, кормивших лошадей, а некоторых пришедших

    за дровами, выйдя из своих судов, без шума и неожиданно нападают на них, многих убивают, а остальных заставляют рассеяться в соседних чащах, затем вступают в свои челны и, напутствуемые попутным ветром, несутся к Доростолу.

    Узнавши об этом, царь впадает в страшный гнев и обвиняет начальников флота в сильном преступлении, что они не узнали об отплытии варваров из Доростола. Угрожал он им и смертью, если еще случится что-либо подобное».'

    Военные действия в последующее время развернулись на суше.

    Но настал час, и снова встал вопрос о флотилии. Положе­ние осажденных русских стало очень затруднительным. Из 22 000, оставшихся в живых, лишь половина сохранила боеспо­собность. Другая половина вследствие голода, болезней и ра­нений вышла из строя и принимать участие в битвах не могла. Голод принимал угрожающие размеры. Помощи ждать было неоткуда. Греческие «огненосные» суда отрезали пути отхода по Дунаю. 21 июля Святослав созвал совет, «коментон» (Лев Диа­кон). Собравшимся на военный совет начальникам, «доброиме-нитым» «кметам» (советникам, руководящей знати, вождям русских «воев») Святослав охарактеризовал положение и поста­вил перед ними вопрос: «что делать?». Одни советовали тихо, в глухую ночь, сесть на суда, незаметно пробраться через цепь «огненных» судов греков и уйти на Русь, ибо дальнейшее сопро­тивление становится невозможным. Другие предлагали заклю­чить с императором соглашение и таким образом спасти остатки войска, так как прорваться через греческую флотилию не удастся, и русские суда будут сожжены «текучим огнем».

    Из обсуждения следует, какую роль играли суда в боевых действиях воинства Святослава. Видимо, у русских было немало лодий,2 если они полагали возможным посадить все воинство на свои суда.

    На заходе солнца 22 июля грянула последняя битва «ски­фов с римлянами». Одиннадцатитысячный русский отряд муже­ственно сражался с превосходящим его численностью противни­ком, но внезапно поднявшийся сильный ветер понес прямо в лицо русским тучи пыли и песка, ослепляя их и затрудняя дыхание.

    Натиск русских ослабел. В этот же момент, на них, окружая с флангов, напала греческая конница. Святослав начал отходить,

    'Иоанн Скилица. Цит. перевод Д. А. Рабинович. Полного из­данного на русском языке перевода Иоанна Скилицы до сих пор нет.

    2 Я принимаю написание лодья, а не ладья, так как такого рода термин чаще встречается в древнерусских источниках и именно в этой форме он вошел в шведский и финский языки и отразился также в современном русском языке в написании слова лодка.

    и вскоре ворота Доростола закрылись за последним русским воином. Кончилась решающая битва. Святослав не победил, но он не был и побежденным. Но что делать дальше? Ночью Свя­тослав принял решение начать переговоры с Цимисхием. Он очищал Доростол, уходил из Болгарии, отсылал пленных греков императору и возвращался на Русь. Император же обязывался дать ему беспрепятственно выйти по Дунаю в море и возобновить старый договор. Цимисхий охотно согласился, утвердил условия мира и выдал русским по две меры (медимна) хлеба на каждого из 22 000 воинов. К Святославу явились послы Цимисхия.

    Обстоятельства и условия переговоров Святослава с Иоан­ном Цимисхием заставляют еще раз высказать мысль, что по­ход Святослава на Дунай и дальше, в земли болгар и «ромеев», был не столько сухопутным, сколько морским. Войско Свято­слава уходило из Доростола, оставляя этот город грекам, по Ду­наю в море, и преграждали ему путь на Русь во время войны с «ромеями» не пехота и не конница Цимисхия, а флот из 306 «огненосных судов». Следовательно, средством передвижения воинства Святослава были не лошади (кстати, византийские источники единодушно говорят о малочисленности конницы у «скифов»), вернее, не столько лошади, сколько лодьи.

    Поэтому я прихожу к выводу, что до сих пор в нашей исто­рической литературе (в том числе и в моих книгах) морской характер похода Святослава не подчеркивался, а это не соответ­ствует действительности. Воины Святослава шли на Русь в лодьях, что, конечно, не исключает использования другой частью воинства старых сухопутных дорог, ведущих из Придне­провья на Дунай.

    Единственный эпизод из эпопеи Святослава на Дунае, о ко­тором Лев Диакон говорит, как очевидец, опять-таки рисует Святослава не на коне, а в лодье.

    На берег Дуная прибыл Иоанн Цимисхий в пышных одеж­дах и позлащенном вооружении. Его сопровождала многочис­ленная свита, богато одетая, в блестящих доспехах. G того бе­рега Дуная отчалила лодья. «Святослав переезжал реку... и, сидя за веслом, греб наравне с прочими без всякого различия. Видом он был таков: среднего роста, не слишком высок, не слишком мал, с густыми бровями, с голубыми глазами, с плос­ким носом, с бритой бородой и с густыми длинными висящими на верхней губе волосами. Голова у него была совсем голая, но только на одной ее стороне висел локон волос, означающий знат­ность рода, шея толстая, плечи широкие и весь стан довольно стройный. Он казался мрачным и диким. В одном ухе висела У него золотая серьга, украшенная двумя жемчужинами, с ру­бином, посреди их вставленным. Одежда на нем была белая,

    ничем, кроме чистоты, от других не отличная». ' Поговорив не­много с Цимисхием о мире, причем этот разговор Святослав вел сидя на скамье лодьи, он переправился на другой берег. «Та­ким образом кончилась война Римлян с Россами», заключает Лев Диакон.

    И на Русь Святослав отправился морским путем: «ноиде в лодьях к порогом». Святослав не думал складывать оружие. Он прекрасно понимал, что своей неудачей обязан численному превосходству греков и необычайно неблагоприятному стечению обстоятельств. Он говорил: «пойду в Русь и приведу боле дру­жины» и готовился возобновить борьбу.

    Святослав был еще очень опасен, и в Византии знали это. Поэтому, когда он заключил мир с греками и вышел в море, «поиде в лодьях к порогом», Свенельд предупреждал его, ука­зывая на то, что у порогов, как обычно, бродят печенеги, кото­рые попытаются напасть на них и отобрать богатую добычу, которую везли с собой русские воины. А она была велика, так как Святослав «имал» дань и на живых, и на мертвых, заявляя «яко род его возьмет». Святослав не послушался совета воеводы и поднялся в лодьях по Днепру к порогам. Свенельд же, по-видимому, с конной дружиной пошел правобережными степями и благополучно вернулся в Киев, к Ярополку. Как и ожидал Свенельд, печенеги были уже предупреждены греками и болга­рами из Переяславца, что идет Святослав. Дружина русских мала, а «именье много», — говорили их гонцы печенегам. Хищ­ные кочевники вышли к порогам. Пробиться через печенежские орды Святослав не мог и вынужден был зазимовать на Белобережье. Здесь снова русским воинам пришлось страдать от голода. «И бе глад велик, яко по полугривне глава коняча».2

    По весне Святослав вновь «поиде в пороги». Здесь на ма­ленькую русскую дружину, измученную голодной зимовкой, на­пали орды печенежского князя Кури. Святослав был предатель­ски убит.

    Гибель Святослава не могла вынудить Русь отказаться от своих прав черноморской державы.

    «все книги     «к разделу      «содержание      Глав: 7      Главы:  1.  2.  3.  4.  5.  6.  7.





     
    polkaknig@narod.ru ICQ 474-849-132 © 2005-2009 Материалы этого сайта могут быть использованы только со ссылкой на данный сайт.